Глава 2. Часть 1. Пробуждение. Ребилд.

— Неизвестно где.  Первое, что осознал Андрей, очнувшись от послеродового забытья — это запахи. Обоняние поразило множество запахов. И мир пах совсем иначе и как-то объёмно что ли? Здесь воздух был густым, насыщенным, почти осязаемым. В нём смешивались ароматы свежего сена, хвои, древесного дыма, козьего молока и чего-то ещё, неуловимо живого, чему Андрей не мог подобрать названия. И дышалось легче?.. Странное ощущение. Каждый вдох наполнял лёгкие какой-то невероятной свежестью. Словно, он всю прошлую жизнь дышал через противогаз, а теперь его наконец сняли. Второе, что он осознал — это беспомощность. Его тело не слушалось. Вообще. Никаким образом. Он просто лежал на спине, глядя в размытое пятно, похожее на потолок и не мог пошевелить даже мизинцем без натуги. Мышцы отказывались подчиняться командам мозга. Глаза не фокусировались. Когда он попытался издать звук, из горла вырвалось лишь угуканье. «Пиздец», — констатировал он с мрачной иронией, пытаясь сохранить остатки самоконтроля. — «Я теперь тугосеря. Нормас… Магистр Протектората, гроза, блядь, террористов, иномирных захватчиков, сектантов, и прочих — лежит в обосранных пелёнках. Вот это я понимаю, карьерный рост, если я правильно понял! Ох…». А ещё его нещадно плющило… Голова в очередной раз закружилась так сильно, будто он попал под артналёт и его контузило. Тошнота накатывала волнами, сжимая желудок в тугой узел. Руки и ноги тряслись мелкой дрожью. Кожа невыносимо саднила и чесалась, словно его долго держали на морозе, а потом резко занесли в тепло. Холодный пот испариной покрывал его лоб, а сердце неровно колотилось. — Бля… — попытался сказать он, вкладывая в это единственное слово всю свою беспомощность, всю злость на мироздание, на ту Сущность в темноте, на этот новый мир, в котором он оказался голым и беззащитным. Но с его губ сорвалось протяжное мычание: — М‑у-у-у… Он замер, прислушиваясь к собственному голосу, который стал писклявым, жалким и чужим… А где-то рядом послышался женский, звонкий беззлобный и мягкий смех. Андрей с натугой, будто поворачивал чугунное ядро, а не свою голову, развернул взгляд влево. Размытые пятна медленно, мучительно медленно обретали очертания. Три тёплых огонька горящих свечей. Робких, подрагивающих, что выхватывали из полумрака два силуэта. И тут над ним наклонилось лицо. По смутным очертаниям женское. Незнакомое… Затем зрение чуток прояснилось и ему показался взгляд который смотрел прямо на него с любовью. Неприкрытой и такой тёплой, что нутро Андрея дрогнуло. Она что-то сказала. Незнакомые слова текли совершенно иначе: слова были длиннее, гласные — мягче. Её тёплая шершавая ладонь мягко погладила его по голове. Потом она наклонилась ещё ниже и подхватила его сильными, уверенными руками и прижала к груди. И Андрей почувствовал третье — голод. Не обычный голод. Не тот, который можно перетерпеть, стиснув зубы. В одно мгновение на него накатил необузданный, жуткий, первобытный голод. Такой, против которого воля бессильна. Тело действовало само, подчиняясь инстинктам, которые были старше любого разума, старше любой цивилизации, старше самого понятия достоинство. Прогудел природный приказ. В голове завыла иллюзорная аварийная сирена. Разумом Андрей успел только поморщиться от унижения, а рот уже сам нашёл то, что искал. Живот сжался, и в сознание влилась волна тёплого, сладкого спокойствия. «Сущность… а ты умеешь шутить. Причём по-чёрному», — подумал он, и эта мысль была последним связным, что успело оформиться, прежде чем его снова утянуло в дрёму. Остальные недели слились в бесконечный туман из сна, кормления и смены пелёнок. Его острый, тренированный, привыкший анализировать ситуации за доли секунды разум был заперт в теле, которое функционировало на чистых инстинктах. Он спал, когда тело хотело спать. Ел, когда его прикладывали к груди. Плакал, когда что-то причиняло дискомфорт. И он ничего не мог с этим поделать… Ни. Че. Го! Это было хуже, чем плен. Хуже, чем пытки. В плену ты хотя бы можешь сопротивляться. Планировать побег. Искать слабости врага. Держаться за свою волю как за последнюю соломинку. А здесь? Здесь воля была бесполезна от слова совсем. Тело просто не реагировало на команды. Оно жило по собственному расписанию, по программе, заложенной миллионами лет эволюции и продиктованной самой природой. А взрослому сознанию Андрея отводилась роль пассажира. Избитого до кровавых соплей пассажира, которого запинали ногами и утрамбовали локтями в багажник, и которого никто не спрашивал, куда ехать. К концу третьей недели, по его внутренним ощущениям, потому что ни часов, ни календаря, ни даже понимания местной системы отсчёта времени у него не было, Андрей был близок к тому, что его кукуха сейчас съедет с концами, не попрощавшись. Самым мучительным была не физическая беспомощность. К ней можно было приспособиться. Самым мучительным было безделье. Отсутствие задачи. Для человека, который всю сознательную жизнь жил в режиме: боевая задача — успешное выполнение — дом/жена/дети — инструктаж — следующее боевое задание, это было сродни тому, что ему накинули на башку целлофановый пакет и затянули шнур, от чего он стал задыхаться. «Спокойно», — приказал он себе, когда очередной приступ паники начал накатывать с новой силой. Давно забытое ощущение, когда стены и потолок начинают давить, а воздуха никак не хватает. — «Дыши. Глубже! Ты проходил курсы выживания в экстремальных условиях. Ну вот — держи, распишись, ещё одно экстремальное условие». Андрей заставил себя думать рационально. Детское тело развивается стремительно, но нервные связи формируются постепенно. Мышцы укрепляются через использование. Если он будет целенаправленно работать над этим — он сможет ускорить процесс. И он начал работать. Его первой целью стали коротенькие, маленькие, пухленькие ручки. Каждый период бодрствования, а младенцы бодрствуют недолго, Андрей украдкой посвящал попыткам контролировать свои пальцы. Сжать. Разжать. Сжать. Разжать. Снова, снова и снова, пока крошечные пальчики не начинали дрожать от усталости. Это было мучительно медленно. Первые попытки заканчивались ничем — пальцы либо не двигались вообще, либо двигались хаотично, не подчиняясь воле. Но Андрей был упрям. Тупая, непробиваемая, ослиная упрямость — единственное, что осталось от него прежнего в неприкосновенности. Ни мышцы. Ни рефлексы. Ни навыки. Ни даже его скромный запас магии. К концу первой недели он мог осознанно сжимать кулак. К концу второй — разжимать. К концу месяца — хватать предметы. Пелёнки, пальцы новоиспечённых родителей, игрушки из соломы. Зайчика, видавшего виды. Всё, до чего мог дотянуться. Это была его первая победа в этом мире. Маленькая, незаметная для окружающих, но для Андрея — колоссальная. Он снова контролировал хоть что-то. Но Риса замечала. Его мама в этом новом мире, замечала его нездоровую движуху. Когда зрение стало острее, Андрей разглядел её как следует. Невысокая девушка с тёмно-медными волосами, собранными в простой пучок на затылке. Черты лица мягкие, миловидные. Небольшой, чуть вздёрнутый нос. А руки тонюсенькие, однако, жилистые и очень сильные. Её глаза цвета густого мёда, тёплые, внимательные, с тревожными искорками смотрели на него. И рыжевато-медный, пушистый, кошачий хвост, волнительно и нервно бил по стенке его люльки. А маленькие кошачьи уши, торчащие из-за волос, подвижные, чуткие, разворачивающиеся на каждый шорох. Да, новоиспечённая мать Андрея была зверолюдкой, наполовину? Одна четвёртая? Одна восьмая? Андрей понятия не имел, как здесь работает наследственность, и на каком поколении кошачьи уши начинают отваливаться. «Вот и все мои документы, товарищ почтальон, — философски подумал он, когда она протянула к нему свою руку. — Или там лапы ещё были? И усы?.. Ай, неважно. Моя мама кошкодевушка. Ня-а… Нет, у меня конкретно чердак съезжает. Надо побыстрее повзрослеть…». Он ухватился за её палец инстинктивно, но уже с долей контроля. А мама играла с Андреем в гляделки. Андрей невинно хлопал глазами. Хвост Рисы настороженно замер. Взгляд прищурился. Уши развернулись вперёд, к нему. — Ролз, — позвала она мужа. Нет, её голос был негромким, но был с той особенной интонацией, которую Андрей когда-то слышал. Давным давно… Когда ещё сам был ребёнком в прошлой… далёкой жизни. — М?.. — отозвался отец откуда-то из соседней комнаты и показался из-за дверного проёма, отодвинув занавеску из ткани. Ролз был высоким, крепко сложенным мужиком с длинными русыми волосами и карими глазами. Красивое лицо с правильными чертами, широкие плечи, сильные руки, привыкшие к тяжёлой работе. Но главное — уши. Заострённые, но небольшие, аккуратные, едва заметные. Ролз прятал их под волосами, и если не приглядываться — можно и не заметить. Почти человеческие. Почти. Его здешний батька оказался полуэльфом. В первый момент, когда Андрей осознал это, в ушах пронзительно зазвенело и перехватило дыхание. Сердце ухнуло куда-то вниз. Эльфы… В его родном мире они были непримиримыми врагами. Тварями, которых Протекторат уничтожал без пощады и сожалений. А те отвечали жестокостью, да такой, что крышу срывало даже у повидавших. Карательные операции в Индонезии, Бразилии, зачистки племён в Африке. Он сам участвовал, сам видел, как горят их деревни, и сам убивал. И вот теперь его новоиспечённый отец — наполовину плоть от плоти этой поганой мрази, которую он выжигал с лица Земли… «Вдох. Досчитай до четырёх. Выдох. Досчитай до четырёх…», — повторял он дыхательную технику, как мантру. Но Андрея капитально накрыло. Родители переговаривались между собой, от них несло дымом. Но что-то внутри Андрея, какой-то перемкнувший контакт в повреждённой проводке сознания, на долю секунды подменил этот запах. Дым из печи стал каким-то не таким... В нос ударил сгоревший порох. Слышно гвалт крупнокалиберного пулемёта. Рёв двигателя, треск помех и переговоры по радиосвязи. Затем вспышка и Андрей взял на мушку эльфа у кустища. Дистанция - пятьдесят метров. На выдохе нажал на спусковой крючок, приклад лягнул в плечо. А цель, на мгновение исчезнув в огне и дыму, словно ей невидимый кукловод срезал ниточки, сложилась в грязь, как подкошенная. “Не думать об этом. Не сейчас! — отдёрнул себя Андрей. — Раз. Два. Три. Четыре. Вдох. Раз. Два. Три. Четыре. Выдох…”, — повторял он мысленно, но мелкая дрожь всё не стихала. А затем в разуме вспыхнули обугленные остовы домов. Головы жителей на кольях. Отпечатавшиеся выражения мучительной агонии на перекошенных и посиневших лицах людей. Испотрошённый и подвешенный за шею на собственных кишках труп друида-старейшины деревни. Жирная мясистая муха сидевшая на вывалившемся языке мальчика, не старше десяти, деловито потирающая лапки. Этот образ, из всего того ужаса, который Андрей повидал в джунглях, впечатался в память намертво. Муха на языке мёртвого ребёнка, которая тёрла лапки. Тёрла, тёрла, тёрла… Сердце не слушалось. Колотилось где-то в горле, отдавало в виски, в кончики пальцев. Он сжимал свои кулачки так сильно, что ногти впились в маленькие ладошки, оставляя крошечные полумесяцы. Его маленькое слабенькое тельце не умело справляться со стрессом. Адреналин хлынул в кровь, но ему некуда было деться. Руки задрожали. Дыхание сбилось. Но затем чужой голос выдернул его из пучин ненависти и липкого страха. — …Инг… — Ролз наклонился над колыбелью, и Андрей замер, уставившись на отца. Моргнул, смахивая влагу. Муха исчезла. Трупы исчезли. Руины деревни в джунглях оступили. Осталось лицо мужчины с встревоженными карими глазами. Ролз покосился на жену: — Ну и что тут такого? — Инг не сидит спокойно ни минуты, — сказала Риса, а хвост за её спиной нервно дёрнулся. — Может, ему плохо? — Он просто слишком буйный, Риса, — Ролз тепло и успокаивающе улыбнулся ей. — Настоящий воин растёт. Риса облегчённо выдохнула, а её хвост расслабился и начал лениво помахивать туда-сюда, как маятник часов. А Андрей заставлял себя смотреть на этого мужчину и видеть его, а не то, что подсовывала память. Ролз не был похож на обезумевшего шамана из джунглей. Не был похож на хладнокровного воина, развешивающего кишки мирных жителей на деревьях. Он был похож на… обычного мужика. Уставшего, но довольного. Немного рассеянного. Чуточку нелепого — когда в спешке забывал стряхнуть глину с лица и ходил с серым пятном на щеке, а Риса фыркая и хихикая, тёрла ему лицо мокрой тряпкой. Андрей видел это, но не умом. Умом он сомневался и перепроверял. Но чем-то другим. Чем-то, что не описывалось военно-казённым языком. Он видел, как Ролз смотрит на Рису. Мягко, бережно, будто она сделана из чего-то хрупкого и бесконечно ценного. Как Андрей смотрел на свою бусинку в той жизни… Как склоняется над колыбелью. А его голос, обычно низкий и неторопливый, становится совсем тихим, переходя на шёпот. «Он любит тебя. Прими это или сдохни от собственной ненависти. Выбор за тобой». Андрей выбрал первое. Не потому что простил и забыл. А потому, что для того чтобы приспособиться, надо начинать с малого. Принять реальность такой, какой бы горькой она ни была. Но принять это было нелегко. Ещё много ночей Андрей просыпался в холодном поту, и первое, что он видел в темноте — не деревянный потолок, а тлеющие костры под виселицами. И прогорклый запах горелой плоти, который никогда не выветрится из памяти. Никогда… Ролз протянул свою огромную лапищу к лицу и Андрей, повинуясь уже привычному рефлексу, ухватился за его грубый и мозолистый указательный палец. Ролз хмыкнул и аккуратно поводил ладонью вверх-вниз. — Вот видишь? А хватка-то у него какая! Станет хорошим охотником. — Какой охотник, Ролз, ему и месяца ещё нет… — Тем более! Надо начинать готовиться заранее. Риса по-человечески закатила глаза. А её хвост раздражённо мотнулся из стороны в сторону. Ролз негромко засмеялся и, наклонившись, поцеловал жену в висок. Андрей смотрел на них из колыбели, вцепившись в палец отца, и думал. Обычные люди… Ну ладно, разумные. Обычная семья. Устали и переживают. Как миллионы семей до них и после них. Во всех мирах. Он отпустил палец Ролза. Не потому что устал, а потому что впервые за всё время в этом теле почувствовал что-то кроме паники и ненависти. Он почувствовал странное тепло в груди…

— А хрен его знает где. По ощущениям прошёл первый месяц и пошёл второй. Но это не точно.

Ролз был охотником. Андрей это понял, когда зрение позволило видеть дальше, за пределами его нового места жительства. Каждое утро он уходил в лес, забросив за спину лук и затянув колчан со стрелами к поясному ремню. Возвращался к вечеру, иногда с добычей, иногда без. Когда охота была удачной, в доме одуряюще вкусно пахло жареным мясом. Даже у младенца обильно и неконтролируемо текли слюнки. Риса готовила на открытом очаге, и дым смешивался с ароматом трав. Андрей, лёжа в колыбели, жадно втягивал воздух, пытаясь запомнить каждую ноту. «Оленина? Или кабан? Нет, слишком сладковатый запах. Может, местная дичь, которой в моём мире не существует», — размышлял вселенец, сжимая свои маленькие кулачки. Но была у Ролза и другая страсть. В углу двора стоял гончарный круг. Простой, деревянный, явно самодельный. В редкие свободные часы Ролз садился за него и лепил. Горшки, миски, кувшины. Его руки, привыкшие натягивать тетиву и свежевать добычу, двигались над глиной удивительно плавно. Это была его отрада, способ расслабиться после долгих часов на охоте. Из-за чего Андрей залипал на это представление через открытое окно часами после тренировок, пока не проваливался в сладкий сон. Андрей смотрел на этот процесс, и он завораживал его. Моментами он чувствовал странную тоску. А Ролз концентрировался и погружался в работу с головой, и весь мир переставал для него существовать. «Есть в нём что-то… хорошее», — неохотно признавал Андрей. Андрей внимательно вслушивался в разговоры родителей, впитывая каждое слово. Язык был незнакомым. Не русский, не японский, не английский, вообще ни один из языков, которые он когда-либо знал. Фонетика странная и мелодичная. Но детский мозг обладал удивительной пластичностью. Нейронные связи формировались с невероятной скоростью, подстраиваясь под новые звуки и значения. И то, что взрослому лбу далось бы годами упорного труда, ребёнок впитывает играючи. К концу первого месяца Андрей различал не только интонации, но и понимал простые слова. Такие как: мама, папа, кушать, спать, больно. «Ещё полгодика, и я смогу строить предложения, — прикинул он. — Год и буду говорить свободно. Через два научусь читать». Но, ещё не мог говорить, голосовые связки младенца ещё до конца не развиты, но через три месяца это будет возможно. Андрей это прекрасно знал, ещё по прошлой жизни...

*** ____________________________________________________