Глава 2. Часть 2. Плоть от плоти твоя... Ребилд.

***

Сон лопнул, как мыльный пузырь, мгновенно и без следа. Что-то его разбудило. Андрей рывком открыл веки и ощутил, что стал обладать очень чутким слухом. Сначала он решил, что это просто очередной эпизод из прошлой жизни. Кошмар, когда он служил ещё в армии, как попал в плен. И в полусне мозг выдал стандартную реакцию: лежи и не двигайся. Позади послышался далёкий скрип половицы. Андрей моргнул, и сон окончательно рассыпался. Слух уловил женский и еле сдерживаемый стон. Вслед за ним — ещё один, глухой мужской вздох. Кровать, стоящая за тонкой дощатой перегородкой, заскрипела чуть громче и начала покачиваться в медленном, но очень узнаваемом ритме. — О-ох, Ролз… — доносился из-за перегородки приглушённый стон Рисы. — Ещё немного, милая… — пыхтел названый. «Только этого ещё не хватало…» — устало подумал Андрей, воздвигнув очи к небу, то есть к потолку. Его бесил не сам секс. Нет. Он был взрослым мужиком и всё прекрасно понимал. Молодая супружеская пара имеет полное право заниматься тем, чем ей хочется, в собственном доме. Просто в моменты, когда они так громко отдавались сему процессу, они забывали о маленьком нюансе. И будили этот самый маленький нюанс своими стонами. В очередной раз! А он организм молодой, ему нужно расти, качаться и крепко спать. Поэтому, когда стоны стали совсем уж громкими и невыносимыми, Андрей применял тактику ложной тревоги. Он набрал в лёгкие побольше воздуха и выдал такой истошный и захлёбывающийся вопль, что мероприятие по пополнению личного состава семейства мгновенно обрывалось и вселенец расслышал как Ролз, чертыхаясь, грохнулся об пол. Затем топот босых ног, и вот уже взволнованная Риса склоняется над его колыбелью. Её тревожный взгляд заметался по его лицу. Волосы налипли на лоб, рубашка была наспех запахнута, а хвост стоял торчком, верный признак того, что она по-настоящему испугалась. — Инг? Инг, что… что такое, мой хорошенький? — она подхватила его на руки, прижала к себе. Сердце у неё колотилось так, что Андрей чувствовал каждый удар через тонкую ткань. — Животик болит? Или сон плохой приснился? Из-за перегородки, прихрамывая и потирая ушибленное колено, выбрался Ролз. Его волосы были растрёпаны, взгляд ошалелый, штаны натянуты кое-как. А вид у него был такой потерянный и пришибленный, что бывшему магистру стало даже немного стыдно. Но лишь немного. — Что с ним? — Ролз наконец обрёл дар речи. — Не знаю, — Риса покачивала Андрея на руках, и её голос дрожал. — Он просто закричал. Ни с того ни с сего. Андрей, разумеется, уже замолчал. Лежал, удобно устроившись, на руках у матери с абсолютно невинным, ангельским выражением лица. «Не обессудь батька, но вашему сыночке-корзиночке необходим сон, — скосился тот на недовольную морду лица новоиспечённого отца. — Зато в следующий раз будете потише». — Может, животик? — предположил Ролз, осторожно потыкав пальцем Андрею в пузо. — Может… — эхом откликнулась Риса, но в её голосе не было уверенности. Она села на лавку и стала укачивать его, напевая что-то тихое, без слов. Простая мелодия, мягкая и монотонная, похожая на журчание ручья. Её хвост медленно опустился, перестав топорщиться. Уши расслабились и прижались к голове. И чёрт бы побрал это детское тело, Андрей тоже начал отплывать в страну грёз. Не потому что хотел, а потому что организм решил так. Веки тяжелели, а мысли расплывались, теряя чёткость. Он попытался удержаться хотя бы на привычном упрямстве, но природа оказалась в сотни раз сильнее. Липкий сон затянул его быстро, как болотная жижа. В последующие ночи Андрей применял эту тактику ещё трижды. Каждый раз, с безупречным таймингом, в самый ответственный момент, так сказать, хе-хе. И каждый раз, с одинаковым результатом: грохот, чертыхание, топот босых ног, встревоженная мать, виноватый отец. На четвёртый раз Ролз, стоя над колыбелью и глядя на подозрительно быстро успокоившегося сына, задумчиво произнёс: — Дорогая… а тебе не кажется, что он это специально делает? — Ролз… — Ну да, ну да… Ролз нагнулся ближе, прищурился и, словно сам себе не веря, нарочито хмуро пробормотал: — Но ты посмотри на его хитрое личико! — Ладно, иди спи. Я посижу с ним, пока не успокоится. Ролз посмотрел на Андрея. Андрей посмотрел на Ролза. На секунду их взгляды встретились, и в карих глазах отца мелькнуло что-то похожее на подозрение. Не настоящее, конечно. Скорее тень или проблеск. Андрей с оттяжечкой зевнул, широко так, с причмокиванием, и прикрыл глаза. Ролз постоял ещё немного. Хмыкнул и потопал обратно. После этого ночные мероприятия стали заметно тише. Родители научились сдерживать свои вскрики. Проблема была решена, а Андрей сладко спал, ни о чём не парясь. А дни вновь потянулись медленно и были похожи один на другой. Проснуться. Поесть. Потренировать пальцы (уже получалось складывать фигу, и показывать пространству средний палец, что Андрей считал важным психологическим достижением). Послушать радио, то есть воркующих родителей, пытаясь вычленить из потока незнакомых звуков хоть какой-то смысл. Поспать. Проснуться. Поесть. И снова по кругу. Постепенно периоды бодрствования становились длиннее, и Андрей использовал каждую секунду, тренируя шею. Он напрягал тонкие, ещё слабые мышцы шеи, отрывая голову от простыни. Секунда. Две. Пять. Затем лечь обратно. Когда измученное тельце отказывало, он уходил в чертоги разума. Чтобы не дать нейронам заплыть младенческим жирком, он прогонял через сознание массивы данных из прошлой жизни. Лекции. Мануалы. Учебные программы. Всё, что было заложено в память за годы службы и самообразования, а заложено было немало. Протекторат не жалел средств на обучение своих сотрудников, и библиотеки магического пространства, к которым он получил доступ в ранге магистра, содержали больше информации, которые в этом мире могли стоить целых состояний. А может и нет, хрен его знает. Он прогонял в уме курсы по тактической медицине. От остановки кровотечения подручными средствами до полевой хирургии. Лекции о магии. Элементальной, ментальной, исцеляющей, боевой. О магических ремёслах, от алхимии до ритуальной артефакторики. Вспоминал курсы по взрывному делу, по минно-подрывной работе, по радиоэлектронной борьбе. Высчитывал магические уравнения в уме. Сложные, многоступенчатые, с десятками переменных, на середине сбивался и засыпал. Но затем Андрей просыпался, вспоминал и снова считал с самого начала. Потому что мозг, лишённый новых впечатлений, начинал пожирать сам себя. И противоядие здесь лишь одно: наблюдать, замечать, анализировать и думать. Не давать мозгу простаивать.

— Дом, новый добрый дом. По ощущениям середина или конец третьего месяца. На носу четвёртый. Или нет?.. 

Андрей натренировал мелкую моторику и теперь, руки не метались так хаотично. Тренировал шею и вертел ею. Прогонял в уме лекции, формулы, уравнения. Наблюдал за бытом, обстановкой, уровнем технологий, насколько это возможно для существа, чей обзор ограничен стенками плетёной колыбельки конечно. Он всегда знал, что в доме есть кто-то ещё. На подсознательном уровне, слышал иногда тихое, едва уловимое сопение откуда-то справа. Чувствовал, как колыбель чуть вздрагивала, когда кто-то шевелился рядом. Ловил краем мутного, ещё не сфокусированного зрения смутное пятно — что-то маленькое, лежащее по соседству. Но ему было не до этого. Категорически, абсолютно. Всё его внимание, вся воля, все скудные ресурсы этого крошечного организма были брошены на то, чтобы восстановить контроль над телом, над разумом, над ситуацией. Всё остальное — потом. После. Смутное пятно справа существовало где-то на периферии разума, как белый шум, не более. Он даже не задумывался, что это может быть. Мешок с бельём? Запасная подушка? Свёрнутое одеяло? Мало ли что кладут рядом с младенцем. Всё изменилось, когда зрение наконец сдалось под его ослиным напором и начало работать как положено. Мир перестал быть яркой и цветастой жижой из расплывчатых пятен. Контуры приобрели чёткость 4К качества, цвета стали насыщеннее, а детали различимыми. Андрей впервые увидел свой дом таким, какой он есть: бревенчатые стены, напиханный в стыки мох для теплоизоляции, дощатый пол со щелями, закопчённый потолок с паутинкой в левом углу, три оплывших свечных огарка на грубо сколоченной полочке. Лицезрел лицо матери, с веснушками, с прикольными ямочками, когда она тепло улыбалась. Увидел крупные загорелые мощные ручища бати. И однажды обычным утром, ничем не отличающимся от сонма предыдущих, Андрей лежал в колыбели после кормления. Мать ушла куда-то за спину, он слышал её пение, тихое позвякивание посуды и плеск воды. Отец ушёл ещё раньше, до рассвета. В доме было тихо. Желтоватый утренний свет сочился сквозь мутный бычий пузырь на окне. Лёжа на спине, глядя в потолок, он машинально повернул голову направо. И замер. «Какого…», — Андрей моргнул и завис, натолкнувшись на новое обстоятельство, словив синий экран смерти. Рядом с его колыбелью, вплотную стояла вторая. И в ней лежал спящий ребёнок, закутанный в пелёнки, высунув крошечную ручку. Тонкие, коротенькие пальчики были зажаты в расслабленный кулачок. «Как я мог его не заметить? Сколько он тут лежит? С самого начала? Всё это время в метре от меня был ещё один ребёнок, а я даже не…» — он оборвал себя на полуслове. Андрей увидел маленький пушок волос на макушке спящего ребёнка и удивился цвету волос. Зелёный. Нет, не так, яркий изумрудный цвет. Он машинально поднял руку и дотронулся до своей головы и дёрнул пальцами один волосок на своей голове. «И вправду, как у меня. Второй ребёнок с такими же волосами, в колыбели рядом с моей, в доме моих родителей», — мысленно произнёс вселенец, покрутив одинокий волосок пальцами. Брат. Или сестра. Такой логический вывод напрашивался сам собой. Затем Андрей стал замечать, как мать берёт второй спящий свёрток на руки. Осторожно, бережно, с той же нежностью, с которой брала его самого. Как укачивает и нежно щебечет, произнося мягкие, певучие слова на своём непонятном языке. Как кормит, сначала его, потом другого. Или наоборот. Как гладит того по зелёной макушке, с той же улыбкой. Отец, вернувшись с охоты, склоняется над обеими колыбелями — его и соседней и что-то тихо говорит. одинаково, одними и теми же интонациями. Он ловил обрывки разговоров. И в какой-то момент, когда мама, укладывая их обоих, произнесла фразу, в которой прозвучали оба имени вместе, и пазл сложился окончательно. Инг — это что-то вроде сокращения от его здешнего имени. Сильфи — это то самое неожиданное обстоятельство. Девочка из соседней колыбели. Брат и сестра. Момент, который всё изменил, наступил без предупреждения. В тот момент, Андрей, как и всегда, лежал в колыбели после очередной тренировки, устало выравнивая учащённое дыхание. На лбу выступил пот, чувствовалась мелкая дрожь в перенапряжённых мышцах. Риса была на кухне, он слышал, как она в очередной раз напевает что-то, гремя посудой. И вдруг из соседней колыбели раздалось мягкое и вопросительное угуканье. Андрей повернул голову на звук. Сильфи спала. Она лежала на спине, точно так же, как и он. Маленькая, беспомощная, укутанная в пелёнки. Ручки вытянуты вдоль тела, пальчики чуть шевелятся. Ярко зелёный пушок на макушке, примятый с одной стороны, торчащий хохолком с другой, смотрелся забавненько. Андрей скользнул взглядом выше, чисто машинально, чтобы посмотреть на сестру от макушки до пяток. Маленькое и миловидное личико. Крошечный носик. Розоватые щёчки… И — уши… Не кошачьи, как у матери. И не маленькие, аккуратные, едва заметные, как у отца, и те Ролз легко прятал под волосами, и Андрей успел убедить себя, что они почти человеческие. Почти. Эти были другими. Длинные. Торчащие из-за зелёного пушка. Заострённые. С тем характерным изгибом на кончиках, который ни с чем не спутаешь. Ведь он знал эту форму. Знал, потому что видел её сотни раз. На живых — через оптический прицел, за долю секунды до выстрела. На мёртвых, когда их тела бросали в кучи и сжигали. На чёрно-белых фотографиях в папках досье, сделанных через квадрокоптеры с тепловизором. На иллюстрациях в учебниках ксенобиологии, которые он зубрил в учебке Протектората. Не полуэльфийские. Не почти человеческие. Всё-таки какие же генетика и наследственность здесь страшные и мерзкие вещи, работающие по своим законам. Ведь без всяких сомнений, он и его сестра — чистокровные эльфы. Очень медленно Андрей поднял руку и потянулся к собственному уху. Пальцы дрожали, не слушались, но он заставил их двигаться, пока подушечки не коснулись хряща. Он повёл пальцем вверх. По краю. Медленно. Как сапёр ведёт щупом по грунту, но надеясь, что следующий миллиметр будет последним, надеясь что он ошибся в своих мыслях. Хрящ шёл ровно. Гладко. Может, это просто… детская форма? Младенцы ведь… у них всё иначе. Мягче. Незавершённее. Может, это потом выровняется. Может… Но палец нашёл его. Заострённый, вытянутый кончик. Такой же, как у Сильфи. Такой же, как на тех фотографиях. Такой же, как у тех тварей в джунглях. У него полноценные эльфийские уши… Мир Андрея дрогнул и остановился, как стоп-кадр. Звуки внезапно пропали. Мамино пение за перегородкой, потрескивание дров, далёкий птичий щебет — всё оборвалось в один момент. Оглушительная тишина гулко давила на мозги. Пришёл сокрушительный удар изнутри, словно винтовочная пуля вошедшая в бронежилет, вдавливая плиту в грудную клетку. Сначала толчок, секунда пустоты, а потом боль, от которой темнеет в глазах и перехватывает дыхание. Стало сложно дышать, до хрипоты… В ушах пронзительно и тонко зазвенело, а маленькое детское сердечко, ещё не умеющее справляться с нагрузками, ухнуло куда-то вниз, в живот, провалилось сквозь диафрагму и застряло там, судорожно трепыхаясь, как рыба в сети. «Нет… нет-нет-нет. НЕ-Е–Е-Е-ЕТ!», — исступленно прорычал он, не веря в собственные ощущения. — «Сука-а-а-а! Нет! А-а-а-а!». Крыша Андрея с грохотом съехала окончательно. «НЕНАВИЖУ ВАС ВСЕХ! УЁБКИ!», — надрывно заорал Андрей, сжав кулаки до такой степени, что ногти впившись в ладони, пустили кровь. — «Сука-а-а-а! МРАЗИ!». Перед глазами расстелилась мутная пелена. Тело затрясло крупной дрожью. Маленькие лёгкие никак не могли набрать достаточно воздуха. Перед глазами плыло, двоилось, мутилось. Он задыхался всем своим существом, словно само бытие давило на грудную клетку раскалённым прессом. Хотелось расцарапать себе лицо в кровь. А из горла сам собой вырвался рваный, захлёбывающийся младенческий вопль, от которого затряслась колыбель. Слёзы хлынули ручьями. — Инг?! Инг, мальчик мой! — голос Рисы звенел от испуга. Её хвост стоял дыбом, уши прижались к голове, глаза широко раскрыты. Она, с грохотом побросав посуду, оказалась подле его люльки. А Андрей не мог остановиться, просто не мог. Ведь это был срыв с нарезки. Настоящий, неконтролируемый, когда детское тело берёт верх над взрослым сознанием и просто воет. Выплёскивает то, что внутри, единственным доступным способом. Риса прижала его к себе. Крепко, обеими руками, так что её встревоженное сердцебиение передавалось прямо в его грудную клетку. Она покачивала его, быстро, рвано, сама ещё не успокоившись. — Тише, тише, маленький. Мама здесь. Мама рядом. Всё хорошо, всё хорошо, — шептала она, а её голос дрожал. Её хвост метался из стороны в сторону. Одной рукой она ощупывала его — голову, спинку, животик, ища источник боли. Потому что для неё это был просто ребёнок, который вдруг зашёлся криком. Что ещё может подумать мать? — Колики? Может, колики? — бормотала она себе под нос, переворачивая его, прикладывая ладонь к животу. — Нет, живот мягкий. Ушко? Нет… Зубки?.. Андрей ревел навзрыд. Маленькие кулачки колотили по воздуху, по материнскому плечу, не от злости на неё, а просто потому что телу нужно было куда-то деть то, что разрывало его изнутри. Он — эльф. Не полуэльф, как отец. Не зверолюд, как мать. Не хотя бы смесок двух видов. А поганое чистокровное кровожадное чудище с заострёнными длинными ушами. Существо, принадлежащее к расе, которую он — магистр Протектората ненавидел всеми фибрами души. Истреблял. Сжигал заживо. Перерождение. Вот это слово. Не перемещение, не попадание. Перерождение. Новое тело. Новая жизнь. Сущность из тёмного пространства не шутила. Не играла словами. Она имела в виду буквально: ты родишься заново. Другим существом. В другом мире и в ином теле. В эльфийском теле. «А чего ты ожидал, а?!» — рявкнул внутренний голос с интонацией сержанта. — «Что тебя закинут в трёхэтажный особняк с бассейном и обслугой? С человеческой внешностью? Добро пожаловать в новый мир, вот ваш ключ от номера, всё включено с семи до десяти?! Ты согласился на условия. Кушай, не обляпайся!». Слёзы ещё текли, но вопль начал стихать, превращаясь в судорожные рваные всхлипы. Тело устало. Лёгкие горели огнём, а мышцы обмякли. Риса почувствовала, что он затихает, и замедлила покачивание. Перешла на плавные, длинные движения. Её сердцебиение тоже замедлилось. Хвост опустился, перестав метаться. Уши приподнялись, вернувшись в обычное положение. — Вот так, — прошептала она, уткнувшись носом в его макушку. — Вот так, мой хороший. Всё прошло. Мама здесь. Она пахла травами, козьим молоком и ещё чем-то тёплым, неуловимым, что Андрей не мог опознать, но отчего ком в горле становился не меньше, а больше. Потому что это был запах безопасности. Матери, чужой, но которая прижимала его к себе так, будто готова была закрыть собой от всего мира. Андрей закрыл веки. В голове гудело. Дрожь утихла, но злость, и та ослепительная, чёрная, оглушающая ненависть, которые подбросили его как взрывная волна, не ушли, спрятавшись обратно, в те глубины души, из которых вылезли Оставив после себя свинцовую усталость и горечь. — Спи, Инг, — прошептала Риса, укладывая его обратно в колыбель. — Спи, маленький мой. Её рука задержалась на его голове. Пальцы мягко прошлись по зелёным волосам. По ушам привычным материнским жестом. Для неё в этих ушах не было ничего страшного. Ничего ненавистного. Это были уши её сына. Только и всего. Андрей лежал, глядя в потолок, и слушал, как его дыхание выравнивается помимо его воли. Тело засыпало. Сознание сопротивлялось, цеплялось за реальность, пыталось удержаться на поверхности, но детский организм, измотанный стрессом, тянул его вниз. В бездну...

*** ____________________________________________________