Глава 2. Часть 3. Глубокий вдох! Ребилд.

Следующие дни были по-настоящему тяжёлыми. Он — эльф. Эта мысль стояла в сознании как вбитый столб. Не обойти, не объехать, не игнорировать. Каждое утро, просыпаясь, он первым делом трогал кончик уха. Каждое утро руки безошибочно находили ту же ушную раковину, заострённую и длинную. И каждое утро внутри что-то сжималось. Но Андрей был солдатом. А солдат умеет делать одну простую вещь, которая отличает профессионала от любителя: продолжать действовать, когда внутри всё рухнуло. Не героически, не красиво, не с развевающимся знаменем. Просто — продолжать. Дышать. Есть. Тренироваться. Наблюдать. Ставить задачу и выполнять её. Даже если задача — не сойти с ума до сегодняшнего вечера. И он продолжал. Тренировал руки, шею, корпус. Слушал язык, выделяя новые слова. Наблюдал за матерью, за отцом, за бытом. Наблюдал за сестрой-эльфийкой. Андрей заставлял себя смотреть на неё. Намеренно, сознательно, как заставляют себя смотреть на рану, которую нужно обработать. Потому что если отворачиваться, рана загниёт. Сильфи просыпалась, лежала, смотрела вокруг. Иногда угукала. Иногда плакала, и тогда прибегала Риса. Иногда поворачивала голову в сторону Андрея и смотрела на него своими алыми, яркими глазами. И каждый раз Андрей ловил себя на одном и том же. Была привычная, вколоченная тревога при виде эльфийских черт. Но ненависти, той утробной, жгучей, и от которой сводит зубы, не было. Не к ней. Сильфи была слишком маленькой кнопочкой. Слишком беспомощной и слишком… миленькой. Младенец, который сучит ножками, улыбается без причины и засыпает, уткнувшись в собственный кулачок. Ни один инстинкт в мире не позволял Андрею видеть в этом существе угрозу. Но было кое-что другое, гораздо хуже чем ненависть. Страх. Страх, что однажды он посмотрит на неё, подросшую, и увидит не сестру, а мишень. Что рефлекс проснётся не вовремя, как тогда, когда его накрыло при виде Ролза. Что воспоминания накроют в неподходящий момент, и его руки, уже достаточно сильные, сделают то, чего он никогда себе не простит. Этот страх был холодным, рациональным и абсолютно обоснованным. Андрей знал, что с его головой не всё в порядке. Знал ещё в прошлой жизни, знал что в его доме поселился пожизненный сосед, который иногда ведёт себя тихо, а иногда хватает его за горло посреди ночи. И теперь этот замечательный сосед жил в голове младенца. С младенческими нервами. С младенческим контролем эмоций. Со взрослыми воспоминаниями. «Прекрасная комбинация, — мрачно вздохнул Андрей. — Надо начать с контроля. У тебя нет психиатра, целителя-менталиста, нет колёс, нет даже грёбаных сигарет. Есть только твоя башка. Работай с тем, что есть. Дыхательные техники. Ментальные якоря. Всё, чему учили. Адаптируй всё под новые условия». И он работал. Каждый раз, когда при виде ушей Сильфи или Ролза внутри что-то дёргалось, он ловил и фиксировал этот импульс. Дышал. Считал. Переключал внимание на что-то конкретное. Узор трещины на потолке. Количество сучков в бревне стены. Ритм маминого пения. Что угодно, лишь бы перебить рефлекс, пока он не развернулся в полноценное переживание прошлого. Это было адски изматывающе. Но Андрей повторял каждый день. Каждый час своего бодрствования. Но очень, очень постепенно, интервалы между срабатываниями удлинялись. Неделя без приступа. Полторы. Две. Затем повторить. Снова. И снова. И снова. Пока новая правда не перезапишет старую. «Ты выживал в гораздо худших условиях», — напомнил себе Андрей. — «В плену, когда тебя пытали. Когда ты бессонно сидел неделями в окопе, под прилётами, как держал позицию, когда БК было на исходе, когда живот завязывало в узел от голода, а тело дрожало от холода. И что ты? Выдержал. Вспомни тот раз, когда увидел демона. Вот! У тебя нет выбора! Приспособься к этому. Потому что альтернатива — сойти с ума». И к исходу четвёртого месяца Андрей смог смотреть на спящую сестру без того, чтобы внутри что-то дёргалось. Это была его вторая победа в этом мире. Колоссальная… Спустя четыре месяца Андрей смог передвигаться на четвереньках. Это было… освобождение. Относительное, жалкое и унизительное для взрослого. Но освобождение же? После четырёх месяцев неподвижности даже возможность проползти три метра от колыбели до стены ощущалась как марш-бросок на тридцать километров в полной выкладке. Привычка вставать с петухами, видимо, никуда не делась. Андрей просыпался затемно, когда зёв маленького окошка был ещё совершенно чёрным, и лежал, ожидая, пока желтоватый свет обозначит начало нового дня. А молодой организм требовал движения. Мышцы, пусть младенческие, пусть слабые, требовали движения, да и ему самому хотелось подвигаться. Едва первый свет проник в помещение, Андрей решился. Осторожно, стараясь не шуметь, он перевалился через бортик колыбели и мягко шлёпнулся на пол. Замер. Прислушался. Из-за перегородки слышалось ровное дыхание матери и едва уловимый храп отца. Сильфи в соседней колыбели посапывала. Никто не проснулся. «Пошёл», — скомандовал себе Андрей и пополз. Колени тут же загудели, от непривычки. Ладони упирались в деревянный пол, грубый, неровный, с торчащими щепками. Одна впилась в основание большого пальца, и Андрей сжал зубы, проглотив шипение. Полз медленно, методично. «Не ломись вперёд, лось, осмотрись, оцени обстановку», — мысленно произнёс он. Помещение было маленьким. Даже меньше, чем он предполагал из колыбели. Три комнаты и печь — всё, что составляло этот дом. Первая комната, та, в которой он спал, была экстренно переоборудована под детскую. Две колыбели, плетёные, с невысокими бортиками. Деревянная тумба в углу, грубо сколоченная. Пара табуретов со плетёной спинкой. Вторая комната эрзац-гостиная, она же кухня, она же спальня родителей. Стол на четырёх массивных ножках, две лавки, печь в углу. На печи — закопчённый чугунок. Или не чугунок. Что-то тяжёлое и чёрное, глиняное. На полках — утварь. Горшки, миски, кувшины, часть, явно работы Ролза, а другая покупная или обменная. Деревянные ложки, черпак, несколько ножей разной длины. Один, самый большой, с костяной рукоятью и развитой гардой, явно охотничий. Ничего металлического, исключая ножи и инструментов: мотыги, топоры, вилы, тесло. Ни стекла. Ни бумаги. Ни ткани промышленного производства. «Средневековье», — вынес предварительный вердикт Андрей, подползая к окну. — «Или что-то сопоставимое. Уровень технологий — доиндустриальный, тут без вариантов». То самое маленькое окошко, обтянутое бычьим пузырём. Андрей подтянулся на подоконнике, упираясь ладонями в шершавое дерево. Руки дрожали от напряжения. Через мутную, зернистую плёнку пузыря мир снаружи виделся размытым, как через дешёвый бинокль с разбитой линзой. Но общая картина считывалась. Много зелени. Трава, кусты, деревья. Просёлочная тропа, утоптанная десятками ног. Забор — низкий, из жердей утыканных вертикально вдоль периметра. За забором — поле? Или пастбище, потому что вдалеке маячило что-то крупное и рогатое. А дальше проглядывался лес. Шедший вдоль горизонта сплошной стеной. Тёмный, густой, неприветливый даже на расстоянии. Ни телефонных столбов, ни проводов, ни антенн, ни дорог с покрытием. Ни дыма от промышленных труб на горизонте. Ни единого признака цивилизации выше аграрной. Сельская местность. «Обычный домик в деревне, — резюмировал Андрей, опускаясь обратно на четвереньки и давая передышку дрожащим рукам. — Небогатый, но и не нищий. Есть печь. Есть утварь — значит, есть ремесло и торговля. Окна обтянуты пузырём, а не застеклены — значит, стекло либо дорогое, либо недоступно. Мебель простая, но добротная. Среднее крестьянское хозяйство. Или охотничье, учитывая профиль батьки». Андрей заглянул в третью комнату, крошечную, больше похожую на кладовку. Связки трав под потолком, какие-то мешки, глиняные горшки с крышками, перевязанными верёвкой. Сушёные грибы, мёд, что-то кислое. Запасы. Значит, семья думает наперёд. Хороший знак. Он пополз обратно, к колыбели. По дороге остановился у печи. Она была тёплой, даже через протянутую ладонь чувствовалось остаточное тепло от ночной протопки. Массивная, глинобитная, с широким зёвом. Рядом лежит горка дров, аккуратно сложенная у стены. Берёза? Что-то похожее. На вид кора светлая . Андрей подтянулся поближе и, взяв небольшое полено в руки, принюхался. В то же мгновение в ноздри ударил сочный, свежий, сладковатый и знакомый до боли аромат. Он ловил себя на том, что мозг, изголодавшийся по работе, жадно набрасывался на каждую крупицу информации, которая каталогизировались, укладывались в формирующуюся картину мира. Это помогало. Это давало иллюзию контроля. А это иногда всё, что нужно. Вот его разведка и провалилась. Ведь он не услышал, как проснулась Риса. Не услышал, как подошла сзади. Только почувствовал, как сильные руки подхватили его, застав врасплох, и мир закрутился и вот он уже снова в колыбели. Рядом с посапывающей Сильфи. Риса стояла над ним, скрестив руки на груди, а её хвост подёргивался и виднелся за спиной самым кончиком. — Инг, — она произнесла его имя тем самым тоном, который не требует перевода ни на одном языке. Тоном матери, обнаружившей ребёнка не там, где его оставила. Андрей невинно хлопнул глазами. — Весь в отца, — фыркнула она, поправляя тому одеялко. «Разведка провалена, но уже хоть что-то, — подвёл итог Андрей, устраиваясь поудобнее. — Надо будет повторить при случае». Вздохнув, она покачала головой и ушла обратно. Ролз, когда узнал о вылазках, Андрей слышал, как Риса рассказывала ему тем вечером, расхохотался. Негромко, чтобы не разбудить детей, но Андрей расслышал. Рядом зашевелилась Сильфи и повернула голову. Посмотрела на него рубиновыми, блестящими в утреннем свете, как драгоценные камни, глазами. И радостно улыбнулась беззубым ртом, просто так, без причины. Просто потому что он был рядом с ней. Андрей не улыбнулся в ответ. Не смог. Но и не отвернулся. Уже прогресс. Как только он просыпался, разведывательные рейды продолжались. Каждое утро, пока родители спали, Андрей выбирался из колыбели и обследовал дом. Комнату за комнатой, угол за углом. И с каждым разом всё дальше, увереннее, быстрее. Он знал, что третья от угла половица у печи прогибается и выдаёт его слишком громким шорохом, что слышит Риса, это если ползти по центру, но если сместиться чуть к краю, то будет тишина и больше простора для дальнейших исследований. Риса ловила его не единожды. С одной и той же усталой и ласковой ухмылкой. Возвращала в колыбель. Качала головой и бормотала что-то про непоседу и горе моё. Но потом она поступила иначе. Не вернула в колыбель. Присела тихонечко сзади на лавочку, подперла щёку ладонью, и некоторое время молча что-то пила из чашки и наблюдала, как он ползёт к кладовке, в такт мерному покачиванию хвоста. — Ну и куда ты собрался, путешественник? — спросила она негромко. Андрей вздрогнул и обернулся. Посмотрел на неё. Она не выглядела сердитой. В её взгляде читалось любопытство. — Ма… — произнёс он, глядя на Рису. Риса замерла. Чашка в её руке остановилась на полпути ко рту. Хвост встал торчком. Глаза расширились, а уши развернулись вперёд, на Андрея и тоже застыли. Её немигающий взгляд смотрел на него так, будто он только что заговорил на трёх языках и станцевал гопак вприсядку. — Ролз… — сдавленно прошептала она, не отрывая взгляда от Андрея. — Ролз, иди сюда. Быстро. — …Ма, — повторил Андрей для закрепления, так сказать. — Он сказал - мама! — радостно запищав, Риса схватила Андрея и прижала к себе с силой, которой позавидовал бы промышленный пресс. — Ролз! РОЛЗ! Он сказал мама! Ты слышал?! Слышал?! А её возбуждённый хвост взлетел вверх и замахал так сильно, что стал размытым пятном. Свечные огарки на полке, казалось, аж присели от испуга. «Мамань, аккуратнее, раздавишь…» — сдавленно просипел Андрей, расплющенный о материнскую грудь. Из-за перегородки послышался грохот, чертыхание и топот босых ног. Знакомая последовательность. Ролз вылетел в комнату, на ходу натягивая штаны, с лицом человека, готового к чему угодно — от пожара до нашествия демонов. — Что?! Что случилось?! — он метнул взгляд по комнате, инстинктивно нашаривая рукой нож в ножнах, которых на поясе не было, потому что штаны были надеты задом наперёд. — Он сказал мама! — Риса развернулась к мужу, стиснув бедного вселенца в объятиях, а в её голосе звенело столько счастья, что хватило бы на десяток свадеб сразу. Глаза блестели, щёки раскраснелись, а откуда-то из самой глубины, шло низкое, вибрирующее тарахтение, которое Андрей до этого слышал от неё только когда она засыпала рядом с Ролзом. — Первое слово! Ролз, ты понимаешь?! Ролз замер. Рука, нашаривавшая несуществующий нож, медленно опустилась. А выражение лица с готов убивать сменилось на растерянность, потом на понимание, а потом… Потом этот здоровый, крепкий мужик с руками, способными согнуть подкову, как-то совершенно по-мальчишески широко и открыто заулыбался. — П-п-правда? — он подошёл ближе, заторможено наклонился. Карие глаза уставились на Андрея с таким напряжённым ожиданием, будто от следующего слова младенца зависела судьба мира. — Инг? Ну-ка… скажи ещё разочек. Андрей посмотрел на всклокоченные волосы отца, на это нелепое, трогательное, совершенно дурацкое выражение лица. Которое наверное было у него, когда Такинэ, его старшая дочка произнесла своё первое слово: па-па. И мысленно вздохнув, он произнёс: — Па… Секунда тишины. Ролз выпрямился и шумно сглотнул. Его кадык дёрнулся. Он посмотрел на Рису. Риса посмотрела на него. Их взгляды встретились, и в этот момент между ними произошёл один из тех безмолвных супружеских разговоров, которые длятся долю секунды и содержат больше, чем тысяча слов. А потом Ролз осторожно, бережно, словно Андрей был сделан из стекла, забрал его из рук Рисы и поднял перед собой. — Па, — повторил Андрей, глядя в карие глаза отца. И Ролз громко и счастливо засмеялся, уткнувшись лбом в маленький лобик сына. А его плечи мелко вздрагивали. — Он сказал папа, — хрипло прошептал он, не поднимая головы. — Он сказал… Риса прижалась к Ролзу. Её хвост мягко обвился вокруг бедра Ролза. Тишину семейной идиллии нарушало только громкое мерное мурлыканье Рисы и шмыганье Ролза, который тёр глаз тыльной стороной ладони. Потом второй. Очень убедительно делая вид, что у него аллергия, на всё сразу. «Довольны-то как», — констатировал Андрей, зажатый между ними. Маленькое сердце билось быстро, но не от стресса, а от тёплого чувства ностальгии, которому он отдался полностью, прикрыв веки. Из соседней колыбели донеслось обиженное хныканье. Сильфи проснулась от шума, не обнаружила привычного соседа рядом и выражала таким образом недовольство. Риса, не переставая мурлыкать, подошла и подхватила дочку. Та мгновенно замолчала, уткнувшись ей в шею. — Вот и вся семья в сборе, — Ролз обнял всех разом, накрыв своими ручищами. — Мои любимые. Риса тихо рассмеялась и легонько боднула его лбом в подбородок и потёрлась щекой. Что-то изменилось после первых слов. Риса стала смотреть на него иначе. Не тревожнее, нет. Внимательнее. С прицельным любопытством, как кошка смотрит за котятами, и от которого Андрей чувствовал себя, как вскрытая от горла до жопы лягушка на лабораторном столе. Она стала больше разговаривать с ним. Не сюсюкать, этого тоже хватало конечно, а именно разговаривать. Показывала на вещи и называла, глядя ему в глаза: ложка, горшок, вода, огонь, хлеб, мясо и так далее. Андрей впитывал. Детский мозг работал как губка, с такой скоростью, что взрослое сознание еле поспевало. Ему оставалось не мешать и помогать формировать ассоциативные связки. Ролз каждый вечер, вернувшись с охоты или от гончарного круга, подходил к колыбели и спрашивал: — Ну, Инг? Что новенького выучил? Андрей, стиснув зубы и придавив всё своё самообладание, чтобы не ляпнуть в три прогиба что-нибудь эдакое и ядовитое, начал шустро соображать, и тут его взгляд зацепился за окошко. — Го-шок, — ткнул он пальцем в сторону двора. — Ха! — Ролз расплылся в довольную лужицу и повернулся к Рисе: — Слышала? Горшок! Знает, чем папка занимается! — Угу, — Риса фыркнула из-за стола, где чистила корнеплоды. А её хвост мерно покачивался. — Ещё бы. Ты ему все уши прожужжал со своими горшками. — Это не просто горшки, дорогая. Это искусство. Андрей слушал их привычную и беззлобную перепалку вполуха. Сильфи вздохнула во сне и повернулась на бок. Маленькая ножка выскользнула из-под одеяла. Андрей машинально протянул руку и укрыл сестру обратно. И замер. Он сделал это не думая. Просто рука потянулась и натянула одеяло на ребёнка. Лёг обратно и уставился в потолок. Паутинка в углу обзавелась жильцом. Маленький паучок занимался своими делами. Сон пришёл не сразу. Но когда пришёл, был без кошмаров. Впервые за очень долгое время.

— Буэно. Дом, милый дом. Четыре года спустя, но это уже точно наверняка... 

Это мучительно продолжительный промежуток времени, когда ты заперт в теле, которое растёт медленнее, чем тебе хотелось бы. И незначительно малый, если считать по меркам прошлой жизни, где за четыре с половиной года Андрей успел пройти три боевых выхода и схлопотать первое ранение. Он научился ходить, говорить, самостоятельно есть. По меркам предыдущей карьеры, унизительный послужной список. Но Андрей давно перестал мерить эту жизнь мерками прошлой. Бесполезное занятие, от которого только кукуха трещит по швам. И теперь он мог пройти от дома до колодца и обратно, не упав, и не запыхавшись. Мог подтянуться на нижней ветке яблони три раза, прежде чем руки начинали дрожать. Мог пробежать до забора и обратно, хотя на обратно уже переходил на шаг, потому что лёгкие горели, а ноги гудели. Детское тело было выносливым для своего возраста, но ему всего лишь четыре года, и никакие ментальные тренировки и упрямство тридцатилетнего мужика этого не отменяли. Говорить он мог связно. Словарный запас перевалил за четыреста слов, может за пятьсот, Андрей сбился со счёта где-то на третьей сотне и перестал считать. Хитрость, чтобы не выдавать себя, заключалась в том, Андрей намеренно коверкал некоторые слова, запинался, путал окончания, делал паузы, будто подбирая слова, хотя подбирать было нечего, они лежали в голове ровными рядами, как патроны в ленте пулемётного короба. Но четырёхлетний ребёнок, который говорит как взрослый, вызвал бы вопросы. А вопросы — это внимание. А внимание — это проблемы. Достаточно было того, что Риса и так смотрела на него с тем прицельным, изучающим любопытством, которое Андрей научился распознавать ещё в первые месяцы жизни. Она замечала слишком многое. Замечала, что он просыпается раньше всех. Замечала, что он слишком тихо передвигается по дому, даже для её слуха, слишком внимательно слушает разговоры. Кошачье чутьё, помноженное на материнский инстинкт — комбинация, от которой не спрячешься. Надо бы сбавить обороты… А ещё, он научился не вздрагивать, когда видел уши Ролза. Ещё были эпизоды, когда Андрей просыпался в поту с колотящимся сердцем, и первое что видел в темноте, это бы окровавленные зубы и трупы в виселицах. Были дни, когда запах дыма из печи подменялся в голове на едкий трупный смрад, и приходилось сжимать зубы и считать. Но приступы стали реже. Месяц. Полтора. Два. И это давалось не само, а ежедневной, упрямой, монотонной работой. Привыкнуть к ушам отца оказалось куда проще проще, чем к ушам Сильфи. Ролз был взрослым мужиком. Где-то на подкорке Андрей мог хотя бы категоризировать его, пусть неправильно, пусть с натяжкой, но запихнуть в рамку: потенциальная угроза, наблюдать, контролировать дистанцию. Это было привычно. С угрозами Андрей умел работать. А вот с Сильфи — нет. Сильфи была маленькая, тихая и ходила за ним как привязанная. Куда бы он ни пошёл. Маленькие ножки топ-топ-топ за ним. Сядет на порог, она плюхнется рядом, прижавшись плечом к его плечу. Пойдёт к колодцу, она уже тут как тут, зелёная макушка уже свешивается через край, и красные глаза заглядывают вниз с неподдельным интересом. Ляжет на траву посмотреть на облака, через минуту рядом ляжет маленькое тельце, уткнувшись плечом в его плечо. Она не требовала внимания. Не дёргала за рукав. Не ныла. Не капризничала, во всяком случае с ним. С родителями бывало, но с Андреем — никогда. Просто шла следом. Была как тень, у которой наличествовала привычка тихонько пародировать мамино мурлыканье себе под нос, когда ей хорошо. Андрей не знал, что с этим делать. Он не мог заставить себя оттолкнуть её. Не мог и принять до конца. Ситуация зависла где-то посередине, в неудобном, тянущем состоянии, когда ты вроде бы привык, но каждый раз, когда её ухо мелькает на периферии, что-то внутри коротко дёргается. Просто дёргается. — Батик, — спросила однажды Сильфи, поравнявшись рядом с ним у забора и глядя на облака. — А пачему небо синее? Андрей посмотрел ей в глаза. Красные глаза, внимательные, умные. Не по возрасту умные. Изумрудные волосы, ёжиком торчащие в разные стороны. Потом снова на небо. Затем снова на неё. — Потому что воздух такого цвета, — сказал он после паузы. Объяснять рассеивание света и электромагнитный спектр четырёхлетнему ребёнку он был категорически, морально не готов. — А-а, панятна, — кивнула Сильфи с таким видом, будто получила исчерпывающий ответ. — А пачему трява зелёная? — Потому что ей так нравится. — А маи и тваи волосы тёзе зелёные. Значит, ми как трява? — Значит, мы как трава, — вздохнув и смежив веки, повторил Андрей. — Здорово! — Сильфи улыбнулась и побежала куда-то, топая босыми пятками по утоптанной тропе. Андрей смотрел ей вслед. Маленькая зелёная макушка мелькала над забором, пока не скрылась за углом дома. «Как трава», — подумал он. И уголки его рта дрогнули в подобии слабой улыбки. Но затем случилось страшное происшествие. В обычный день, ничем не выделявшийся из череды прочих. Тогда в доме было тепло. Ведь печь была протоплена ещё с ночи, стенки раскалены, и её жар расходился по кухне. Пахло сухими травами и остатками вчерашней мясной каши, которую Риса ещё не убрала из чугунка. Сама Риса ушла во двор, развесить постиранное бельё. Через окно, затянутое бычьим пузырём, Андрей видел размытый силуэт матери, как она тянулась к верёвке, как хвост покачивался в такт движениям. Слышал её тихое пение. Ролза в этот день дома не было. Он уехал на ярмарку с партией горшков ещё до рассвета. Запряг телегу, загрузил посудой, переложенную соломой, поцеловал Рису и их в макушку и ушёл, когда небо было ещё серым. В доме были только Андрей и Сильфи. Андрей шёл через кухню к кладовке. Шёл, не торопясь. Позади слышалось знакомое топ-топ-топ. Сильфи шла следом, как обычно, в двух шагах позади. Он услышал это раньше, чем увидел. Тонкий, протяжный вскрик полный боли. Андрей развернулся. Сильфи лежала на боку, недалеко от раскалённой печи, от которой тянулся тяжёлый сухой жар. Запах пришёл первым. Вонь, которую Андрей знал. Горелая плоть. Сильфи надрывно кричала от боли. У Андрея перехватило дыхание, а спина покрылась липким холодом. Тело двигалось быстрее сознания. Андрей оказался рядом раньше, чем осознал, что бежит. Руки сами схватили Сильфи за плечи, рванули от печи. Она билась в его руках, маленькие ножки сучили по полу, ручки молотили по воздуху. Крик заполнял собой всё пространство тесной кухни. Андрей прижал её к себе и посмотрел на лицо. От виска до подбородка на правой стороне, кожа стала багровая, вздувшаяся. Волдыри уже начали наполняться кровью. Глаз заплыл, веко отекло. Бровь опалена. На щеке, там, где Сильфи приложилась сильнее всего, кожа побелела, и Андрей знал что это значит. Глубокий ожог третьей степени. Нервные окончания уничтожены, поэтому в центре поражения белое пятно, а вокруг — красные, раздувшееся волдыри. Край пузыря лопнул и по щеке сестры потекла желтоватая сукровица. Услышав крик, Риса ворвалась в дом. Таз с грохотом ударился о порог, мокрое бельё разлетелось по полу. Взгляд её упал на дочь. Андрей заметил, как с её лица мгновенно схлынула кровь. Губы дрогнули и раскрылись в беззвучном крике паники. Хвост судорожно поджался к ногам, шерсть вздыбилась, а уши плотно прижались к голове, выдывая животный ужас. — Сильфи! — она кинулась к ним, рухнув на колени. Руки потянулись к лицу дочери и замерли… — Милая! Боги, нет-нет-нет… Андрей чувствовал, как крик входит в него, как нож, через рёбра, прямо в сердце. Ролза нет. Лекаря поблизости нет. До лекарской полчаса бегом, если повезёт. Если оставить ожог без лечения, останутся рубцы на всю жизнь. Обезображенное лицо. Инфекция. Лихорадка. Может, сепсис. Может… Андрей вздрогнул И он начал думать быстро, на автомате, как думает хирург, которому привезли тяжёлораненного, и что от его действий зависит его жизнь. Но не было момента выбора, момента взвешивания, момента, а стоит ли? Руки поднялись сами. Его ладони легли над лицом Сильфи, в трёх сантиметрах от кожи, не касаясь. И он мысленно потянулся внутрь. В то место, которое всю прошлую жизнь было глухой, непробиваемой стеной, за которой что-то было, он знал что там что-то есть, чувствовал, но достучаться не мог. Годы практики. Тысячи попыток. Заучивание конструктов наизусть, до последнего узла, до последней связки, без малейшей возможности их использовать. Магистр по табелю, адепт по резерву. Посмешище. Но то, что хлынуло в ответ на его приказ, он не смог бы описать словами. Это было сравнимо с глотком свежего воздуха после поднятия со дна. Как ливень после недели в адской пустыне. Как свет после нескольких лет в одиночном зиндане. Из глубины, из того места, где раньше была стена, поднялась волна. Горячая и живая. Чистая мана, которая заполняла каналы, прошла по нервам, к мышцам, хлынула в руки и собралась в ладонях, готовая к формовке. Конструкт Малого Исцеления. Он знал его наизусть. Каждый узел, связку и контур. Каждое ответвление и соединение. Зубрил годами. Сотни раз строил в уме, прогоняя через воображаемые каналы воображаемую ману. Тысячи раз пытался воспроизвести вживую и каждый раз упирался в одно и то же, маны не хватает, конструкт разваливался на третьем узле, как карточный домик от сквозняка. А сейчас плетение встало с первой попытки, чисто и ровно. Все узлы на местах. Все связки натянуты. Все контуры замкнуты. Идеальная структура, выстроенная за доли секунды, потому что руки, пусть и маленькие, пусть и детские, помнили движения, которые отрабатывались тысячи раз вхолостую и теперь, наконец, впервые в двух жизнях, получили то, чего им не хватало. Ману. Андрей вложил всё без остатка. Не дозируя, не экономя и не рассчитывая. Открыл канал на полную мощность и вытолкнул весь запас в конструкт, как патрон в патронник. Лицо его сестры покрылось синим свечением. Риса замерла с широко раскрытыми глазами, открыв рот. А её руки, протянутые к дочери, повисли в воздухе. Ожог начал стремительно исчезать. Андрей видел, как волдыри сдуваются, будто из них выпустили воздух. Как багровая краснота отступает, бледнеет, растворяется. Как белое пятно покрывается розовой, новенькой кожей. Как опухоль вокруг глаза спадает, и веко, раздутое и мокрое секунду назад, разглаживается и открывается, являя красный, мокрый от слёз, но целый, живой, здоровый глазик. Две секунды. Три. Пять. Исступленный крик Сильфи резко оборвался. Она ещё всхлипывала, шмыгая носом и дрожа всем телом. Но боль уходила, Андрей видел это по её лицу. Гримаса агонии сменилась растерянностью, удивлением, а затем непониманием. Свечение погасло. А лицо Сильфи очистилось, не оставив и намёка на недавний ужас. Ни багровых пятен, ни вздувшихся волдырей, ни чёрных струпьев, ни рубцов. Правая щека, которую секунды назад искажало жуткое увечье, теперь ничем не отличалась от левой. Чистая, гладкая кожа. Даже волоски на брови пробились сквозь плоть и отросли за мгновение. А случившееся казалось наваждением, кошмаром, который бесследно растворился при пробуждении. И тут Андрея качнуло в сторону. Ведь его манарезерв оказался выскоблен до дна. До скрежета, до звона в ушах, до той пронзительной, сверлящей пустоты, которую он помнил по учебникам, но никогда не испытывал лично, потому что его жалкий адептский резерв невозможно было вычерпать полностью, его просто не хватало ни на что, кроме, пожалуй, пары фокусов. А этого хватило, но Андрей выскреб ману досуха. Мир поплыл и пол ушёл из-под ног. Свет стал тусклым, далёким, а в ушах низко и протяжно загудело. Ноги стали ватными и подкосились. Андрей почувствовал, как его тело, вот только что послушное и управляемое, в одно мгновение превратилось в мешок с картошкой. — Инг?.. — до него донёсся голос Рисы, вязкий и бесконечно далёкий, словно пробивающийся сквозь толщу воды: — Ингвар! Он видел, как Сильфи осторожно, неверяще и робко ощупывала свой лобик, одними кончиками пальцев, словно боясь разрушить морок. Затем её ручка медленно скользнула ниже, к щеке. Подушечки пальцев, ещё помнящие невыносимый и болезненный жар, теперь касались лишь прохладной гладкой кожи. Там, где секунду назад пульсировала страшная, вздувшаяся плоть, не осталось ничего. Её ярко-алые глаза, огромные и полные невыплаканных слёз, расширились, впиваясь в него взглядом. Дрожащие губы разомкнулись, но она не находила слов, не в силах осознать произошедшее чудо. Она просто чувствовала, что боли просто нет. На её маленьком, измученном лице медленно, как рассвет, проступало чистое и неприкрытое изумление. Как будто мир, только что бывший адом, внезапно обернулся забытым добрым сном. Андрей почувствовал, что теряет сознание, как веки тяжелеют, и что он заваливается назад — Ингвар! — руки Рисы цепко и ловко ловят его за плечи в последний момент. И с нежностью вжимают к себе, Андрей чувствует, как бешено колотится её сердце, прямо ему в затылок. — Инг… — тихо и неверяще прошептала Риса. — Ты… ты… И не находила слов. Андрей хотел сказать что-нибудь остроумное и циничное. Дабы разрядить обстановку, чтобы не думать о том, что только что произошло, чтобы не осознавать масштаб случившегося. «Не благодарите, приём по записи и только по вторникам», — степенно продекламировал внутренний голос. И последнее, что Андрей уловил из глубины, там, где сознание истончается и рвётся, был сухой, сиплый скрежет. Словно в пустой комнате кто-то медленно провёл зубом по сколотому щербатому краю чашки. «Поздравляю, магистр», — проскрипело что-то незнакомое и знакомое одновременно. — «Твоя мечта сбылась». И наступила знакомая и такая родная для сознания вселенца Тьма…

***

____________________________________________________