Глава 18. Неприятности.

Тьма отступала неохотно, словно густая, вязкая смола. Первым вернулось ощущение прохладного шёлка простыней и тяжесть плотного одеяла. Затем обоняние уловило тонкий, едва заметный запах жжёных успокаивающих трав, которые служанка каждый вечер оставляла на блюдце у изголовья. Сильфиетта с трудом разлепила веки. Её сонный взгляд впёрся в тёмно-синий атласный балдахин. Просторная комната тонула в мягком полумраке, а сквозь высокое и широкое окно с хрустальными стёклами пробивался бледный лунный свет, выхватывая из тени резную мебель тёмного дуба, массивный платяной шкаф, письменный стол с аккуратной стопкой книг и узоры ковра ручной работы на полу. Это была её комната в престижном крыле женского общежития Университета Магии в Раноэ, находящаяся в нескольких шагах от покоев принцессы Ариэль. И она медленно подняла руки и посмотрела на свои ладони. Никакой крови. Никакой грязи. Только мозоли от рукояти меча и мелкие ссадины на костяшках, побелевшие со временем. Правая ладонь была пустой. А в левой — смятый пергамент, который она, видимо, так и не выпустила, когда сон утащил её на дно. Письмо от поисковых групп авантюристов из Фиттоа. Она поднесла пергамент к себе и разгладила, но чуда не произошло и строчки не изменились. Регион был стёрт с лица земли, а мама, папа, брат, Рудеус и его семья — все в списках пропавших без вести. Местонахождение неизвестно. Поиски продолжаются… Не погибли — пропали. Она цеплялась за эту разницу с отчаянием утопающего, хватающегося за обломок доски. Они не могли просто так погибнуть. В особенности братик и Руди… Ингвар был сильным, умным, всегда знал, что делать. Они не могли просто взять и исчезнуть. Не могли… Ведь он учил её не сдаваться. И наверняка за этот безумный год он смог бы найти папу и маму… А Руди… Рядом с ним её сердечко начинало стучать иначе. Ей было шесть, когда она поняла, что любит его. Поняла не умом — откуда ум для таких вещей? Она влюбилась в него всем своим существом. Рудеус рассказывал ей вслух прочитанное из толстой книги, а она не слышала ни слова. Только смотрела на его сосредоточенное и умное лицо и думала, что хочет так смотреть на него вечно. Ингвар, конечно, знал. Однажды, когда они шли после уроков у Рокси, братик поймал её мечтательный взгляд и тихо хмыкнул. «Сильфи, — с напускным равнодушием произнёс Инг, — ты на него так пялишься, что дырку прожжёшь». Она тогда вздрогнула и покраснела до кончиков ушей и выпалила, что ни на кого не пялится, и вообще Руди просто друг и что она просто провожала его взглядом, и неважно что они уходили, потому что… потому что потому! И вообще всё это ложь! Неправда! Вот! Ингвар только кхекнул и ухмыльнулся от её отповеди. А когда они были дома одни, он серьёзно произнёс: «Руди на мой взгляд добрый и хороший парень. Но ты маленькая ещё, для начала тебе стоит подрасти. А когда подрастёшь и если всё ещё будешь так смотреть на него — просто скажи ему. Не жди, пока догадается сам. Мальчишки — существа тупые, кнопочка. Поверь, я знаю, о чём говорю». Тогда она задумалась ненадолго и спросила: «А ты, братик? Ты тоже… тупой?». Ингвар криво усмехнулся, и тогда, в его взгляде мелькнуло что-то далёкое и грустное — на одно мгновение, так быстро, что она не успела понять его печаль. И обняв её, братик уткнулся носом в макушку и тихо выдохнул: «Тупее, чем ты думаешь, кнопочка. Можно сказать, что я самый тупой из всех. Даже не сомневайся…». Но Сильфиетта тогда не успела сказать Рудеусу, что любит его. Руди увезли в поместье знатной семьи Бореас Грейрат раньше. Точнее это его отец направил его туда силком домашним репетитором чтобы он обучал тамошнюю дщерь счёту и грамоте с магией. И тогда она рассердилась. Злилась на Пауло и на весь мир. И самое обидное — она так и не успела сказать ему самое главное. Три заветных слова, что теплились в её сердце, так и остались невысказанными. Они застряли в горле в тот день, и теперь между ней и её возлюбленным человеком пролегала неизвестность. Иногда она задавалась вопросом: если бы Руди увидел её сейчас — узнал бы? Коротко стриженную, в мужской одежде, с белыми волосами, с глазами за толстыми очками? Смог бы он принять её новую, жестокую сторону? Вспомнив хрупкую зеленоволосую девочку, примет ли он хладнокровное чудовище, которое не моргнув глазом, обрывает людские жизни? С руками, по локоть в крови, и голосом, разучившимся искренне смеяться? Та девочка, которую он знал — осталась ли она? Или её давно пожрала катастрофа? И ещё хуже: а если Рудеус тоже изменился? Узнает ли она его? Но прошло уже столько времени, а следов так и не нашли. Ни письма, ни весточки, ни слуха. Только глухая, звенящая тишина. А если могли?.. Пропасть... Мерзкий комок тошноты привычно подкатил к горлу. Такой же, как в том кошмаре, что преследовал её почти каждую ночь. Падение, свист ветра в ушах, влажный хруст костей и бешеный, налитый кровью взгляд магзверя и слюни, исходящие из его пасти. Он приходил не каждую ночь, нет, но достаточно часто, чтобы она перестала просыпаться с криком и в холодном поту. Но легче от этого никак не становилось. Что, если, она осталась… Совсем одна в этом проклятом мире?.. Днём она умела держать эти мысли в узде тренировками до изнеможения, делами, службой у Ариэль. Но сейчас, в темноте и тишине своей комнаты, когда некуда было бежать от самой себя, страх возвращался и садился ей на грудь тяжёлым камнем. В Буэне, когда она была совсем малюткой и боялась грома, Ингвар садился с ней рядом, укутав в одеяло, и рассказывал различные истории про героев, которые всегда побеждали различных чудовищ: личей, вампиров, демонов из Преисподней. А если чудище было слишком сильным — просто убегали, чтобы вернуться позже и накостылять ему как следует. — Плакать бесполезно… — глухо прошептала Сильфиетта и разжала пальцы. Пергамент выскользнул и упал ей на грудь с тихим шорохом. А её взгляд скользнул по комнате. Раздался тихий, почтительный стук в тяжёлую дубовую дверь. Три коротких удара, затем один более сильный. Условный сигнал. Эльфийка вздрогнула, вырвавшись из вязкой трясины собственных мыслей. За окном уже серело утро, первый рассвет заливал комнату, размывая тьму. — Господин Фиттс, — негромко позвал из-за двери знакомый глухой голос служанки. — Доброе утро. Господин Люк просил передать, что будет ждать вас в саду к полудню. И… — Клини запнулась на мгновение, — Её Высочество надеется видеть вас на вечернем приёме. Если ваше самочувствие позволит. — Я понял. Передай, что буду, — громко, но ровно ответила Сильфиетта. — Спасибо, Клини. Когда шаги за дверью стихли, Сильфи отбросила одеяло, медленно села и устало утёрла лицо ладонями. За стенами слышалось пробуждение общежития: приглушённые голоса, стук каблуков по каменному полу, скрип ставен. Она посидела ещё немного, собираясь с силами. Потом положила письмо на прикроватный столик и заставила себя встать. Тело сдавливала тупая усталость, которая не уходила ни после сна, ни после отдыха, ни после чего бы то ни было. Она была как свежий ушиб, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать, но который никуда не девается. Босые ступни коснулись мягкого ворса ковра. Сильфиетта шагнула к столу, на котором стоял хрустальный графин с водой и маленькая солонка полной горкой. Клини оставляла их каждый вечер. Расторопная и сообразительная девушка. Одна из двух выживших служанок Ариэль, что работала под прикрытием вместе с Элмор, смешавшись со студентами, собирая слухи и сплетни, передавая их Люку, под видом влюблённых дурочек, а может, что и нет. Сильфиетта налила воды в гранёный стакан и плюхнула туда три чайные ложки соли и размешала, а затем брызнула туда кислым соком, раздавив дольку фрукта. Воздух над стаканом едва заметно дрогнул и вода забурлила — безмолвное заклинание огня, которое когда-то для неё было тяжелейшим из-за пережитого в детстве. И вода стала горячей, начав исходить паром. Она выпила залпом, не поморщившись. Хотя хотелось. Солоноватая и кислая, мерзкая, тёплая дрянь… И каждый раз одинаково противно. Эльфийка ненавидела это пойло, когда Ингвар впервые сунул ей кружку в руки. Она тогда скривилась так, что брат по-настоящему рассмеялся, запрокинув голову и до слёз. А потом щёлкнул ей легонько по носу и сказал, что это полезно для них. Жуть какая… Она сомневалась и думала, что брат над ней подтрунивает, пока сама не увидела, что Ингвар ни мгновения не колеблясь, выпил свою порцию гадости и даже не поморщился. И повторял он так каждое утро и никогда не пропускал. Она спросила - а зачем это делать? Он пожал плечами и ответил, мол это Пауло дал секрет после тренировок на мечах. Говорил, мол такая солёная жижа силы даёт. И вправду, когда она выпивала эту терпкую солёную дрянь каждое утро, тренировки и правда давались легче. Руки и ноги не дрожали так сильно от усталости, а дыхание не сбивалось даже после долгого бега. Она не знала почему так, брат не рассказывал, да и она не спрашивала, потому что было не до того и она банально забыла, но тоже продолжила это делать, как эдакий ритуал перед каждым тяжёлым днём. Пустой стакан с тихим стуком опустился на деревянную столешницу. Тепло от выпитого действительно начало расползаться по телу, прогоняя остатки вязкого сна и разгоняя кровь. Затем Сильфиетта выдвинула верхний ящик стола и достала небольшую глиняную плошку с крышкой, замотанную в чистую тряпицу. Внутри лежала густая чёрная кашица, от которой потянуло резкой мятной свежестью. Рядом, в узком глиняном стаканчике, стояла ивовая веточка, расщеплённая на конце и разлохмаченная до мягкой, щетинистой кисточки. Она подцепила пальцем чёрную, неаппетитную на вид массу производства её рук. Мелко истолчённый берёзовый уголь, щепотка поваренной соли, растёртые в кашицу листья мяты и шалфея вместе с несколькими каплями растительного масла для загустения. Прополоскав рот и распределив кашицу на щётке, она нанесла её на зубы, после чего принялась привычно тереть, обходя каждый зуб с внешней и внутренней стороны, как учил Ингвар. Во рту стало горько, солоно и обжигающе-свежо. Она тёрла тщательно и потом сплюнула белую пену в таз, ещё раз прополоскала рот водой и убрала плошку обратно в ящик. Провела языком по зубам. Дёсны не кровоточили. Ни одного шатающегося зуба, ни одного больного. Братик вообще относился к зубам с какой-то странной, почти одержимой серьёзностью, которую Сильфиетта в детстве не понимала, а теперь просто приняла как данность. Каждое утро и каждый вечер он заставлял её чистить зубы самодельной пастой, рецепт которой составил сам и записал на клочке пергамента, и который она запомнила. Она так и не узнала, откуда он взял этот рецепт. Говорил что-то про старые книги, но эльфийка ни разу не видела, чтобы Ингвар их читал. Зенит Грейрат однажды заглянула к ним, увидев на полке берёзовый уголь, мяту и золу в отдельных мисочках, понюхала готовую смесь, удивлённо приподняла брови и спросила: «Ингвар, а для чего это?». На что братик только по-простецки пожимал плечами с тем невозмутимым видом, который появлялся у него всякий раз, когда он не хотел объяснять. И благодаря этому зубы у Сильфиетты были крепкими и белыми, ни один не шатался и не болел, в то время как у доброй половины студентов Академии и даже у некоторых преподавателей — зияли чёрные, гнилые дыры во рту, а дыхание при разговоре заставляло превозмогать и не морщиться. Она видела, как молодые парни с девушками и мужчины корчились от зубной боли. Сильфи даже однажды подумала открыть зубную лечебницу, сравнив ценники у обыкновенных лекарей с магами-целителями в Шарии. И ценник они задирали ого-го какой. Суммы начинались от двенадцати серебряных за осмотр и выше к звёздам. Но у девушки были дела и долг перед Ариэль и потому ей только и оставалось, что молча радоваться, что у неё такого нет и продолжать мешать чёрную горькую кашицу каждое утро и каждый вечер. Бессмысленный для посторонних, странный и даже чудаковатый ритуал, но такой же неотъемлемый, как солёная вода натощак, который плюсом позволит сэкономить денежку. Потому что, Сильфи не была уверена, что сможет вылечить дырку в зубе с помощью магии самостоятельно. После процедур эльфийка встала посреди комнаты, прикрыла глаза и начала утреннюю разминку. Сначала медленно и тягуче Она размеренно дышала и делала плавные и текучие наклоны, растяжку, повороты, начав легонько прогонять через нервные окончания течение маны, ощущая знакомую и приятную тянущую теплоту в каждой мышце. Когда-то Ингвар стоял напротив и поправлял её, а она тогда только фыркала и говорила, что хочет спать. А он усмехался, пока она не делала правильно. Когда ей исполнилось шесть, она расплакалась навзрыд после двадцатой попытки повторить огненный шар. Внутри бушевала досада и обида, что ничего не получается. Ингвар тогда просто сел рядом с ней, подождал, пока она выплачется, и заявил, что тоже хочет всё бросить и уехать в Роа, говорил, что у каждого что-то не получается, что кто-то тоже всё бросает на полпути, но потом… Он спросил Сильфиетту, что будет завтра, если она бросит сегодня? Она не находила ответов, а он сказал, что завтра будет трудно точно также, а если они сделают шаг вперёд, завтра станет легче, всего на чуточку, но это уже хоть что-то. Эти слова братик говорил тихо, просто делясь своими чувствами и почему-то это помогало больше любых объятий. Хорошо размявшись, Сильфиетта приступила к силовому комплексу упражнений. Отжимания, приседания, скручивания и бёрпи — до момента, когда с лица градом не польётся пот. Тело протестовало и ныло, но это был желанный протест. Когда начинают болеть мышцы, она помогала маной. В Буэне она не могла отжаться и десяти раз, а Ингвар закончив на двадцати пяти, сидел рядом на траве и, подтянув колено к груди, спокойно, без нажима считал вслух. «Восемь. Девять. Последнее, Сильфи. Давай, поднажми!!!». И она выжимала из себя десятое, хотя руки подламывались, а лицо становилось красным и горячим. Потому что нельзя было, невозможно не сделать, когда он смотрел. Теперь она может сделать и шестьдесят, стиснув челюсти от напряжения. Дыхание участилось, на бледной коже выступила испарина, но она не останавливалась и переходила к тренировкам бросков, и в этом ей помогал снаряд в виде тяжёлого мешка набитого землёй, без использования маны. Но после она поставила мешок на специальную станину и теперь отрабатывала удары, и каждый из них, нанесённый руками или ногами, показанный когда-то совсем давно и нанесённый по воздуху, напоминал о брате и их спаррингах. «Быстрее, Сильфи! Не думай о том, что мне будет больно. Сейчас я твой противник! Бей! Не жалей! И ноги! Ноги, сестрёнка, следи за своим положением в пространстве». Сильфиетта помнила, как однажды, разозлившись на его бесконечные придирки, она вложила в удар всю свою детскую обиду и действительно попала ему поддых. Больно попала. Ингвар охнул, согнулся пополам, а Сильфи замерла в ужасе… Но братик просто выпрямился, потирая ушибленное место, и широко улыбнулся. «Молодец… сестрёнка. Наконец-то». Она расплакалась тогда от страха и непонятной гордости одновременно, а он обнял её и сказал: «Ну прости, я не хотел, чтобы ты плакала, кнопочка». Она представляла своим оппонентом именно брата и повторяла всё, что он показывал. И сейчас она двигалась гораздо быстрее, чище и жёстче: удары рассекали воздух с коротким свистом, ноги переступали мягко, с небывалой точностью, а корпус работал как единое целое, вкладывая вес в каждое движение. И каждый раз, когда она представляла их поединок, настоящий и где он не поддаётся, она всё равно проигрывала. И в своей голове ясно слышала его беззлобный смех, когда спотыкалась на ровном месте или открывалась для обманного маневра. «Ты открыла правый бок после удара коленом. В настоящем бою тебе бы прилетело в печень. Запомни: бьёшь — прикрывайся». Иногда он ворчал, что она ленилась. И хвалил её за выигранные спарринги, указывая на ошибки и гладя ей макушку. Но сегодня она продержалась дольше обычного. И это, наверное, означало что-то. Хотя бы то, что уроки не пропали даром. Закончив, Сильфиетта чуть постояла посреди комнаты, тяжело дыша, восстанавливая дыхание. Пот стекал по вискам, по шее, скатывался между лопаток. Ночная рубашка потемнела и прилипла к телу. Руки приятно подрагивали. За окном рассвет уже окреп, золотистый и тёплый свет лёг на ковёр широкими полосами, в которых лениво кружились пылинки. Переведя дух, она выпрямилась, подошла к окну и распахнула створки, впуская морозный хвойный воздух в комнату. Шария, зимой этот город был совершенно другим — тише и спокойнее. Снег лежал на крышах, на площадях, на ветвях деревьев. — Красиво, — вздохнула Сильфиетта. — Братик наверняка восхитился бы этим видом. Насладившись и насытившись им, она закрыла окно и наколдовала воды в ванну, подогрела её и, сняв одежду, она легла вовнутрь, блаженно вздохнув. Горячая вода обволокла уставшее тело, и Сильфиетта на мгновение прикрыла глаза, позволяя себе просто понежиться. Она погрузилась глубже, так что вода дошла до подбородка. Пар поднимался к потолку, оседая каплями на кафельных стенах. Хотелось лениво лежать, не думая ни о чём, но мысли всё равно приходили, одна за другой. Она вспомнила, когда впервые увидела снег и почувствовал холод. Ингвар вытащил её на улицу на рассвете, и они бегали по свежему хрустящему снегу, оставляя следы. Он смеялся и лепил снежки, бросал в неё, а она визжала и пряталась за колодцем или за изгородью... Но она никогда не жаловалась, потому что рядом с братом всё казалось весёлыми играми. Братик всегда любил когда наступала зима, говорил, что становится красиво, когда природу укрывает белое одеяло. Но уже давным-давно игры кончились. Выбравшись из купели, она насухо растёрлась жёстким полотенцем и подошла к зеркалу и взяла ножницы. Её волосы изменили цвет с ярко-зелёного на белый и заметно отросли. С тихим щелчком первая платиновая прядь скользнула по влажной ключице и беззвучно опала на пол. Затем вторая, за ней третья. Она стригла свои волосы безжалостно, коротко и неровно, восстанавливая мальчишеский угловатый ёжик волос. Отложив ножницы, Сильфиетта скребла их метлой и спрятала. Из платяного шкафа она достала широкую, плотную льняную ленту. Сделав глубокий вдох, она туго обернула её вокруг груди, исключая любые намёки на женственность. Она опустила руку и коснулась медальона. Простой металлический и слегка ребристый овал на тонкой цепочке. Подарок Ингвара, сделанный им собственноручно. «Носи и не никогда не снимай, — проговорил он тогда, внимательно и со всей серьёзностью с заботой вглядываясь в её глаза и застёгивая цепочку у неё на шее. — Когда-нибудь поймёшь, зачем». Тогда она не могла понять. А сейчас… сейчас это было всё, что у неё осталось. Слегка тёплый кусочек металла, который грел и служил напоминанием о хорошеньких и беззаботных деньках в Буэно. Сильфиетта тяжёло вздохнула и стала одеваться. Свободные и мешковатые холщовые штаны, такую же рубашку, тёплую куртку на пуговицах, с капюшоном, подбитым мехом. А затем надела толстые непрозрачные очки. Она вышла через боковую дверь, прошла по коридору, ведущему к хозяйственному двору, и побежала. Шария встретила её морозной свежестью, щиплющей лёгкие и нос. Зимний воздух приятно обдувал лицо и бодрил. Сильфиетта бежала размеренно, слушая приятный хруст снега под ногами. Даже несмотря на то, что ноги то и дело проваливались в снег на нерасчищенных участках по колено. Тело, разогретое утренней тренировкой, быстро приспособилось к холоду. Мана, которую она привычно гоняла по каналам, текла по мышцам тёплым, живительным потоком, защищая от выстуживания изнутри. И этому приёму её научил Ингвар и позволял бежать хоть по пояс в снегу и не замёрзнуть. Правда, сам брат при этом остервенело тёр мёрзнущие уши, чем несколько подрывал авторитет собственных слов, а губы Сильфиетты каждый раз сами собой приподнимались самыми уголками в слабой, почти призрачной улыбке. Вдох — выдох. Пар вырывался изо рта короткими белыми облачками и тут же таял в морозном воздухе, а мерный ритм бега превратился в подобие медитации. Маршрут Сильфиетты вёл её вниз по склону, прочь от дремлющей тишины стен Академии, сквозь ярусы просыпающегося города. Шария пробуждалась лениво, нехотя, чем в тёплые месяцы. Из печных труб начали подниматься столбы дыма. Пахло свежим хлебом из пекарен, что уже открывались в этот ранний час, дымом из кузниц и раскалённым металлом и древесиной из столярских мастерских. Торговцы раскидывали снег перед лавками деревянными лопатами и посыпали ступеньки песком, ругаясь вполголоса и дуя на покрасневшие пальцы. Людей на улицах было куда меньше, чем осенью, когда город наполнялся толпами абитуриентов, авантюристов и купцов. Те редкие прохожие, что попадались навстречу, кутались в шерстяные плащи и меховые шапки, опустив головы и пряча лица от мороза. Никто не обращал внимания на невысокую фигуру в мешковатой куртке и тёмных очках, мерно бегущую по заснеженной мостовой. Сильфиетта пробежала через торговую площадь вниз. Почти безлюдную в такой ранний час, только рыжий бродячий кот сидел на занесённой снегом бочке с надменным прищуром внимательно оглядывал свои владения. Здесь было совсем пусто и Сильфиетта ускорилась. Ниже, среди трёхэтажных каменных домов, возвышались здания Гильдии авантюристов и магов, работая вместе, они распределяли заказы, подтверждали ранги и вели учёт. Именно из Гильдии авантюристов приходили отчёты поисковых групп из Фиттоа. Именно туда Клини и Элмор заходили раз в неделю, и каждый раз уходили с одним ответом: «Поиски продолжаются. Новой информации нет». Сильфи поморщилась и, стиснув челюсти, не теряя темпа, побежала дальше. Свернув на боковую улочку, вымощенную старым, стёртым тысячами ног камнем, Сильфиетта собиралась сделать круг и начать подъём обратно к кампусу, когда привычный шум просыпающегося города разорвал чужеродный звук. Сначала — глухие, тяжёлые удары. А потом — хриплый, болезненный стон, оборвавшийся всхлипом. И девушка замедлилась, переходя на шаг, и свернула за угол очередного ветхого дома с заколоченными окнами и покосившейся вывеской давно закрытой пекарни. А звуки всё не прекращались, это была не драка. А настоящее избиение. — …я же говорил тебе, мелкая падла, что крайний срок — до конца этой недели! — низко пробасил из глубины переулка первый, хриплый голос. — Где деньги, подонок?! Ты думал, что господин Джагер будет сидеть и кротко ждать твоих жалких подачек?! Снова раздался сдавленный детский всхлип, который тут же резко оборвался после очередного глухого удара чем-то тяжёлым. Это не её дело. У неё обязанности. Тихий Фиттс не лезет в чужие дела, не привлекает внимания, не оставляет следов. Ариэль не одобрила бы. Ариэль сказала бы: «Каждое твоё действие — это действие от моего имени. Думай, прежде чем делать». Но… Но Сильфиетта внутри оставалась всё той же девочкой, которую брат учил, что сильный защищает слабого. Не потому что обязан. А потому что может. Ноги сами, гораздо быстрее мысли, абсолютно бесшумно понесли её в тёмную, провонявшую мочой и гнилью подворотню. Сильфиетта до нервной дрожи в кончиках пальцев терпеть не могла подобную несправедливую жестокость по отношению к тем, кто не мог дать отпор. Картина, представшая её взгляду в глухом и грязном тупике, заставила кровь мгновенно вскипеть в жилах обжигающим гневом. На грязном, утоптанном снегу, между почерневшими от сырости стенами, двое широкоплечих мужиков в стёганых куртках пинали скорчившегося на земле мальчишку. Худого, лет семи, в рваных обносках, без шапки, без перчаток. Лицо — сплошное месиво из крови и грязи. Он уже не кричал, только закрывал голову посиневшими от холода руками и тихо, жалко подвывал. На снегу вокруг него расплывались тёмные пятна. Третий прислонился к стене чуть поодаль, лениво ковыряя щепкой в зубах, и наблюдал с сытым, скучающим безразличием. — П-простите… я н-не… — голос мальчишки был ослабевшим, едва слышимым из-за разбитых губ. — Пожалуйста, дяденьки… я всё достану… отработаю… дайте мне… ещё немного… времени… умоляю вас… — Ха, времени тебе?! — злобно хохотнул здоровый бандит, с мясистой бычьей шеей и ударил мальчишку носком сапога в грудь. Тот коротко всхлипнул, дёрнулся и сжался. — Твоё время кончилось! Слышь, Рино, давай ему пальцы для отрастки сломаем, а? — он хохотнул, и в этом смехе не было ничего человеческого. — Сколько их там?.. Десять? По одному за каждый день просрочки, гы-гы! Второй, названный Рино, был длинным, поджарым, жилистым, с носом-горбинкой и холодными серыми глазами, в которых не было ни злобы, ни удовольствия. Просто работа. — С него нечего взять, — равнодушно бросил поджарый. — Заканчивай уже. Пойдём его родню навестим. Здоровяк плотоядно оскалился и потянулся к поясу. Тусклый блеск полотна клинка блеснул в сером утреннем свете. — Не-е, ну пальчик-то один мы ему всё-таки отрежем, — с напускным добродушием протянул он, наклоняясь к мальчишке, который при виде ножа вздрогнул всем телом и отчаянно заскулил. — Для наглядности. Чтоб мамка его пошустрее монетки искала, ага? А если будет такой же копушей, то мы ему горло перережем и труп у их хибары сбросим и делов-то. Забитый паренёк попытался отползти, опираясь локтями в грязный снег, но его спина тут же упёрлась в холодную каменную стену, и деваться ему было больше некуда. Он надрывно и отчаянно закричал и, зажмурившись втягивая голову в плечи, начал отбиваться ногами. Что-то внутри девушки тихо и сухо щёлкнуло, как взводится арбалет. Как защёлка, что запирает дверь, за которой живёт всё то, чему её учил Ингвар. И воспоминания пришли так внезапно, словно порыв тёплого ветра. Она снова увидела его сидящим на крыльце их дома. Ветер трепал его взлохмаченные волосы, а тренировочный меч лежал поперёк колен. Рокси тогда только начала учить их обоих, и Ингвар казался таким серьёзным, когда говорил с ней, маленькой Сильфиеттой, у которой от волнения всё валилось из рук. «Есть один важный момент, кнопочка, — сказал он однажды, задумчиво поглаживая рукоять тренировочного меча, — когда ты перестаёшь думать, стоит ли вмешиваться или нет. Запомни: когда этот момент настанет — больше не сомневайся и бей наповал. Сомнение в бою убивает быстрее, чем любой клинок». Больше Сильфиетта не собиралась ждать ни единого мгновения. Мысленная черта была пройдена окончательно и бесповоротно...

***