1.

Запах спирта и белый цвет повсюду. Вся эта обстановка настолько знакома, что стала почти родной. Не знаю, хорошо ли это или же плохо. Хотя я больше склоняюсь к последнему. В любом случае, тут я бываю куда чаще, чем где-то ещё в мире я тут частый гость. Сегодня в больнице медсестры выглядят куда радостнее, чем обычно, а мне становится интересно, что послужило поводом для улыбок на вечно хмурых лицах. Винить работников больницы нет смысла, вообще эта работа никак не оставляет положительные эмоции. Слева от меня малышка, лет семь, может меньше, в инвалидном кресле, только в отличие от меня у неё парализовано всё тело, об этом я узнаю из-за конструкции, название которой я не помню, и та крепится к задней части спины и шеи девочки. Её мать выглядит нисколько не лучше дочери: землянисто-серый цвет лица, красные белки глаз и синяки под ними, которые неудачно пытались скрыть при помощи косметики. Почти незаметны. Неудачно скрыты. Зависть просыпается во мне, затем грусть и все в финале перекрывает ярость. Когда-то и со мной ездили в больницу. Моя мама никогда не ездила со мной в больницу. Ездила Кэнди по началу, а потом как-то все забили на меня. Папа заботился о моих сиделках, которые сменялись одна за другой, а мама решила взять больше смен на работе, лишь бы только со мной не видеться. Они просто избавились от меня. Не могу их винить. Ситуация тяжелая. Каждый переживает по своему. Но и не оправдываю того, что их нет рядом. Смотрю, как мать бережно и аккуратно, слегка трясущимися, от недосыпания, руками, вытирает платком, цвета ясного неба, слюну, что вытекла изо рта дочери. Мама сейчас бы изобразила приступы рвоты. Для неё несвойственно проявление нежности и любви к детям. Не в силах наблюдать разворачивающуюся перед моими глазами картину, перевожу взгляд на белую, как девственный лист перед работой мастера, стену. В голове уже готов эскиз, который идеально впишется в размер стены и будет выглядеть довольно привлекательно и уж куда лучше, чем невыносимо скучные и удручающие стены городской больницы. Уже тошнит от изобилия белого цвета. Почему они такие светлые? Неужели в детской больнице нельзя что-то изобразить на стенах, чтобы детям было не так тягостно сюда ходить? Закрываю глаза. Продолжаю смотреть. — Сара О’Нил, — холодный и отсутствующий голос медсестры раздается из докторского кабинета. Хочется закричать и убежать прочь, если бы я только смогла встать и пойти. Но я теперь настолько никчёмная, что и встать не могу. Вздыхаю и кладу ладони на колеса, которые ели поддаются и начинают свое ленивое движение от пункта А в пункт Б. Кресло настолько старое, что в каких-то местах успело проржаветь, а убрать эту ржавчину некому, поэтому она продолжает царапать нежную кожу рук, я, не обращаю внимания, продолжаю неумолимо их крутить. Прикладываю все силы, которые у меня только имеются и потихоньку продвигаюсь к цели. Когда оказываюсь в назначенном месте, как и каждый раз, дверь за мной закрывают с глухим звуком, сопровождаемый эхом в тишине больницы и противным скрипом, не смазанных петель. Почему никто этого не исправит? Или всем наплевать? — Ну, как дела, Сара? — жизнерадостный, как кажется, голос доктора Пэм раздается эхом по пустому кабинету, чуть позже сама она выходит из офиса и подходит к шкафу с разнообразными инструментами для моего ежедневного осмотра. Эта женщина единственная, кто всегда пребывает в хорошем расположении духа. Наверное, нужно хотя бы делать вид, что все нормально, раз уж ты работаешь в детской больнице для инвалидов. Не отвечаю на вопрос, поэтому доктор Пэм хмурится. — Народа сегодня больше чем обычно, — киваю, подтверждая слова. — Садись, я достану всё необходимое. Хочется закричать. Снова кручу колеса, снова ржавчина царапает кожу рук, а я снова это игнорирую и еду к смотровому столу, куда пытаюсь забраться при помощи рук, опираясь на слабые, бесполезные ноги. Никчемная. Приходится приложить немало усилий, чтобы поднять всё своё тело, но я уже привыкла к этому, да и руки теперь куда сильнее, чем когда-либо раньше. — Как самочувствие? Хочется закатить глаза на глупые необходимые каждодневные вопросы. Они доктора же, пускай, и скажут что-то о моём самочувствии. — Просто прекрасно, только вот, ходить не могу, — тихо говорю я и эхом наполняется комната. Слова отдаются в голове с повторением. ходитьнемогу ходитьнемогу ходитьнемогу — Сара, ты же знаешь, что если будешь стараться, то сможешь вернуться к нормальной жизни. Нормальной жизни? Какая она? Я уже и не помню. Нормальная жизнь. Это так странно и дико звучит. Нормальная жизнь. Хм. Как давно я была нормальной? Хочу ли возвращаться? — Начнем осмотр. Как и обычно, доктор Пэм осматривает мои ноги: стучит молотком, щупает их и делает снимки. Уже наизусть знаю её движения. Вот она стучит по коленной чашечке, слегка, как я думаю, потому что рука не напряжена, а затем чуть сильнее стучит по голени, это я понимаю по напряженной руке. Ноги ничего не чувствуют. Ладно, разве что совсем немного, но говорю, что эффект нулевой. Почему? Не хочу возвращаться к «нормальной жизни», как выразилась доктор Пэм. Она всё забрала с собой, когда я потеряла возможность ходить. После того, как доктор Пэм провела все необходимые процедуры, а затем задала все необходимые вопросы, я могла спокойно идти ехать домой. Правда она не знала, что никто забирать меня не собирается, как делали это когда-то. Очередная сиделка сбежала, а родители были заняты своими делами. Пэтому добираюсь до дома самостоятельно. Кручу ржавые колеса и потихоньку еду по дороге, не обращая внимания на глазеющих людей. Будто они никогда коляску не видели. Оказавшись дома, отправляюсь на кухню, где меня ждет Стелла — наша домработница или вроде того. Она следит за мной, готовит еду и убирает дом, когда тот пылится. Женщина смотрит на меня, в её взгляде недовольство, и я знаю, чем оно вызвано. Хмурюсь. — Ты снова поехала на этой рухляди? Мне не нравится, как женщина называет моё средство передвижения. — Сколько раз отец говорил тебе выбросить её? Стоит самой это сделать, — открываю рот чтобы возразить. молчу. — Стивен купил тебе новую, оборудованную и более удобную коляску. Почему ты не пользуешься ей? — Не хочу, — но на самом деле она и правда куда удобнее старой коляски, купленной по скидке. Отчего-то просто хотелось позлить папу. Не знаю почему. Он в отличии от мамы хотя бы общался со мной вечерами. — Что на обед? — Обед? Милая, ты его пропустила часа два назад, — Стелла улыбается и в уголках глаз у неё появляются морщинки. — Да? Я просто не заметила. — Ничего, милая, я могу сделать тебе что-нибудь. — Правда? Я хочу панкейки с медом, — снова улыбается, и я принимаю это за согласие. Проезжаю гостиную, и взгляд медленно плывет по стенам, спотыкаясь о семейные фотографии. Их ничтожно мало, особенно, где мы всей семьей. В основном только семейные поездки на отдых. Есть редкие, где мама с отцом в роддоме. Мне шесть лет и в руках первая золотая медаль. Мне десять и я около огромной ёлки в Нью-Йорке. Мне шестнадцать. Последний день на ногах. Тот самый роковой день, когда я неправильно разпределила вес на опорную ногу. Хочется разбить фотографию вдребезги. И порвать фото на маленькие кусочки. Продолжаю ехать по направлению к своей комнате. Остаток дня провожу за книжками. Ну, в моём случае за книгой. Потихоньку читаю Диккенса и попиваю зеленый чай. Больше не знаю, чем заняться. Только и сидеть дома, взаперти. Иногда в голову приходят мысли о прогулке. Хочется съездить в кино или прогуляться в парке, посетить выставку картин или вдохнуть запах океана, находясь на причале. Но этого не случится. Не хочу омрачать воспоминания о том, когда я была нормальной, новыми, где нахожусь в инвалидной коляске.

***

Лунный свет пробивался сквозь черные плотные шторы. Было часов десять, а уже наступила темнота, словно середина ночи. Книга по — прежнему находилась у меня в руках, а в голове была каша из мыслей обо всем на свете. Услышав, как захлопнулась входная дверь, мгновение и еду в гостиную. — Сегодня ты как-то поздно вернулся, Стивен, — слышу голос Стеллы. — Да было много работы, ты же знаешь. — Привет, пап, — произношу тихо. — Милая, здравствуй, — взрослый мужчина с седыми висками и тусклыми синими глазами подходит и заключает меня в крепкие объятья. В его руках я чувствую себя малышкой. Папа, мало того что высокий, так ещё и широкоплечий, а я ростом около ста шестидесяти, да и тощая, как скелет какой-то. Чувствую себя неживой. Отстранившись, он мягко улыбается и убирает прядь волос с моего лица. — Я соскучился. — Я тоже, пап. Мужчина проходит на кухню, попутно снимая черный пиджак и засучивая рукава на белой рубашке. — У меня есть хорошие новости для тебя, Сара, — Стелла накладывает папе большую тарелку спагетти с фрикадельками, а я продолжаю стоять находится где-то в гостиной. — Твоя сиделка была уволена, помнишь? — киваю, но папа все равно этого не видит. — Я нашел тебе новую или вернее нового. — О чем ты? — недоумеваю я. — У тебя будет новая сиделка, только парень, вернее, правильнее будет сказать — мужчина. — Мне не нужна сиделка, — возражаю, но папа не слушает и продолжает. — Этот мужчина не совсем сиделка, но так даже лучше. Ты не нуждаешься в особом уходе, потому что я знаю, ты любишь делать всё сама, — снова киваю. — Он будет больше в роле охранника или сопровождающего. Этот человек поможет тебе вернуться в привычное русло. — Хмурюсь. Не уверена, что хочу возвращаться в привычное русло. — Поэтому, думаю, я его и нанял. Надеюсь, что не ошибся, когда внес за него залог… — Чего? Залог? — теперь мой голос непривычно высок. — Ты нанял мне в няньки мужчину из тюрьмы?! — Сара, успокойся, уверяю тебя, он… — Он что? — перебиваю, потому что нервничаю и злюсь. — Хороший человек, Сара. И он не нянька, а охранник. Тебе нужен человек для общения, — теперь папа смотрит на меня, из-за чего разговор для меня становится легче. — Ну да, нанять человека из тюрьмы на роль охранника, внеся за него залог — самая лучшая идея, пап. — Ты же его ещё не видела, — мужчина хмурится и у него, как и у Стеллы появляются морщинки на лице. — Завтра он придет и поедет с тобой в больницу, — взор папиных глаз пал на кресло. — Что я говорил по поводу этого?! Оно старое, Бог знает, сколько ему лет, а ты продолжаешь на нем ездить, Сара! Это опасно! С завтрашнего дня ты сядешь в купленное мной кресло и никаких возражений, ясно? — Да, пап, — соглашаюсь, пускай мы оба понимаем, что я все равно сядут в старое бабушкино инвалидное кресло. — Я устала, можно пойду спать? — Конечно, милая, — голос мягкий, а за ним следует поцелуй в лоб и пожелание спокойной ночи. И тебе спокойной ночи, пап.

***

Утром было пасмурно, за окном не переставая лил дождь. Встала, ну или попыталась встать, я как обычно. Затем шел завтрак, состоящий из овсянки, банана, половины плитки молочного шоколада с миндалём и зеленого чая. После этого ко мне приехала молодая девушка, и мы вместе выполняли незамысловатые процедуры в бассейне, который находится у нас в подвале. Якобы, эти самые процедуры, состоящие из маханий ногами в воде, могли помочь мне встать и стать нормальной, как говорили врачи. Только ногами махала не я, а врач, придерживая их своими холодными пальцами. Я не говорила ей, что мне было холодно от её рук, иначе она решила бы, что процедуры дают положительные результат. Мне не хотелось положительных результатов. — Как дела, Аврора? После часовой процедуры, как и каждый день, папа спрашивает о моих делах у Авроры, девушке с холодными руками. — Пока так же, Мистер О’Нил, — её голос режет слух. Говорит так, словно не сообщает приговор отцу ребенка, который по-прежнему остается в безнадежном состоянии. — Без изменений. Как и каждый день, как и каждое утро. Кажется, словно я застряла во времени, где каждый мой день повторяется снова и снова. Думаю, что видела подобный фильм, но название не помню. Да это и не так важно. Аврора кивает папе, якобы сообщает о том, что понимает, о чем он думает. Но она не понимает. Открывает дверь и выходит. Всё как всегда, верно? Только одна мелочь ломает мой водоворот постоянных, несменяемых событий. В дверной проем заходит парень. Это неправильно. Пускай он уйдёт. На нем черный костюм, под ним белая футболка, всё хорошо выглажено, а из обуви — какие-то белые кроссовки, которые выглядят неплохо, но не совсем вписываются в общий образ. Костюм дешевый, это я понимаю, потому что знаю, как выглядят дорогие, ведь папа постоянно их носит. Сам парень выглядит лет на 25, может чуть меньше или больше. Никогда не могла определить возраст людей, просто посмотрев на них. У него короткие темные волосы, которые немного вьются. Почему-то мне кажется, что они на ощупь мягкие. Я хочу к ним прикоснуться. У него карие глаза, по цвету напоминают молочный шоколад. Не хочется отводить от них взгляд. Выраженные скулы, прямой нос, немного пухлые губы. Такие аппетитные. И пускай он был ниже папы, но всё равно выше меня. Может на голову? Не определить, сидя в коляске. После немного неловкой паузы папа представил нас друг другу, на что Хилл, так зовут парня-охранника, коротко кивнул. Папа уходит на работу. Я остаюсь один на один с новым знакомым. Вновь смотрю на него и думаю, почему папа нанял его? Есть ли что-то особенное в Аароне Хилле? Или папа просто наткнулся на него и, не заботясь, сразу же нанял? — Твой отец не дал каких-то указаний, поэтому я особо и не знаю, что стоит делать, — как-то невесело проговорил парень и провел правой рукой по коротким волосам. Не знаю, что ему сказать, поэтому молчу. — Слушай, — глубокий, тяжелый вздох. — Чем ты обычно занимаешься? — Ничем, — отвечаю коротко, чем вызываю обреченное выражение лица. — Через тридцать четыре минуты я поеду в больницу, буду там до обеда, после чего поеду домой, и весь остаток дня буду читать какую-нибудь книгу, а вечером поужинаю с отцом и Стеллой. — Этим ты занимаешься каждый день? Кажется, он ожидал чего-то другого. — Да, а что? — Ничего, — парень неловко улыбается, — просто я думал, что ты занимаешься чем-то более… интересным. У тебя тут огромный дом с бассейном, барбекю, верандой и несколькими гектарами земли. Можешь поехать в любую часть мира с вашими-то бабками, — невольно морщусь от слова «бабки». — А ты предпочитаешь читать книжки? — Книги, не книжки, — исправляю. — И мне нравится так проводить время. — Тогда зачем тебе охранник? — Может, спросишь об этом папу? Ведь он тебя нанял, не я. Отлично. Теперь я ещё и огрызаюсь. От ещё чего-то более неловкого нас спасает Стелла. Завтрак. Когда мы садимся кушать, Стелла рассказывает новому гостю о том, какой мой папа хороший, как много он сделал для города, для меня и много его другого. Она не говорит о маме или гимнастике, только об отце. Но я уже не слушаю, а пристально наблюдаю за Аароном Хиллом. Надеюсь, он слеп и не заметил. Мне все равно, заметил ли он. — Вам разве не пора в больницу на прием к доктору Пэм? — киваю Стелле и собираюсь уехать, как она останавливает меня, встав прямо передо мной. — Что отец говорил по поводу твоей коляски? — недовольство было очевидным, как и то, что папу я не послушала. Молчу, ведь не хочу тратить время на разговоры, а тем более на спор. — Живо пересядь в новое кресло. Так я и делаю. А что мне остается? Хилл остается на кухне и болтает о чем-то со Стеллой. Делаю вид, будто мне всё равно. Словно, я и не хотела бы присоединиться к их разговору. Как давно я с кем-то по-настоящему не разговаривала. С трудом пересаживаюсь в новую, как говорят все, более удобную коляску. Она вообще-то и правда куда больше мне нравится, но я привыкла к старой и чувствую себя некомфортно. Ещё понимаю, что придется ехать по улице в сопровождении новой няньки, чего совершенно не хочется. Опять же, ничего не поделаешь, приходится смириться. Когда я готова и выезжаю из своей комнаты, вижу, как парень разговаривает по телефону, при этом пиная носком ноги потоптанный, но всё ещё мягкий, темно-синий ковер в прихожей. Его кроссовки кажутся белоснежными на фоне темного ковра, из-за чего я понимаю, что они новые. На них и правда нет даже капельки грязи или царапинки. Неужели пришлось купить новые кроссовки? Интересно, а костюм он тоже купил недавно? — Твой папа сказал отвезти тебя на машине, — грубый, немного хрипловатый голос раздается где-то рядом. Отрываюсь от разглядывания ковра и смотрю на парня. Его карие глаза завораживают. Наверное, на моем лице что-то написано, вроде «Можно подробнее, пожалуйста?», поэтому добавляет: — Стив объяснил мне, что ты постоянно едешь через город на старом, ненадежном кресле, поэтому я просто обязан уговорить тебя поехать в машине. Хмурюсь, ведь странно, что к папе обращаются по имени, да ещё и сокращают его. Друзья могут позволить себе называть полное имя, но никак не сокращение. Ещё есть Господин или Хозяин. Я шучу. У меня ужасное чувство юмор. — Я уже променяла свою коляску на эту, так что не буду ехать в машине. Хилл кажется раздраженным, чего я раньше не видела. Он нахмурился и испустил тяжелый вздох, устремив взгляд на стену, находящуюся позади меня. — Слушай, давай просто договоримся… — Я не собираюсь ни о чем с тобой договариваться, — перебиваю. Да, я знаю, что это по-детски. — Боже, и угораздило меня присматривать за такой противной девчонкой, — открываю рот от шока, что ли. Меня давно не называли противной. Меня вообще давно не называли какими-то грубыми словами, даже немножко. Всем было и так меня жалко. — Чего тебе стоит просто сесть в машину и доехать до больницы? Твой отец переживает. Я люблю отца. Он, в отличии от другого родителя, хотя бы проводит со мной немного времени. — Ладно, я поеду, — настолько тихо, что едва ли сама слышу, что говорю. — Отлично, — выдохнул парень. До машины мы дошли молча: я ехала, а парень на своих двоих. Только, когда открылись ворота гаража, парень заговорил: — Это, черт возьми, Порше? — я бы даже хихикнула от изумления в его голосе, но сдержалась. — И парочка Мерсов? Это БМВ? — У папы раньше была страсть к машинам, — пожимаю плечами. — Нам ехать на БМВ, там все оборудовано для меня. — Я ни за что не сяду в такую машину. — Что? В чем проблема? — Слишком дорогая тачка, — качает голосой. — У вас есть что-то вроде… Ну, не знаю, менее дорогого? — Только эти. Поехали, а то попадем в пробку, и нам обоим влетит от отца. Ещё несколько секунд пришлось подождать, пока кое-кто соберется с мыслями, после чего этот кто-то помог мне оказаться в машине и сел за руль. Спросив адрес, Аарон вбил его в навигатор и мы отправились в путь. До дверей больницы все прошло в молчании, чему я и не собиралась возражать. Это было привычным, ведь со мной мало кто говорил и если уж и говорили, то лишь по делу. Например, доктор Пэм, когда я была на осмотре или Стелла, когда спрашивала, что я буду кушать или, что буду читать сегодня. Припарковав машину, парень помог мне выбраться, а я и не сопротивлялась. Обычно, мне нравилось делать все самой. Это придавало сил и чувство, что не такая уж моя жизнь и никчемная. Но хотелось, чтобы и мой нянь почувствовал себя полезным. Не знаю, откуда во мне такая благородность. Возможно из-за недавно сказанных слов. Как и всегда передо мной было пару человек, которые прошли осмотр за тридцать две минуты каждый, а пока они это делали, моим занятием было наблюдение за медсестрами, которые оживились при виде моего няньки. Парень ещё у дверей больницы избавился от пиджака, выставив напоказ крепкие руки, одна из которых была почти полностью покрыта черно-белыми татуировками. Дракон обвивал участок от кисти и выше. Не знаю, что было там изображено. Сам парень стоял, прислонившись спиной к белоснежной стене, той самой, которую я всегда хотела использовать, как холст. Карие глаза были скрыты под веками. До тех пор, пока мое имя не прозвучало, он был неподвижен. — Мне пойти с тобой или остаться здесь? — он, кажется, немного смутился, не зная, как ему поступить. — Нет, туда я поеду одна, — выдавливаю из себя небольшую, но ужасно фальшивую улыбку, пытаясь успокоить парня. — Ты можешь присесть и подождать меня. Не дождавшись ответа, еду в кабинет, только всё равно оборачиваюсь, остановившись у двери, вызвав недовольный вздох медсестры, которая держит дверь.