Глава 3. Холод

Первое, что увидела Гермиона, — белый потолок. Такой безупречный, пустой, будто мир за его пределами не существовал вовсе. Потом пришёл запах: зелья, больничная чистота, что‑то холодное и медицинское. Сквозь пелену сознания доносились звуки: в соседней палате кричали — неразборчиво, надрывно, словно сквозь толщу воды. Кто‑то плакал: женщина или мужчина — различить было невозможно. Всюду слышались громыхания каталки по каменному полу и стук каблуков, резко оборвавшийся у двери. Панический голос медсестры командовал: «Дайте ему зелье! Нет, не то!» Шаги. Опять шаги. Хлопанье дверей. Воздух дрожал от магии — чужой, тяжёлой, раненой. Гермиона, словно чувствовала дыхание каждого пациента в этом крыле: их боль смешивалась с её собственной, накладываясь слоями, как старая штукатурка. Больница Святого Мунго после войны — не только место лечения, но и пристанище для всех, кого принесли с поля боя и оставили ждать, пока не станет ясно, вернётся ли к ним жизнь, или они так и останутся здесь, в этих стенах, между сном и явью. У каждого — своя история и свой крик по ночам. Гермиона прикрыла глаза, на мгновение услышав голос Гарри. Или Рона. Они звучали из‑под дверей, из вентиляции, из стен, пропитанных магией и кровью. В больнице нигде не было тишины, она была лишь иллюзией. — Мисс Грейнджер, вы меня слышите? Она моргнула. Один раз. Второй. Тело не слушалось — её будто насильно вытягивали не из сна, а из глубин воды, когда она была на самом дне. — Гарри, — хрипло сказала она. Слово вырвалось раньше, чем мысли успели догнать его. — Гарри Поттер жив, он в порядке. Она закрыла глаза — слишком быстро, слишком резко. — Волдеморт? Пауза. — Мёртв. Эти два ответа должны были что‑то изменить, но на деле ничего не изменилось: не стало легче или лучше, просто мир остался тем же самым, только тише. Сначала гриффиндорка думала, что это нормально: шок, потеря крови, истощение, но холод всё не уходил, живя под кожей, как если бы ей под рёбра положили лёд и забыли вытащить. Даже под тремя одеялами, даже с зачарованными грелками он не таял, пальцы оставались синими, а зубы стучали — целители смотрели в пергаменты и твердили одно: все показатели в норме — но она не чувствовала ничего нормального. Иногда холод шёл не снаружи, а изнутри, будто внутри неё что‑то медленно застывало. Гермиона начала бояться, что это вовсе не последствия войны. Шёпот пришёл ночью. Сначала она решила, что это ветер, потом — что это другие палаты, но шум появлялся, только когда она переставала двигаться. Стоило ей повернуть голову — тишина, стоило замереть — он возвращался не словами и не фразами, а простым присутствием, как будто кто‑то стоял за тонкой тканью реальности и пытался вспомнить, как звучит её имя. — Вы слышите это? — спросила она однажды медсестру. — Что именно? Медсестра была молодой — лет двадцати пяти. Опухшие красные глаза, пятна на форме и дрожащие руки при смене капельницы выдавали третью смену подряд. — Вы ведь тоже не спали, да? — спросила Гермиона хрипло. Медсестра подняла на неё взгляд и улыбнулась — устало, безжизненно. — Сплю, когда есть время. Все палаты забиты. Людей привозят каждый час. Те, кто не может спать… мы даём им снотворное, но оно уже не помогает — сны хуже, чем реальность. Она кивнула на соседнюю палату, где кто‑то метался во сне, бормоча бессвязные проклятия. — Каждую ночь одно и то же. Они всё кричат. Гермиона хотела сказать что‑то ещё, но медсестра уже развернулась и пошла к выходу, оставляя за собой запах дешёвых духов и усталости. И шёпот исчез, казалось, обиделся. Рон пришёл на третий день. Он выглядел таким уставшим, настоящим, живым, что от этого стало больнее. — Гермиона… Он не договорил, просто сел рядом. Она была рада его видеть, правда, но когда он наклонился, чтобы обнять её, внутри что‑то резко дёрнулось, поднимая не ожидаемые страх или боль, а злость на друга — холодную, чужую, необъяснимую. — Всё в порядке? — Да, — ответила она слишком быстро с улыбкой, в которой не узнала собственную реакцию. Он ушёл, Гермиона снова осталась одна, и опять пришло это чувство — нечто среднее между голосом и присутствием, то тихо дыша у неё за спиной. Конечно, обернувшись, она никого не увидела. Ночью она проснулась от жжения в груди. Сначала казалось, что это происходит во сне, но, медленно подняв ворот пижамы, она замерла. Под кожей, от ключицы вниз, прямо к сердцу, как живая, тянулась тонкая линия — серебристо‑чёрная молния, словно трещина или корень дерева. Гриффиндорка провела по ней пальцами, и за секунду линия исчезла, а кожа снова стала ровной. — Медсестра! Но когда пришли целители, они ничего не нашли: ни следа, ни шрама, ни магии, выдавали только её дрожащие руки. На следующий день она разозлилась. Не понятно, почему это началось, — с чьего‑то голоса, с ожидания или бессилия, но воздух в палате стал плотнее, а магия самопроизвольно вырывалась наружу. Гермионе казалось, что внутри неё поселился кто‑то чужой, и он явно был сильнее. Она смотрела на свои руки и не узнавала их. Раньше магия слушалась её спокойно, предсказуемо отзываясь на каждое невербальное заклинание, теперь же тёмные искры вырывались сами, не поддаваясь никакому контролю. Дверь распахнулась, впуская в комнату лекаря: — Мисс Грейнджер! — Целительница застыла. Гермиона сидела неподвижно, продолжая неотрывно смотреть на свои руки. Макгонагалл пришла вечером. До её появления в больнице было шумно: за стеной рыдала женщина, потерявшая мужа; медики спорили у поста: «Мы не можем дать ему ещё одно обезболивающее, он не выдержит!»; в конце коридора хлопнула дверь, и голос главного целителя перекрыл всё: «Нет! Мы не можем его отправить домой! Он сам себя убьёт!» Гермиона смотрела в потолок и слушала звуковой фон, ставший её новой реальностью. Когда дверь открылась, шум на мгновение опять стих. Мантия идеально Минервы идеально выглажена, но под глазами залегли крупные тени — она не спала с самой битвы. Она говорила спокойно — про победу, про конец войны, про тех, кто выжил, про будущее. Гермиона внезапно поняла, что слышит не её слова, а видит чувства: страх, усталость, горе — тяжёлое, сдержанное, глубоко спрятанное. Чувства Минервы Макгонагалл. Это осознание давило хуже холода, ведь что мир вдруг стал слишком очевидно прозрачным. — Что со мной происходит? — спросила Гермиона. — Скажите правду. Макгонагалл замялась в ответ: — Я пока не знаю, мисс Грейнджер. Но мы найдём ответ. — Я видела Беллатрису. В той битве. Она… она сделала что‑то. Перед тем как… Она не договорила. — Перед тем как её убили, — закончила Макгонагалл. Гермиона подняла голову: — Кто? Вновь пауза. — Драко Малфой. Имя повисло в воздухе. Гермиона ждала, что внутри что‑то дрогнет — ненависть, злорадство, недоверие, но на него ничего не реагировало — внутри вновь зияла пустота. — Он убил её? — она повторила, не в силах поверить в услышанное. — Да. Я видела его потом, в коридоре, он стоял над вами без палочки, не двигаясь. Гермиона молчала, собираясь с мыслями: — Где он? — В Азкабане, — ответила профессор. А на это стужа внутри уже шевельнулась. Азкабан. Гермиона никогда там не была, но от Гарри и Сириуса слышала про каменные стены, помнящие каждый крик, про коридоры, где воздух не движется, а висит тяжёлым мёртвым грузом; про холод, проникающий под кожу, и дементоров — их там всё ещё много, они не разговаривают, не стучатся, тихо ждут твоего судного дня. Заключённые слышат собственные мысли слишком громко. Каждое сожаление становится острее ножа. Каждый страх — живым. Некоторые перестают спать или говорить, а затем уходят в себя, чтобы никогда не вернуться. Говорят, самые старые камеры находятся ниже уровня моря, там всегда сыро, всё покрыто слизью, нет никакого освещения, кроме синих магических светильников, тусклых, как цвет трупного пятна. И звенящая тишина, такая плотная, что звон в ушах начинает казаться голосом. Драко Малфой там. Сейчас. Драко Малфой, убивший свою тётю, чтобы спасти грязнокровку. Гермиона, обдумывая всё произошедшее, на удивление не чувствовала ничего — ни жалости, ни злорадства. Она должна была что‑то ощущать. Хоть что-то. И это пугало её сильнее, чем мысли об Азкабане. Гермиону выписали через несколько дней, потому что целители перестали понимать, что с ней делать, хотя до выздоровления было далеко. — Физически вы полностью в норме, — сказал один из них, избегая её взгляда. — Но магических отклонений мы не фиксируем. — Тогда почему мне так холодно? — спросила она. Ответом ей послужили тишина и пергаменты, которые ничего не объясняли. Когда за ней пришла Макгонагалл, пациентка уже сидела на краю кровати. — Это не просто усталость, да? — её голос дрогнул. — Со мной что‑то сделали. Макгонагалл не отрицала. Ночью, перед самой выпиской, Гермиона не выдержала и прошла в ванную. Зеркало было самым обычным. Она посмотрела на своё отражение, и мир на секунду дрогнул. Не сразу было понятно, что изменилось, но спустя некоторое время в отражении стояла уже не она — Беллатриса Лестрейндж смотрела на неё в ответ и улыбалась той самой улыбкой. Гермиона отшатнулась и ударилась спиной о стену. Сердце билось так бешено, пытаясь вырваться наружу. Она снова посмотрела в зеркало, но сейчас там отражалась только она: бледная, испуганная, слишком живая. Но ощущение слежки никуда не исчезло — где‑то глубоко внутри неё что‑то уже смотрело в ответ. И улыбалось.