Глава 5. Тишина после бури

Гриммо, напитываясь послевоенным теплом и заботой, постепенно оживал: кто-то смазал половицы, и они перестали скрипеть по ночам от каждого шага, затем снова стали раздвигать шторы во время завтрака, впуская в комнату утренний солнечные лучи; на кухне заваривали чай просто для беседы и общения, а не чтобы согреть замёрзшие руки перед очередным патрулём. Гермиона сидела в кресле у камина, укутанная в плед, и смотрела на огонь, несмотря на все меры, ей всё ещё было холодно, но он стал таким привычным, как старая ноющая боль, которая уже не мешает жить, просто всегда находится где-то рядом, периодически напоминая о себе: — Ты как? — спросил Рон, входя в гостиную. Он остановился в дверях, глядя на неё с той осторожностью, которая появилась у него после войны, словно от одного неправильного слова или взгляда, она может рассыпаться. — Нормально, — ответила Гермиона, что было почти правдой. Целители в Мунго сделали всё, что могли: кости срослись, раны затянулись, а синяки исчезли, даже шрам от Беллатрисы на руке — тот самый, вырезанный ножом в Малфой-мэноре с красноречивым «грязнокровка» — обработали, что о нём остался лишь небольшой след в качестве напоминания. Физически она, как и говорили врачи, была полностью здорова — проклятие, как бы оно ни было, не убивало её, не разрушало тело или органы, но с её телом сотворили тёмную магию, которую пока никто не мог идентифицировать. Чёрно-серебряные полосы, как трещины под кожей, то появлялись, то исчезали на груди, запястьях и шее. Целители пробовали диагностировать их, но безрезультатно, холод оставался с ней, как верный друг, не покидая ни на секунду. — Это какая-то очень древняя магия, — сказал один из целителей, пожимая плечами, — мы такого ещё не встречали. Кингсли сдержал слово, найдя лучших специалистов Британии, потом присылая их из-за рубежа: Франции и Германии. Они брали анализы, изучали полосы, проверяли магический фон, строя и отбрасывая все новые и новые гипотезы о её болезни. — Возможно, это ментальное проклятие. — Нет, магический отклик слишком силён. — Может быть, родовое? — Следов крови нет. Никто по-прежнему ничего не знал. *** Гермиона вернулась на Гриммо после двух недель, проведённых в лечебнице. Она и раньше сюда возвращалась, но всегда воздух пах томившейся угрозой, сейчас же, впервые за долгие годы, дом встретил её тишиной выздоровления, полной заботы и любящих людей. Гарри уже жил здесь, а Джинни переехала к нему почти сразу — не могла оставаться в Норе из-за накатывающих приступами воспоминаний и кошмаров во сне, когда смех Фреда призраком появлялся в каждой комнате; Рон приезжал в гости каждый день. К Гермионе в этом умиротворении и заботе, наконец, вернулся сон, сначала урывками, по два-три часа, затем она впадала в дрёму на пять-шесть, почти перестав просыпаться в холодному поту и вскакивать посреди ночи в поисках палочки и бисерной сумочки. Пребывание на Гриммо явно шло ей на пользу: синяки под глазами постепенно исчезали, а на губах заиграла улыбка. Конечно, не такая искренняя и частая, как раньше, но это был огромный шаг вперёд. — Ты выглядишь гораздо лучше, — сказал ей однажды Гарри, когда они все сидели на кухне: Джин готовила завтрак, а Рон читал «Пророк», вслух комментируя новости. — Чувствую себя и в правду лучше, — искренне повторила Гермиона. Дом постепенно наполнялся жизнью: Гарри и Джинни больше не прятали свои чувства, открыто держась за руки за столом, украдкой переглядывались, а иногда она садилась к нему на колени, и никто из старших уже не делал им замечаний. — Вы могли бы хотя бы немного стесняться, — буркнул однажды Рон, но в голосе вовсе не было злобы. — Ты просто завидуешь. Рон в ответ покраснел и мельком посмотрел на Гермиону, когда та отвела взгляд. Он, очевидно, тянулся к ней, что было заметно всем окружающим, кроме самой гриффиндорки. Он приносил ей чай без просьбы, сам поправлял плед, когда ей становилось холодно, проводил вечера, сидя рядом, даже когда они не разговаривали, просто тихо ждал, когда она будет готова. Гермиона знала и видела всё это, но совсем не представляла, что ей делать. Она, конечно, любила Рона, по крайне мере, точно любила по-дружески, ценила его заботу и что он всегда был рядом. Они прошли через войну вместе, он не бросил её, даже узнав о болезни, но она изменилась — стала совсем другой, от времени ли или из-за болезни, но прямо сейчас думать о Роне в том же романтическом ключе, что и в школе, она уже не могла. — Рон, — сказала она однажды вечером, когда они остались вдвоём, а его взгляд вновь был полон надежды. — Дай мне время, — тихо сказала она, — пожалуйста. Он проглотил комок в горле: — Сколько? — Я пока не знаю. Всё так навалилось: победа и болезнь, и… В ответ, как и обычно, он, ничего не требуя, аккуратно взял её за руку, тихонько сжал ладонь и отпустил. — Хорошо. Макгонагалл не оставляла попыток, продолжая рассылать письма по всем магическим медицинским заведениям Европы, Азии и Америки. «Уважаемый коллега, обращаюсь к вам с просьбой о консультации в необычном случае…» Ответы приходили разные: большинство отказывались и советовали обратиться в Мунго, писали, что не занимаются проклятиями или совсем не отвечали, но несколько магов согласились приехать и вживую осмотреть пациентку. Первой приехала болгарская делегация, они долго водили палочками вокруг Гермионы, перешёптываясь между собой, пока не уехали ни с чем. Затем последовал немцы, которые привезли с собой причудливое оборудование, от которого гриффиндорка была в восторге. Они провели два дня в гостиной на Гриммо, записывая все её магические показатели, и сдались. — Необычно, — сказал главный колдомаг на прощание, — очень необычно, но ничего предложить мы вам не можем. Последними её обитель посетили молодые, абициозно-энергичные американцы: — Мы это расколдуем, — уверенно заявил один из них. Суммарно они провели на площади неделю и, тихо собрав вещи, тоже уехали. Гермиона не теряла надежды, продолжая убеждать себя, что каждый новый специалист был шансом, а отказ не означал конец света. Она отбивала мысли, что будет, если никто не найдёт ответ, но холод внутри постоянно напоминал о себе, отбрасывая назад все её старания. Однажды вечером, когда Гермиона уже почти заснула в кресле, камин вспыхнул зелёным пламенем, из которого вышла Макгонагалл, крайне её удивив — профессор предпочитала дверь каминной сети, прибегав к огню только в крайних случаях. Гарри испуганно вскочил, а Рон выронил газету. — Профессор? Макгонагалл выглядела крайне уставшей, но зелёные глаза в прямоугольных очках горели, излучая нетерпение. — Я получила ответ, — сказала она, — тот, которого мы все ждали. Гермиона выпрямилась в кресле, укутавшись в плед: — От кого? — Лю Шэнь, — ответила профессор, — один из величайших умов магической Азии, друг Альбуса Дамблдора, он согласился вас осмотреть. Гостиная снова затихла. — Когда он сможет приехать? — спросил Гарри. — Завтра утром, портключ ему уже отправлен. Гермиона почувствовала, как холод внутри неё сжался от надежды. Лю Шэнь появился на следующее утро. Невысокий седой мужчина с длинной бородой и пронзительным взглядом, который слишком много повидал на своём веку. Безо всяких церемоний он прошёл в гостиную, обращаясь к сыоей пациентке: — Садитесь, мисс Грейнджер, мне нужно тщательно вас осмотреть. Гермиона оценила полное отсутствие приветствий и всяческих формальностей — Целитель Шэнь говорил исключительно по делу. Гермиона села, и он подошёл ближе, наклонившись к ней. Сначала он медленно поднял руку и молча коснулся её виска одними кончиками пальцев, распыляя по телу целительное тепло, живое, как сама вода, оно текло внутри, согревая и одаривая надеждой. Наконец, профессор замер как охотник, увидевший след давно вымершего животного. Убрав руку, он отошёл на несколько шагов назад, смотря на неё так пронзительно, будто видел нечто подобное впервые в жизни. — Вам когда-нибудь говорили, мисс Грейнджер, — сказал он тихо, — что ваша магия резонирует иначе, чем у других волшебников? Гермиона резко покачала головой: — Нет. Лю Шэнь кивнул, словно это подтверждало его собственную догадку. — Я видел подобное в очень старых источниках, — произнёс он после небольшой паузы, и голос стал ещё тише, прибавив серьёзности, — в магических писаниях примерно пятнадцатого века. Раздел, который в Европе обычно называют «Печать Двух Кровей», а в старых китайских текстах — «Двухродовая печать». Он сделал ещё одну паузу, давая словам осесть в гостиной: — Это не проклятие в обычном смысле, скорее редкий тип родовой магии, очень редкий и крайне опасный. Такие печати всегда создаются только в паре родов — и никогда не повторяются, они идентичны и уникальны. Гарри нахмурился: — А что она делает? Лю Шэнь посмотрел на Гермиону: — В классической форме она полностью обнуляла магию чистокровного волшебника, без какой-либо возможности восстановления. Она просто закрывала поток, как бы выжигая источник изнутри, не давая чарам возможности выйти наружу, а магу — нарастить свою мощь. Тишина в комнате стала столь плотной и осязаемой, что захотелось открыть окна, лишь бы снизить напряжение. — Таких зафиксированных случаев было всего несколько за всю магическую историю, — продолжал он, — и почти все зафиксированные описания неполные, тексты слишком древние, многое повредилось с течением лет. И нужно понимать, что эта магия очень опасна и, конечно, запрещена, поэтому почти все источники старались скрыть, так что сейчас нам предстоит работать с крупицами информации. Гермиона тихо спросила: — И это… у меня? Лю Шэнь в ответ медленно кивнул: — Да, по крайне мере очень похоже, но ваш случай отличается от всех известных мне записей. Он сделал шаг назад, окинув взглядом её всю целиком, с головы до ног. — Вы маглорождённая, и это меняет всё. Гарри резко возразил: — Что же именно меняет? — В классическом варианте печать отнимает магию у носителя, блокируя его магическое ядро, — он перевёл взгляд на Гермиону, — но установка не рассчитана на вас, поэтому система работает в обход — не разрушает, а переписывает ваш магический потенциал. Рон медленно выдохнул, спрашивая: — Что всё это значит? Лю Шэнь говорил уже максимально точными фразами, что звучало почти как диагноз: — Болезнь вовсе не подавляет вашу магию, она её как бы переписывает, наполняя чужеродной структурой. Как если бы поверх уже написанного текста начинали писать другой — не стирая, а накладывая одни слова и фразы на другие новыми чернилами. Он посмотрел на свои руки, словно подыскивая иные слова для объяснения: — Ваша собственная магия никуда не исчезает, но она начинает проявляться под чужим откликом. Гермиона почувствовала, как холод внутри снова сжался, уже, кажется, от страха. — Какую магию это в меня вкладывает? Тёмную? Лю Шэнь ответил не сразу: — Да, чёрную, родовую, — сказал он после долгой паузы, — из того, что я вижу: эти чары остаточны, агрессивны и нестабильны. Гарри сжал кулаки и, шумно выдохнув, спросил: — Это можно как-то остановить? Лю Шэнь покачал головой: — Пока, к сожалению, нет. И более того… если процесс продолжится, вы перестанете быть обычным носителем магии, — он неотрывно смотрел прямо на неё, — вы станете отправной точкой, из которой магия начинает распространяться сама. Вы перестанете быть только передатчиком, в котором хранится магия — вы её начнёте испускать, она будет сама выходить через вас, цепляясь за вас как за якорь. В комнате стало совсем тихо, даже огонь в камине, казалось, притих. — И если это не остановить, — добавил он, — вы можете стать одним из самых опасных магических существ, которые когда-либо существовали, — он чуть смягчил голос, — тут не важно ваше желание, магия внутри вас просто перестанет подчиняться вам. Он впервые отвёл взгляд — явно увидев больше, чем было нужно. Гермиона с силой сжала пальцы на пледе: — Как мне это остановить? Лю Шэнь долго молчал в задумчивости: — Вам нужно искать решение в местах, где сохранились древние чистокровные архивы: в библиотеках, замках, там, где фиксировались подобные исторические события — современные источники о таком уже не помнят и точно не пишут. Он, взяв горсть летучего пороха, шагнул к камину: — Я пришлю письмо, если найду что-то ещё. И уже бросив порох в пламя, добавил тише: — Но времени у вас меньше, чем вы хотите верить — новая сущность уже начала процесс роста внутри вас. — И помните, любая магия оставляет след. Главное — следовать за ним. Ищите якорь. Зелёное пламя вспыхнуло и поглотило его. Гермиона осталась сидеть в кресле, глядя на пустой камин, теперь к холоду внутри, который никогда её не покидал, добавилось что-то новое, мрачно-тяжёлое и похожее на страх. Она не знала, во что может превратиться, и впервые за всё это время ей показалось, что ответ где-то совсем близко, и это казалось страшнее, чем неизвестность.