Глава 11. В ней есть Малфой

Гермиона чувствовала всё острее с каждым днём то странное облегчение и уют, который дарил ей Малфой-мэнор, но время шло, а вместе с ним внутри неё продолжало расти что-то тёмное. Полосы под кожей появлялись всё чаще, задерживаясь на теле длинными яркими штрихами, будто кто-то рисовал на её теле чужую карту. Особенно тяжело было по ночам: необъяснимая злость и беспричинная ярость не покидали ни на минуту. Она лежала в огромной кровати под серебристым балдахином, смотря в потолок и, несмотря на общее спокойствие, чувствовала, как что-то кипит глубоко в груди. Если бы не Мэнор, если бы не эта странная связь со старыми стенами, ей было бы в десять раз хуже. Одной из главных причин, по которым она согласилась остаться, была Тикки. Домовиха, которая смотрела на неё так, будто видела призрака, и Гермиона чувствовала — Тикки знает больше, чем может или хочет сказать. Она ждала подходящего момента, чтобы поговорить с эльфом, но он никак не наступал. Утром она накинула тёплый джемпер и джинсы. Холод всё не отступал, наоборот — с каждым днём становилось только хуже, а полосы под кожей пульсировали в такт сердцу. — Тикки. — Мисс Грейнджер, миссис Малфой ждёт вас на завтрак. И тут же исчезла с громким хлопком. Гермиона тихо выдохнула — нужно было остановить её, спросить, задержать, но Тикки каждый раз растворялась раньше, чем она успела открыть рот. Она выскочила из спальни — и тут же врезалась в кого-то. Малфой подхватил её за плечи, не давая упасть. — Ой, прости, — выдавила она, поднимая глаза. — Тикки позвала… Малфой был в спортивных штанах и тёмном поло. Маггловская одежда. Гермиона смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова, она никогда не видела его таким. В школе — всегда мантия, идеальный внешний вид, безупречный чистокровный лоск, а здесь — обычные штаны, простая футболка. Он выглядел совсем не так, каким она привыкла его видеть. — Смотри под ноги, Грейнджер, — процедил он. — В этом доме много портретов — некоторые из них могут тебя укусить. Она ошарашено моргнула. — Портреты не кусаются, — вырвалось у неё машинально. Но мысль о Малфое в магловской одежде почему-то упорно не желала уходить из головы. А потом ей стало не до него — холод вновь усилился, словно дверь в зимнюю ночь внезапно распахнулась. Портреты оживились, по залу пробежал быстрый взволнованный, почти панический шёпот. Она уловила отдельные слова: «Блэк», «Малфой», «кровь». Потом снова пришла злость, просыпающаяся внутри всё чаще. Гермиона сжала кулаки, вонзив ногти в ладони и пытаясь удержать себя в руках. Она пошла вперёд, стараясь не показывать, как дрожат её руки, как ей было тяжело дышать и как злость пульсировала где-то под рёбрами, требуя выхода. Завтрак прошёл как в тумане. Нарцисса вела беседу — расспрашивала о симптомах, о самочувствии, о том, как прошла ночь. Гермиона отвечала на автомате, не слыша собственных слов, пока мысли перебегали между портретами, эльфийкой и шёпотами в голове. Гриффиндорка сильно боялась перемент в себе: как легко ей стало сорваться и как сильно ей хотелось крикнуть на этих старых ведьм, заставить их замолчать. Что со мной происходит? Малфой резко встал. — Спасибо, мама. Он поцеловал мать в щёку и вышел, даже не обернувшись. Гермиона проводила его взглядом, вдруг подумав: почему он вообще убил Беллатрису? Она ни разу не задавалась этим вопросом. Всё случилось слишком быстро — битва, проклятие, боль, темнота, суд. Она просто сказала правду на заседании, потому что это была правда. Но сейчас, в тишине Малфой-мэнора, среди портретов, которые шептались при её появлении, и домовихи, смотревшей на неё с ужасом, вопрос возник снова. Зачем он это сделал? Он мог убежать или спрятаться, сделать вид, что ничего не видел. Так ведь поступали Малфои всегда — спасали свои шкуры, не вмешиваясь и не рискуя. Но в этот раз он не спрятался, а своими руками и своей палочкой убил собственную тётку. Может быть, этот Малфой был не таким, как его семья? На секунду она позволила себе эту путающую мысль, а потом одёрнула себя. Он ведь хотел, чтобы его оправдали. Понимая, что Лорд мёртв, он переметнулся в последний момент — весьма хитрый ход. Тогда почему он не оставил Беллатрису добивать её? Почему вмешался? Гермиона запуталась. Она заставила себя прекратить этот внутренний спор, ей нужно было думать о том, как выжить и снять проклятие. Вовсе не о том, почему сын одного из самых опасных Пожирателей смерти вдруг проявил благородство. Гермиона поняла, что теряет время. Поблагодарив Нарциссу, она поднялась и направилась в библиотеку — там хотя бы можно было заниматься делом. Она вошла, тихо скользнув между стеллажами. И замерла перед портретом, тем самым, который смотрел на неё вчера — Армандус, старинный предок Малфоев. — Вы смотрели на меня вчера, — сказала она негромко. Портрет фыркнул. — Ты грязнокровка, я не стану тебе помогать. Она молчала. — То, что в тебе такая сила… это неправильно. Ты не должна обладать ею. Портрет запнулся на полуслове и отвернулся от неё. Гермиона ждала, но он замолчал, явно не планируя отвечать. Она взяла несколько фолиантов — те, что уже изучила раньше, где не было ничего полезного. Села за стол, открыв книгу, и вдруг подняла голову — Малфой смотрел на неё. Он сидел в углу за обычным столом на обычном стуле, но книги перед ним были слишком странные — маггловская литература. Гермиона узнала обложки — романы, поэзия, философия. Он читал маггловскую литературу. Она не знала, что удивило её больше — сам факт или то, как естественно он выглядел с этими книгами. Драко Малфой. Чистокровный аристократ, сын Пожирателя смерти. Читает Оруэлла и Хаксли. Мир сошёл с ума. — Я тебя не заметила, — сказала она. — Вижу, — сухо ответил он. Взгляд упал на его книги, и Гермиона не удержалась. — Ты читаешь маггловскую литературу? Смешок вырвался сам собой. Не насмешливый, удивлённый. — Представь себе, Грейнджер, не все чистокровные считают маглов идиотами. Она не обиделась. — Назови что-нибудь интересное из Британии двадцатого века. — «Скотный двор», «1984», «О дивный новый мир». — Ты действительно читал? — Ты думала, я просто пыль с обложек сдуваю? Она усмехнулась, впервые за долгое время искренне. — И как тебе «1984»? Малфой помолчал. — Страшно, — сказал он, — ведь это не фантастика. а инструкция. И некоторые магические семьи живут по ней до сих пор, только вместо Большого Брата — чистота крови. Гермиона слишком долго на него смотрела — он явно изменился: перед ней уже стоял не тот высокомерный слизеринец, которого она знала в школе, или напуганным мальчишкой, который стоял в Малфой-мэноре, пока Беллатриса резала её руку. Он был… настоящим, искренним, взрослым мужчиной. Малфой закрыл книгу. — Ты разве не должна искать способ себя спасти? Или разговоры со мной внезапно стали частью исследования? Её щёки вспыхнули, а злость поднялась мгновенно — та, чужая, что копилась внутри всё утро. — Это просто вежливость, Малфой, не путай с интересом. Она сама не поняла, почему сказала это так резко, но остановиться было уже невозможно. — Тебе не кажется, что ты слишком много обо мне думаешь? Он приподнял бровь. — Остроумно. — А ты думал, я буду молча слушать твои колкости? Книги на соседней полке сорвались вниз, однако, повисли в воздухе, вместо падения. Гермиона вонзила ногти в ладони. Её лицо побледнело, а зубы сжались. Она смотрела на парящие книги, пытаясь заставить их вернуться, и, к её огромному удивлению, они вернулись, медленно и аккуратно встав, каждая на своё место. В зале воцарилась тишина. Малфой смотрел на неё молча, не вымолвив ни слова, он просто взял свои книги и вышел. Гермиона осталась одна. Что с ней происходило? Слёзы покатились сами собой — она не хотела этого. Она зажмурилась, снова сжав кулаки. Это не она. — Ты забираешь нашу силу, — прошипел портрет за спиной. — Ах ты дрянь. Она резко обернулась, но старинный предок Малфой уже отвернулся, словно испугался продолжать говорить такое открыто. Гермиона вытерла щёки. Соберись. Ты здесь не для того, чтобы плакать. Она снова принялась за чтение, изучая фолиант за фолиантом. Спустя несколько часов появилась Тикки. — Мисс Грейнджер, миссис Малфой будет обедать у себя. Она просила передать, что вы можете пройти в столовую. Гермиона выдохнула с облегчением, что ей не нужно видеться с Малфоями, сидеть за одним столом и притворяться, что всё в порядке. — Тикки, — сказала она, — ты можешь, пожалуйста, подать обед сюда? Домовиха поморщилась, замявшись. — Тикки не положено… — Пожалуйста, — тихо повторила Гермиона, — мне нужно побыть одной. Тикки посмотрела на неё долгим взглядом, затем нерешительно кивнула. — Тикки принесёт. Она накрыла маленький столик у камина, поставив суп с хлебом и чай — ужин был довольно простым, но аккуратным. Гермиона не ела, ожидая появления эльфа. — Тикки, — позвала она. Домовиха нерешительно замерла. — Тикки, почему ты так смотрела на меня в тот день, когда я только приехала? Эльфийка опустила голову. — Мисс… Тикки не знает. — Тикки, всё хорошо, — мягко сказала Гермиона. — Ты можешь мне сказать. — Нет, мисс. Тикки… Тикки чувствует. Как будто… как будто вы наша. — Что значит «наша»? Эльфийка подняла на неё глаза, полные ужаса. — Как будто в вас есть Малфой, мисс. — ЗАТКНИСЬ, ПОГАНОЕ ТЫ ОТРОДЬЕ! — заорал портрет со стены. Гермиона вздрогнула. Портреты никогда раньше не кричали. Тикки, пискнув, исчезла. В ней есть Малфой. Что это могло значит? Она сидела в тишине, глядя на остывший суп, и пыталась собрать мысли в кучу: Беллатриса — Блэк, она не из рода Малфой. Но проклятие — двух родов: первый род — Блэки, второй же … что, если Малфои? Это объясняло бы всё: почему ей стало легче в Мэноре, почему портреты шепчутся, а Тикки смотрит на неё с ужасом, и Малфой с картины сказал: «Ты забираешь нашу силу». Проклятие не просто разрушает её, оно переписывает её магическое ядро, делая её частью их мира и крови. Гермиона закрыла глаза. Это безумие. Она читала до вечера, искала подтверждения, ответы и хоть что-то, что могло бы объяснить, как снять это проклятие, если вторая половина — род Малфоев. Ничего — только старые фолианты, сухие записи и бессмысленные даты. Тикки принесла ужин молча и исчезла даже быстрее обычного. Гермиона не стала её удерживать. Она поела и поднялась в свою комнату. Камин горел. За окном серебрилось озеро. Она легла в кровать, уставившись в потолок. Сон снова не шёл, а полосы под кожей пульсировали, пока злость всё ещё клокотала где-то глубоко. Что, если она действительно становится кем-то другим? Что, если однажды её личность сотрётся, и она не сможет вспомнить себя прежнюю? Что, если Лю Шэнь был прав? Она вновь закрыла глаза в очередной попытке заснуть.