Глава 32. Сейчас

— Я оставлю вас. Нарцисса подобрала флаконы. И вышла, не оборачиваясь. Гермиона смотрела ей вслед. Слышала, как затихают шаги за дверью. Как дом снова погружается в ту тишину, которая была только между ними. — Спасибо, мам, — сказал Драко. Несколько секунд он смотрел на закрытую дверь. Потом повернулся к ней. И она увидела его всего. Свет свечей падал на его лицо, выхватывая острые скулы, линию челюсти, светлые волосы, которые чуть растрепались. Парадная мантия Малфоев сидела на нём безупречно. Тяжёлая ткань струилась при каждом движении. Гермиона заметила, как уверенно он в ней стоял — не сутулился, не прятал руки в карманы, не переминался с ноги на ногу. Сейчас он был собран. Спокоен. Красив. Неброско. Не крикливо. А так, как бывает красивым человек, который не пытается нравиться — просто есть. Просто стоит напротив тебя в свете свечей, и ты не можешь отвести взгляд. Он ничего не говорил. Не улыбался. Не пытался её обнять или коснуться. Просто смотрел. А она вдруг поняла, что не хочет, чтобы этот момент заканчивался. Не хочет, чтобы он уходил в свою комнату. И тогда она сделала шаг. Не думая. Не анализируя. Не просчитывая последствия. Просто — шагнула к нему. Поднялась на цыпочки — в этом платье, в этих туфлях, такая не своя и одновременно такая настоящая — и поцеловала его. В уголок губ. Легко. Почти невесомо. Она не ожидала, что он ответит. Думала, он улыбнётся. Скажет что-то в своей манере — колкое, но тёплое. Но он просто замер на секунду. А потом его руки взметнулись к её лицу — большие, горячие, чуть дрожащие. Он обхватил её щёки, притянул к себе и поцеловал — глубоко, жадно, так, будто всё, что было между ними вело только к этому моменту. И она ответила. Не потому что должна была. Не потому что проклятие требовало. Не потому что ритуал был окончен. А потому что сама этого хотела. Её пальцы вцепились в ворот его мантии, смяли тяжёлую ткань, притянули ближе. Она чувствовала его дыхание — горячее, рваное, смешивающееся с её. Чувствовала, как его руки скользят с её лица на шею, на плечи, на талию. Как он прижимает её к себе, будто боится, что если отпустит — она исчезнет. Когда они наконец оторвались друг от друга, в комнате стало тихо. Даже свечи, казалось, перестали потрескивать. Он уткнулся лбом в её лоб. Не убрал рук. Не отошёл. Она посмотрела ему в глаза — серые, почти прозрачные в свете догорающих свечей. Внимательные. Глубокие. — Давай сделаем это сегодня, — тихо сказала она. Драко посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то — не удивление, нет. Скорее лёгкое изумление. Будто он услышал то, на что не смел надеяться, даже когда всё уже было сказано, выпито, вписано в книгу. Он не ответил. Вместо этого взял её руку — ту, на которой Нарцисса сделала надрез. Осторожно. Почти невесомо. Провёл пальцем по тонкой красной линии. Потом достал палочку. Гермиона почувствовала, как тёплая волна магии скользнула по её коже. Мягко, будто кто-то заботливо укрыл её руку невидимой тканью. Линия на запястье побледнела, стянулась, исчезла. Осталась только чистая кожа. Драко убрал палочку. И не отпуская её руки, сделал шаг вперёд — вплотную. Хлопок. Аппарация. Мир сжался на секунду в тугую точку, а потом развернулся снова — другой комнатой, другим светом, другой тишиной. Гермиона узнала её сразу. Свечи горели вдоль стен — ровным, спокойным светом, отражаясь в тёмных окнах. Золотистые отблески скользили по стенам, по спинкам стульев, по тяжёлым портьерам, оставляя углы в мягком полумраке. Воздух был тёплым, пахло воском и чем-то успокаивающим. Кровать стояла на том же месте. Широкая, с высоким изголовьем из тёмного дерева. Бельё сменили — теперь оно было шёлковым, глубокого тёплого оттенка, не то кофе с молоком, не то бронза. Ткань переливалась в свете свечей, мягко струилась с краёв кровати, собираясь в небрежные складки. Подушки — такие же, шёлковые. Всё было готово. Будто комната просто ждала. Спокойно. Терпеливо. Гермиона перевела взгляд на Драко. Он стоял рядом, не отпуская её руки. В его глазах не было нетерпения. Не было торжества. Только тихий, сосредоточенный вопрос. Она вдруг поняла: он готовился. Не только к ритуалу, не только к записи в книге. А к этому. К ним. Заранее. Тихо. И это заставило её сердце биться чаще. Не от страха. Не от нетерпения. А от того, что она была не одна в этом ожидании. Они стояли в этой комнате. В тишине, которую не нарушало даже потрескивание свечей. Гермиона смотрела на него — на его лицо, освещённое мягким золотистым светом, на его руки, которые он так и не убрал. Она пододвинулась ближе. Медленно. Не отводя взгляда. Подняла руку и провела кончиками пальцев по его щеке — от скулы к подбородку, от подбородка к губам. Лёгкое прикосновение. Почти невесомое. Кожа под её пальцами была тёплой, чуть шершавой от недавней щетины. Драко закрыл глаза. Его дыхание стало глубже. Он не двигался. Не отстранялся. Просто стоял, позволяя ей касаться себя. Доверял. — Драко, — тихо сказала она. Он вздрогнул. Её голос. Его имя. В этой комнате. Не «Малфой» — холодное, отстранённое. А «Драко» — простое, тёплое, своё. И в этом имени было столько всего — признание, шаг навстречу, то, чего он не смел просить. Часть его, которую он сам не показывал никому. Он открыл глаза. Посмотрел на неё. Несколько секунд. Молча. А потом осторожно, медленно, словно давая ей возможность отстраниться, наклонился и накрыл её губы поцелуем. Не жадным. Не требовательным. Другим. Нежным. Аккуратным. Будто пробовал на вкус, запоминал, боялся спугнуть то, что только начало расти между ними. Она не закрывала глаза. Смотрела на его ресницы — как они чуть дрожат. И чувствовала, как внутри неё что-то оттаивает — медленно, но верно. Он отстранился первым. На пару сантиметров. Посмотрел на неё сверху вниз — с высоты своего роста. Так, как смотрят на что-то драгоценное. То, что не ожидали получить. — Гермиона, — сказал он. Он смотрел на неё. Сверху вниз. Не торопясь. Взгляд скользил по её лицу, по шее, по плечам, по ключицам. Голос сел. Стал ниже, хриплее. Он провёл пальцами по её щеке, по подбородку, по губам — нежно, почти невесомо. — Какая же ты... — он запнулся, будто слова застревали в горле. — Какая же ты красивая. У неё внутри всё затрепетало. Не от страха. Не от неожиданности. От того, как это прозвучало. Не громко. Не пафосно. Просто — правдиво. Так, будто он не делал комплимент, а называл вещь своим именем. Она смотрела на него. На то, как тяжело он дышит. Как его пальцы дрожат на её коже. Как его глаза — серо-лунные, почти прозрачные в этом свете — смотрят так, будто она единственное, что он видит. Он провёл тыльной стороной ладони по её щеке. Легко. Почти не касаясь. Потом его пальцы скользнули ниже — к застёжке платья. Она не отстранилась. Просто стояла и чувствовала, как его руки аккуратно, почти благоговейно расстёгивают одну пуговицу за другой. Ткань платья цвета лунного света дрогнула, скользнула с плеча. Он поймал её пальцами — не дал упасть, просто придержал. Дыхание стало чуть глубже. И тогда она потянулась к нему. Её пальцы легли на серебряную вышивку его мантии. Нашла застёжку — ту, что скрепляла ткань у ворота. Расстегнула. Медленно. Осторожно. Не потому что боялась. А потому что хотела запомнить каждое движение. Тяжёлая ткань скользнула вниз с его плеч. Мантия упала на пол. Осталась только белая рубашка — тонкая, почти прозрачная в свете свечей, с запонками в виде серебряных драконов. Гермиона взялась за одну запонку. Пальцы чуть дрожали. Она расстегнула её. Потом вторую. Рукава рубашки повисли свободно, открывая его запястья, его руки — жилистые, сильные, с тонкими белыми шрамами. Платье упало. Она не заметила, когда. Осталась только тонкая ткань кружевного белья. Он смотрел на неё. Сверху вниз. Не торопясь. Взгляд скользил по её лицу, по шее, по плечам, по ключицам. — Ты сводишь меня с ума, Гермиона Малфой. Не громко. Почти шёпотом. И она… она улетела куда-то. Туда, где не было ни проклятия, ни войны, ни страха. Только его голос. Его имя на её губах. Её имя — на его. Она чувствовала, как тепло разливается по груди, как сердце бьётся где-то в горле, как пальцы немеют от желания прикоснуться к нему, удержать, не отпускать. Она смотрела на него. На то, как тяжело он дышит. Как его пальцы дрожат на её коже. Как его глаза — серо-лунные, почти прозрачные в этом свете — смотрят так, будто она единственное, что он видит. Он уложил её на кровать. Не резко. Не властно. А так, будто она была чем-то хрупким — тем, что нельзя ронять. Шёлк простыней скользнул под её спиной — прохладный, гладкий. Она вдохнула запах воска, лаванды, его дыхания. Он навис над ней — широкие плечи, твёрдая грудь. Брюк на нём уже не было. Остались только боксеры — тонкая ткань, под которой угадывалось напряжение. Он наклонился. Поцеловал её губы — мягко, с нажимом. Потом спустился к подбородку, к шее, туда, где бился её пульс — быстро, гулко. Она выгнулась навстречу, пальцы вцепились в его плечи. Его губы скользнули по её груди, задержались на соске — лизнул, прикусил совсем легонько. Она застонала. Тихо. Сдавленно. А потом его рука скользнула вниз. Одним движением он стянул с неё остатки белья — кружево, шёлк, всё, что ещё скрывало её от него. Ткань скользнула по ногам, упала куда-то в сторону. Она осталась полностью обнажённой под ним. Его пальцы пробежали по её животу, по бедру, остановились там, где ткань белья только что была — а теперь была только кожа, горячая, влажная от желания. Нашли клитор — круговые движения, почти невесомые, от которых у неё перехватило дыхание. Потом один палец скользнул внутрь. Она выгнулась навстречу, чувствуя, как внутри всё сжимается. Второй — следом. Он двигал ими плавно, ритмично, не вырываясь. Она не сдерживала стонов. Они вырывались сами собой — тихие, сорванные. Чёрные линии на её запястьях стали глубже. Ярче. Налились такой чернотой, какой не было никогда. Они пульсировали в такт сердцу, в такт его пальцам внутри неё, в такт её стонам. Не больно. Не страшно. Словно проклятие, которое всегда было холодом и яростью, сейчас превращалось во что-то иное. В страсть. В огонь. В неё саму. Страсть захлёстывала её — как тогда, в коридоре, захлёстывала ярость. Только теперь не разрушительно. А сладко, остро, почти невыносимо. Ей стало мало. Мало его пальцев. Мало этого темпа. Она перекинула его через себя. Резко. Сильно. Он не удержался — опрокинулся на спину, вскинув руки. В его глазах мелькнуло удивление. — Гермиона... — выдохнул он. Она уже сидела на нём сверху. Пальцы вцепились в край его боксеров. Посмотрела ему в глаза. — Снимай, — сказала она. Голос звучал властно. Это был приказ. От которого у неё самой перехватило дыхание. Одним движением он стянул с себя остатки ткани — и всё исчезло. Она наклонилась. Поцеловала его — жадно, глубоко. Его руки вцепились в её бёдра. — Ты не представляешь, как я хочу тебя, — проговорил он хрипло. Она не ответила. Приподнялась. Посмотрела на него. Он смотрел на неё снизу вверх. Не как на жертву. Не как на проклятие. Как на девушку, которую хотел. Она опустилась на него. Медленно. Плавно. Чувствуя, как он заполняет её — горячий, твёрдый, живой. Страсть захлестнула её с новой силой. Не та, медленная и тягучая, что была минуту назад. Другая — быстрая, ритмичная, почти дикая. Она начала двигаться, не сдерживаясь. Бёдра ходили вверх-вниз, сжимая его внутри себя, чувствуя каждый миллиметр. Он застонал. Его руки вцепились в её бёдра, помогая, направляя, но не сбивая её ритм. А потом одна его рука скользнула туда, где их тела соединялись. Пальцы нашли клитор — и начали ласкать в такт её движениям. Коротко. Жёстко. Точно. Вторая рука легла на грудь. Сжала. Пальцы нашли сосок, сжали, потянули. Она выгнулась дугой — не выдержала этого натиска, этой тройной волны, что накатывала отовсюду. Из груди. Из клитора. Изнутри, где он двигался так глубоко. И повалилась на него. Не смогла больше держаться. Руки подкосились, тело обмякло, и она упала прямо на его грудь, в его объятия. Он обхватил её двумя руками. Сильно. Крепко. Одной рукой сжал её бедро, прижимая ближе, не давая сбиться. Их губы соприкоснулись. Не поцелуй — просто дыхание, смешанное, горячее, общее. Он начал двигаться. Ритмично. Плавно. Не выходя из неё, не сбиваясь. Снизу вверх, тяжело, глубоко. Она чувствовала каждый толчок — внутри, в груди, в висках. Внутри неё всё сжалось. Напряглось. Замерло на одну бесконечную секунду. А потом разорвалось. Она кончила — тихо, почти беззвучно, только выдох в его губы и дрожь, пробежавшая по всему телу. Пальцы впились в его плечи, ногти оставили следы. Её тело содрогалось в его руках, сжимая его изнутри, не отпуская. Ещё несколько движений — и он излился в неё. Горячо, глубоко, с хриплым стоном, уткнувшись лицом в её шею. Они лежали так. Дышали. Не двигались. Она чувствовала, как его сердце бьётся под её ухом — быстро, гулко, в такт её собственному. Он потянул её за голову. Пальцами — мягко, но настойчиво. Заставил поднять лицо. И впился в её губы — глубоко, жадно, будто хотел убедиться, что она всё ещё здесь. Поцелуй был долгим. Тягучим. С привкусом их общего дыхания, их усталости, их «наконец-то». Когда он отпустил её, она медленно приподнялась — плавно, чувствуя, как он скользит внутри нее и нехотя отпуская. И легла ему на грудь. Головой на плечо. Рукой на сердце. Тишина накрыла комнату — мягкая, тёплая. Он молчал несколько секунд. Потом тихо, с лёгкой хрипотцой, сказал: — Признаться, я представлял это немного иначе. Она подняла голову, посмотрела на него. Он не улыбался. Но в глазах — то самое: смесь удивления, восхищения и лёгкого недоумения. — А ты... — он выдохнул, провёл пальцем по её щеке, задержался на губах. — Перевернула всё с ног на голову. В его голосе проскользнуло что-то тёплое, почти насмешливое. Он снова замолчал, будто собирался с мыслями. Потом тихо, с той самой интонацией, добавил: — Теперь я вижу, что ты действительно леди Малфой. Она не ответила. Только улыбнулась — устало, довольно, чуть сонно. «Я сама от себя не ожидала», — подумала она. Она прижалась к нему крепче. Он сжал её сильней — автоматически, будто боялся, что она исчезнет. Потом поцеловал в лоб. Нежно. Почти невесомо. Она растворилась в нём. В его тепле, в его дыхании, в его руках, которые больше не дрожали. И закрыла глаза. Свечи догорали. Тени плясали на стенах. А она уже проваливалась в сон — глубокий, без сновидений, без холода. Рядом с ним.