Глава 34. Желание

Четыре дня прошло с того утра, когда она плакала у него на плече. Четыре дня, как в родовой книге Малфоев появилась новая ветвь. Её имя — рядом с его. Гермиона Джейн Малфой. Она думала, что ритуал что-то изменит. Что проклятие ослабнет. Вместо этого оно проснулось. По-настоящему. Будто до этого только пробовало силы, а теперь взялось за дело всерьёз. Она почувствовала это сразу. В ту же ночь. Чёрные линии на запястьях пульсировали в такт сердцу, становясь темнее с каждым часом. А внутри, где-то под рёбрами, клубилась ярость. Не та, глухая и ледяная, что копилась неделями. Другая — горячая, нетерпеливая, почти сладкая. Она просыпалась вместе с Гермионой, засыпала вместе с ней и ждала только повода, чтобы вырваться наружу. Раньше приступы случались редко. Она могла неделю сдерживаться, контролировать, дышать. Теперь — каждый день. Иногда несколько раз. Достаточно было слишком громкого звука, не того взгляда, случайно задеты руки. И мир вокруг начинал дрожать. Сегодня утром Тикки спросила, не хочет ли Гермиона кофе. Спросила слишком бодро, слишком громко, стоя слишком близко. Гермиона даже не успела подумать. Просто сжала пальцы на подлокотнике кресла — и ваза на каминной полке лопнула. Тонкий фарфор разлетелся осколками, вода залила огонь, пар зашипел. Она вонзила ногти в свои ладони, пытаясь успокоиться. Тикки отшатнулась. — Прости, — выдохнула Гермиона. — Я не хотела. Тикки кинулась убирать осколки. Гермиона смотрела на свои руки. На чёрные линии, которые пульсировали спокойно, удовлетворённо. Словно проклятию понравилось. Но была ещё одна перемена. Та, о которой она никому не скажет. Та, о которой даже думать страшно. Желание. Сильное. Яростное. Страстное. Она чувствовала его каждый раз, когда Драко входил в комнату. За завтраком, когда он садился напротив, и их взгляды встречались над чашками. За обедом, когда он брал соль и его пальцы оказывались в сантиметре от её. За ужином, когда Нарцисса рассказывала о своих делах, а он смотрел на Гермиону — и она таяла. Все четыре дня она избегала оставаться с ним наедине. После еды быстро уходила в библиотеку или в свою комнату. Боялась, что не сдержится. Боялась, что он увидит в её глазах то, что она сама не понимала. Потому что она не знала: это проклятие заставляет её хотеть его? Или это она сама? Разница стиралась. Каждое утро, когда он говорил «Доброе утро, Грейнджер», низко, чуть хрипло, у неё перехватывало дыхание. Каждый вечер, когда желание становилось невыносимым, она запиралась в спальне, прижималась спиной к холодной двери и ждала, пока пульс успокоится. Ранним утром следующего дня Гермионе не спалось. Она ворочалась с боку на бок, смотрела в потолок, считала удары собственного сердца. Чёрные линии на запястьях пульсировали. В голову лезли мысли. О проклятии. О нём. А ещё те, о которых она старалась не думать. От них вина сворачивалась в груди холодным комком. Рон. Гарри. Они переживали за неё, а она не выходила на связь. Целый месяц в Мэноре — каждое утро Тикки приносила письма, которые дом выбрасывал на улицу. От Гарри, от Рона, от Джинни, Макгонагалл. Но каждый раз, когда Гермиона пыталась их открыть, состояние ухудшалось. Чёрные линии начинали пульсировать сильнее, в голове темнело, пальцы немели. Она не могла не то что ответить — даже прочитать. Письма лежали на дне ящика прикроватной тумбочки. Она прятала их, как прячут то, чего стыдятся. Вина душила её. Столько лет они были неразлучны — Гарри, Рон и она. Прошли через войну, через смерть, через отчаяние. Она не представляла жизни без них. Но прошёл уже месяц в Мэноре, и большую часть мыслей занимал Драко. Его голос, его руки, его взгляд. Она ловила себя на том, что ждёт утра, чтобы увидеть его за завтраком. Ловила себя на том, что ждёт его в библиотеке. Ловила себя на том, что засыпает с мыслью о нём. Друзья остались где-то там — за стенами Мэнора, в другой жизни. А здесь, в этом странном, пугающем доме, её миром стал Малфой. Когда за окном начало сереть, она сдалась. Натянула тёплое вязаное платье — которое Тикки подарила после обряда, мягкое, длиной до середины икры, с высоким воротом. Сунула ноги в домашние туфли и вышла в коридор. Члены семьи Малфой всё ещё посапывали в своих рамах. Гермиона сама не знала, зачем идёт. Ноги привели её в восточное крыло. Стеклянные двери теплицы блестели в утреннем полумраке. Она толкнула створку — и замерла. Внутри, среди тысяч роз, стояла Нарцисса. В длинной дорожной мантии, с медной лейкой в руке. Волосы убраны в пучок. На лице — ни тени усталости, только сосредоточенность. Она поливала тёмно-бордовые розы — сорт «Полуночная ярость» — и не слышала шагов. Гермиона сделала шаг. Другой. Нарцисса резко обернулась. Лейка дрогнула, вода плеснула на каменный пол. — Мерлин, Гермиона. Вы меня напугали. — Простите, — сказала Гермиона, останавливаясь у входа. — Я не хотела. — Что вы делаете здесь в такую рань? — Не спалось. Нарцисса посмотрела на неё долгим взглядом. Потом кивнула — то ли себе, то ли ей — и вернулась к розам. — А я тороплюсь. Нужно успеть удобрить и повесить затенение до того, как солнце поднимется. А ещё в Косой переулок — наконец из Франции привезли мои ингредиенты для удобрения. Гермиона подошла ближе. Вдохнула сладковатый запах роз, влажной земли, утра. — Позвольте мне помочь. — С чем? — С цветами. С затенением. С чем угодно. Я больше не могу сидеть в библиотеке, книги не лезут в голову, а без дела... — она запнулась, подбирая слова. — Мне просто нужно чем-то заняться. Пожалуйста. Нарцисса отставила лейку. Повернулась к ней. В её глазах не было привычной холодности — только усталость и, кажется, понимание. — Удобрение в медном кувшине, у дальнего стеллажа. Разводить одну часть на двадцать воды. И затеняющие полотнища — закрепите на дугах, когда солнце поднимется к зениту. — Я справлюсь. Нарцисса собрала сумку, поправила ворот мантии. У двери остановилась, обернулась. — Благодарю, Гермиона. Гермиона осталась одна среди тысяч роз. Теплица встретила её влажным, сладковатым воздухом. Стеклянные стены отражали бледное зимнее солнце, превращая пространство в гигантский аквариум. Тысячи роз — белые, кремовые, алые, бордовые, почти чёрные — росли в керамических горшках, вились по шпалерам, свешивались из подвесных корзин. Она нашла медный кувшин у дальнего стеллажа, отмерила нужную пропорцию — одна часть густой тёмной жидкости на двадцать частей воды — и размешала деревянной палочкой. Жидкость засветилась слабым зелёным, потом снова стала прозрачной. Гермиона взяла лейку и пошла вдоль рядов. Она поливала не все розы подряд — только те, что Нарцисса отметила тонкими серебряными ленточками. Под её руками они словно оживали — лепестки расправлялись, становились плотнее, насыщеннее. — Красивые, — сказала она вслух. Розы не ответили. Но ей показалось, что они чуть склонили головы, принимая благодарность. Закончив с удобрением, Гермиона поставила кувшин на место и взялась за полотнища. Она подошла к стеллажу с зачарованными полотнищами, взяла первое, потянулась к дугам. И в этот момент стеклянная дверь за её спиной хлопнула. Не от ветра. Слишком резко. Гермиона замерла. Обернулась. Драко стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку. В чёрных джинсах, сером свитере, с влажными после душа волосами. Выглядел так, будто только что проснулся. — Тикки сказала, ты здесь, — произнёс он. — Тикки слишком много говорит. — Она волнуется. — Ей не о чем волноваться. И вообще — это не её дело. Гермиона отвернулась, чтобы он не видел её лица. Это была не она. Пальцы сжали край полотнища так сильно, что побелели костяшки. Чёрные линии на запястьях пульсировали. Она чувствовала — ещё слово, и она сорвётся. Ногти вонзились в ладони. — Нарцисса уехала? — спросил он, входя внутрь. — Да, в Косой переулок. — И оставила тебя здесь? Одну? С розами? — Я вызвалась сама. Он подошёл ближе. Встал рядом, засунув руки в карманы. — Добровольная работа в теплице. Грейнджер, ты меня пугаешь. — Зачем ты пришёл? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Зачем ты развешиваешь эти тряпки руками, если у тебя есть палочка? — он чуть наклонил голову, в глазах мелькнула усмешка. — И может, я просто соскучился по своей жене. Гермиона резко обернулась. — Я хочу сделать что-то своими руками, Малфой. Я устала, каждый день одно и то же. Библиотека, комната, библиотека, комната. А здесь хотя бы... Она не договорила. Сжала край полотнища, повесила его на дугу. Пальцы дрожали. — Хотя бы что? — тихо спросил он. — Хотя бы чувствую, что делаю что-то полезное. — У тебя всё в порядке? — спросил он, посмотрев на её пальцы. — Тикки сказала про вазу. — Тикки преувеличивает. Гермиона опустила полотнище. — Я не специально. Просто... — она запнулась. — Просто что? — Проклятие становится сильнее. Драко не ответил. Сделал шаг вперёд. Ещё один. Оказался так близко, что она чувствовала его запах — дождь, сандаловое дерево. — Почему ты так решила? — спросил он. — Мне кажется, что из-за того, что я теперь Малфой. Я почувствовала это, как только моё имя появилось в книге. Теперь мне намного сложнее контролировать это. Он потянулся, убрал прядь волос с её лица. Пальцы задержались на щеке. — Если что, я всегда тут, ты можешь срываться на мне, — сказал он. — Слышишь? Она не ответила. Только смотрела на него — на небритые скулы, на то, как он сжимает челюсть, на его глаза и чувствовала, как внутри поднимается жар. Чертово желание. Накинуться на него прямо здесь. Гермиона вонзила ногти в ладони. — Поможешь мне? — кивнув на полотнища. — Я в этом ничего не понимаю. — Ничего страшного. Я покажу. Она взяла его за руку — и повела к следующей дуге. — Держи здесь. Подними выше. Да, так. Он слушался. Она поправляла. Их пальцы касались, и каждый раз чёрные линии на её запястьях пульсировали чаще. Закончив с теплицей, они пришли на обед. Почти не говорили — только изредка встречались взглядами. Гермиона чувствовала его взгляд на своей шее, на пальцах, на губах. И каждый раз чёрные линии пульсировали в ответ. После обеда она ушла к себе. Наполнила ванну горячей водой — почти обжигающей — и погрузилась в неё с головой. Пар клубился, кафель запотевал, а мысли всё равно возвращались к нему. К его рукам на её талии. К его голосу, когда он сказал «как и ты». К его усмешке. К вечеру вернулась Нарцисса. С ней были свёртки, коробки, шуршащие пергаментом. За ужином она рассказывала о Косом переулке: о витринах «Флориш и Блоттс», о том, что «Сладкое королевство» наконец открылось, о встрече с Макгонагалл. — Она спрашивала о вас, — сказала Нарцисса, глядя на Гермиону. — Я ответила, что вы в порядке, насколько это возможно. — Спасибо, — ответила Гермиона. После ужина они разошлись. Нарцисса поднялась к себе. Драко — в свою комнату. Гермиона — в свою. Она сидела на кровати, смотрела в стену и чувствовала, как чёрные линии пульсируют. Жарко. Беспокойно. Внутри, под рёбрами, клубился холод — проклятый, ледяной, который требовал выхода. Но поверх него, как пламя над льдом, горело желание. Дикое. Яростное. Невыносимое. Она хотела его. Так сильно, что это желание затмевало всё остальное — страх, вину, разум. «Это проклятие», — сказала она себе. Она закрыла глаза. Представила его лицо. Его руки. Как он смотрел на неё в теплице — в упор, с лёгкой усмешкой, но с такой откровенной тоской, что у неё перехватило дыхание. По телу пробежала дрожь — не от холода. От него. Чёрные линии на запястьях запульсировали сильнее, быстрее, будто проклятие чувствовало её желание и подливало масла в огонь. В груди разливался жар. Пальцы впились в одеяло. Она стиснула зубы, пытаясь удержать себя. «Хватит», — приказала она себе. — «Не думай о нём». Но мысли не слушались. Она представила, как встаёт, идёт по коридору, стучит в его дверь. Как он открывает. Как он смотрит на неё. Как его руки ложатся на её талию. Сердце забилось так сильно, что застучало в висках. Чёрные линии взбесились — пульсировали в такт каждому удару. Холод под рёбрами превратился в огонь. Она хотела его. Не завтра. Не через час. Сейчас. Тело горело изнутри. Пальцы дрожали. В горле пересохло. «Остановись», — сказала она себе в последний раз. Не остановилась. — Чёрт с ним, — прошептала она в пустоту, срываясь с места. Вскочила. Дверь в коридор распахнулась перед ней сама — палочки она даже не поднимала. Портреты притворились спящими. Она не смотрела на них. Сердце колотилось где-то в горле. Чёрные линии пульсировали в такт шагам — быстрее, быстрее, быстрее. Остановилась у его двери. Подняла руку. Пальцы дрожали так сильно, что она едва могла сжать их в кулак. «Ты уверена?» — спросил внутренний голос. Она посмотрела на свои руки. На чёрные линии, которые горели под кожей. На холод, который кипел внутри, превращаясь в огонь. — Мне всё равно, — ответила она вслух. И постучала. — Войдите, — сказал он. Комната Драко оказалась меньше её спальни, но уютнее. Тёмное дерево, тяжёлые портьеры, камин, в котором догорал огонь. На стенах — старые карты и гравюры с драконами. На письменном столе — раскрытая книга и недопитый чай. Он сидел в кресле у камина, в одной рубашке, расстегнутой на две верхние пуговицы. Увидел её — и не удивился. — Что случилось? — напрягшись, спросил он. Она подошла ближе. Села на подлокотник его кресла. Посмотрела на огонь, потом на него. — Драко. — М? — Ты знаешь, что забеременеть с первого раза практически невозможно? Он замер. Медленно повернул голову. — То есть... — начал он. — Если мы рассчитываем на ребёнка как на решение, — перебила она, — то одного раза недостаточно. Организм не предсказуем, цикл, овуляция — всё это требует времени и... повторных попыток. В магическом мире, конечно, есть зелья для повышения вероятности, но они требуют подготовки. Так что, если мы хотим, чтобы это сработало... — Чтобы я тебя оплодотворил? — закончил он с лёгкой усмешкой. — Как удобрение для роз. Системно, с пропорциями и графиком. Она вспыхнула. — Я пытаюсь быть рациональной, Малфой. — А я просто уточняю. Ты пришла ко мне в спальню посреди ночи, чтобы обсудить репродуктивную стратегию? — Я пришла, потому что это необходимо. Она не смотрела ему в глаза. Пальцы сжали подлокотник. Ярость пульсировала в ней. Он помолчал. Потом спросил тихо, почти шёпотом: — Только поэтому? Она молчала. — Грейнджер. — А что ещё может быть причиной? — ответила она слишком быстро. — Нужна новая жизнь, мы оба это знаем. И если с первого раза не выйдет, значит, нужно продолжать. Это логично. Он смотрел на неё долго, тяжело. Он усмехнулся. Не холодно — тепло, почти удивлённо. — Логично, — повторил он. — Значит, просто «продолжать». — Именно. — Ты уверена? — спросил он тихо. Резким движением она соскользнула с подлокотника и оказалась у него на коленях, лицом к лицу. И тут же яростно прильнула к его губам. Не нежно. Не спрашивая. Так, будто хотела выжечь себя изнутри. Драко ответил — сразу, сильно, без колебаний. Его руки вцепились в её бёдра, притянули ближе, и она почувствовала, как напряглось его тело под её ладонями. И ей это нравилось. Она чувствовала каждый мускул, каждую дрожь, каждый сдерживаемый стон. Чёрные линии на запястьях пульсировали в такт её сердцу — быстрее, горячее, нетерпеливее. Она запустила пальцы в его волосы, сжала, потянула, запрокидывая его голову назад. — Грейнджер... — прошептал он в её губы. Она не слушала. Целовала требовательно, ёрзала на нём. Его руки скользнули под её платье. Резким движением она дёрнула его рубашку — оставшиеся пуговицы посыпались на пол. Драко хотел что-то сказать — съязвить, но она не оставила ему шанса. Не отпускала его губы ни на секунду. Они тяжело дышали. Ей нужно больше. Дикое желание прошлось по ней. Она отстранилась — только для того, чтобы заставить его снять штаны. — Снимай, — приказала она. Он послушался. Она не теряла время зря: за секунду стянула своё платье, лифчик, трусики. Она стояла перед ним полностью голая — и её ничего не смущало. Она хотела только одного. Его. Она мягко, но уверенно толкнула его в грудь — он откинулся на спинку кресла. Не сопротивляясь, только смотрел на неё снизу вверх — тяжёлым, горячим взглядом. Она сделала шаг, нависла над ним, опустилась на колени по бокам от его бёдер. Замерла на секунду. Потом медленно, чувствуя каждое движение, опустилась на него. Он вошёл так легко. И наконец-то она почувствовала облегчение. Её тело, чёрные линии — всё ликовало. Она сделала то, чего оно хотело. И ей это очень нравилось. Он обнял её руками — так крепко. Она двигалась быстро. Он ласкал её грудь. Руки блуждали по телу. И ей хватило всего пары минут, чтобы её тело разбилось на тысячу осколков. И она обмякла в его сильных руках. Он медленно встал, не выходя из неё, и нежно положил на кровать. Начал двигаться медленно, нежно, постепенно наращивая темп. Прильнул губами к её груди. — Не останавливайся, — прошептала она. Он не останавливался. Его губы скользили по её шее, ключицам, груди, спускаясь всё ниже. Она выгибалась, вцеплялась в его плечи, чувствовала, как внутри снова нарастает тепло. Медленно. Тягуче. Неумолимо. А потом он добавил руку на клитор. Короткие, ритмичные движения — точно в такт толчкам. Она застонала — громко, отчаянно. Он ускорился. Рука двигалась быстрее, жёстче. Она чувствовала, как внутри всё сжимается, как чёрные линии пульсируют в такт каждому толчку, каждому касанию. Ещё немного. Ещё. — Драко... пожалуйста... — Я не могу больше... Он замедлился — специально. Довёл её почти до пика и сбросил темп. Она зарычала от злости — и он усмехнулся, поцеловал её в уголок губ и снова ускорился. На этот раз он не останавливался. Её тело выгнулось дугой, пальцы впились в его спину, она кончила — долго, сильно, сотрясаясь всем телом, сжимая его изнутри. Он не сбавлял темпа, дал ей пройти через пик, а потом излился в неё сам — глубоко, с хриплым стоном, уткнувшись лицом в её шею. Он упал рядом с ней, прижался и страстно целовал её — так долго, как только мог. Потом откинулся на подушки, притянул её к себе, поправил одеяло — укрыл её плечи, заботливо, почти нежно. Она чувствовала его дыхание на своей макушке, его руку на своей спине, его сердце — оно билось быстро, гулко, в такт её собственному. И ей было чертовски хорошо. Как же хорошо. Не было холода. Не было ярости. Только пьянящее удовольствие. Только тепло его тела, только усталость после бури. Тяжело дыша, он выдавил из себе: — Гермиона... что ты со мной делаешь? Она не ответила. Сил уже не было. Она прижалась к нему ещё сильнее и провалилась в сон. — Спокойной ночи, Грейнджер, — сказал он тихо, уже в темноту.