Глава 35. Парадокс

Он перестал понимать её. Не то чтобы он когда-то понимал — Грейнджер всегда была загадкой, которую он не собирался разгадывать. Но сейчас… сейчас она путала его как никто другой. Четыре дня назад она лежала с ним в кровати. В его руках. Называла его по имени. Засыпала у него на груди, и он не смел пошевелиться, боясь спугнуть то, что начало расти между ними. Он думал, это что-то меняет. На следующее утро она проснулась — и будто поставила между ними стену. Не отодвинулась, не убежала, но стала чужой. За завтраками, обедами, ужинами смотрела сквозь него, отвечала односложно, уходила первой. Драко не лез. Не спрашивал. Он ждал. По его приказу, каждое утро Тикки появлялась с короткими сводками: леди Малфой спала плохо, леди Малфой не выходила из комнаты, леди Малфой разбила вазу. — Она поранилась? — спросил он. Тикки покачала головой: — Нет, хозяин. Только ваза. Но леди Малфой была испугана. Проклятие усиливалось. Он видел это по её лицу, по дрожащим пальцам, по чёрным линиям у ключиц. На четвёртый день он сдался. Пошёл в теплицу. Ему надоело смотреть на неё через тарелки и чашки. Он хотел увидеть её живую — не ту, что отводила взгляд, а ту, что дышала розами. Она стояла у дуг, закрепляла полотнища. Одна. Вся в розах, в утреннем свете, в запахе влажной земли. Волосы растрепаны, на щеке румянец, губы сжаты. Он замер на пороге. Смотрел несколько секунд. И понял, что скучал. — Тикки сказала, ты здесь. — Тикки слишком много говорит. — Она волнуется. — Ей не о чем волноваться. Гермиона даже не обернулась. Продолжала закреплять полотнище, пальцы дрожали. Он подошёл ближе. Она огрызалась, он не настаивал. Она позволила ему помочь. И это было больше, чем он ожидал. Вечером он сидел в кресле, смотрел на огонь и прокручивал в голове их разговор. Её голос, её пальцы, её запах, смешанный с ароматом роз. Тихий стук в дверь — три удара. Заставил его напрячься. — Войдите. Она стояла на пороге — босая, в том же платье, с влажными волосами. Он не мог поверить, решил что-то случилось. Она быстро пересекла комнату. Села на подлокотник. Заговорила о циклах, о вероятностях, о том, что одного раза недостаточно. Он слушал и не понимал. Конечно, она предлагала то, чего он хотел. — Ты уверена? — единственное, что он мог позволить себе спросить. Давая ей возможность отступить. Через мгновение она уже была в его объятиях. Впилась в его губы — требовательно, жадно, будто боялась, что он исчезнет. Пальцы вцепились в его плечи, оставляя следы. — Снимай, — приказала она. И он подчинился. Толкнула его в кресло. Села сверху. Она была везде — в его дыхании, в его мыслях, в его руках, которые сжимали её бёдра. Он уже понимал: это не она. Не может быть она. Та Гермиона, которую он знал, никогда бы не пришла к нему посреди ночи с таким предложением. Никогда бы не смотрела на него так — жадно, отчаянно, будто он был единственным, что имело значение. Это было проклятие. Он знал это. Но ничего не мог с собой поделать. Потому что когда она была рядом — дрожащая, отчаянная, чужая и такая желанная, — он забывал, где заканчивается магия и начинаются её собственные чувства. Прошла ещё неделя. Дни тянулись одинаково. Но ночи… Каждую ночь она стучала в его дверь. Днём она избегала его. Ночью искала сама. И он уже не понимал, какая она настоящая. Он знал этот стук — тихий, почти неуверенный, три удара. И каждый раз его сердце пропускало удар, когда он слышал его. Она входила — босая, с влажными волосами. Садилась на край его кровати, смотрела на него. А потом… потом начиналось то, что он не умел называть. Нежность? Страсть? Отчаяние? Она приходила к нему с диким, необъяснимым желанием. Бросалась на него, цеплялась, царапалась, шептала в губы несвязные фразы. Иногда плакала — тихо, беззвучно, уткнувшись ему в плечо. А он просто был рядом. Принимал её. Обнимал. Ждал. Потом она засыпала. И он мог смотреть на неё. Часами. Любоваться. На её ресницы, отбрасывающие тени на бледные щёки. На чёрные линии, которые пульсировали даже во сне. На полуоткрытые губы. На пальцы, которые сжимали край подушки. Она стала той, ради которой он готов был смотреть на мир иначе. Но Драко понял: он больше не хочет так. Не хочет прятаться по ночам. Не хочет делать вид, что между ними ничего нет. Не хочет этих бешеных, отчаянных встреч, после которых она уходила на рассвете, а он оставался в пустой постели и проклинал себя за то, что соглашался на это. Он хотел большего. Он хотел, чтобы она была его. По-настоящему. Не на час, не на ночь, не пока проклятие не насытится. А всегда. Он хотел показывать ей мир. Отвезти во Францию, в поместье Малфоев — старый замок на берегу моря, где стены помнили первых Малфоев, а по ночам сирены пели внизу. Там была оранжерея с диковинными растениями, которые цветут раз в пять лет, и библиотека с книгами, которых нет даже в Мэноре. Он хотел показать ей зал, где когда-то танцевала его прабабка, и сад, где он бегал мальчишкой. Он хотел водить её на свидания. Как нормальные люди. Но он был на чёртовом домашнем аресте. Не мог аппарировать, не мог покинуть Мэнор, не мог ничего ей предложить. Ни Парижа, ни Лондона, ни даже прогулки по Косому переулку. Только эти чёртовы стены. Только ночи, которые заканчивались рассветом. Он хотел узнать её. Настоящую. Ту, которая была до проклятия, до войны, до Мэнора. Какие книги она читала в детстве? Чего боялась? О чём мечтала? Почему она дружила с Поттером и Уизли, что в них нашла? Он знал её как врага, как соперницу, как заклятую подругу Поттера. Но он не знал её как женщину. Как человека. Иногда ему хотелось встряхнуть её за плечи. Заставить сказать правду. Сказать хоть что-нибудь. Накричать на неё. Только бы она перестала смотреть сквозь него, будто он пустое место. Но он молчал. Потому что знал: она и так на пределе. Одно резкое движение — и он вызовет её ярость. Спровоцирует срыв. А ей станет только хуже. И он не хотел быть тем, кто сделает ей ещё больнее. Он вдруг поймал себя на мысли, что готов отдать многое — Мэнор, свое имя, — чтобы вернуться в тот Хогвартс хотя бы на один день. Не для того, чтобы спасти кого-то. А просто чтобы один раз пройти мимо неё в коридоре и не сказать ни одной жестокости. Как он мог проходить мимо неё каждый день и смотреть с отвращением? Как мог называть её «грязнокровкой» и думать, что это правильно? Как мог не замечать её вовсе? Как мог не видеть, какая она на самом деле? Отец вечно пилил его за оценки. «Посмотри на себя, — говорил он, — даже грязнокровка учится лучше тебя». Драко тогда злился, ненавидел её за то, что она ставила его в неловкое положение перед отцом. А она просто жила. Просто была собой. Теперь он понимал: отец был прав. Но не в том, что она грязнокровка. А в том, что она была достойна восхищения. Вот же парадокс. Он влюбился в ведьму, которую ненавидел всю жизнь. В ту, над которой издевался. В ту, которую презирал. В ту, которая должна была стать его врагом. А теперь он не мог уснуть без её дыхания на своей шее. Она сидела напротив за завтраком, и он смотрел на её пальцы, сжимающие чашку, и вспоминал, как эти пальцы гладили его лицо прошлой ночью. Она уходила в библиотеку, а он считал минуты до вечера. «Ты влип, Малфой», — сказал он себе. И усмехнулся. Потому что это было правдой. Он влип по самые уши. И не хотел из этого вылезать. А утром она снова будет смотреть сквозь него. И он снова будет ждать ночи.