Глава 36. Уходите

Гермионе становилось хуже с каждым днём. Волшебная палочка больше была не нужна — она лежала на туалетном столике бесполезная, забытая. Стоило о чём-то подумать — и желаемое происходило само собой. Волосы высыхали и укладывались в мягкие волны без единого взмаха. Вода в ванной нагревалась до идеальной температуры, едва она касалась края. Камин вспыхивал по её мысленному приказу, согревая комнату, которую её собственный проклятый холод делал ледяной. На всё уходили секунды. На прикроватной тумбочке лежала раскрытая книга — Гермиона смотрела на неё уже третий день и ни разу не смогла прочитать больше страницы. Слова расплывались, мысли ускользали, а когда она пыталась заставить себя сосредоточиться — внутри поднималась глухая, необъяснимая злоба. На книгу. На автора. На себя за то, что не может сделать такое простое дело. Она поймала себя на том, что не помнит, когда в последний раз открывала дневник наблюдений. Тот самый, толстый, в кожаном переплёте, куда она годами записывала идеи, гипотезы, результаты экспериментов. Раньше он всегда был под рукой. Теперь лежал где-то на дне ящика — она даже не была уверена, в каком. Ярость тем временем кипела под рёбрами, пульсировала в такт чёрным линиям на запястьях, требовала выхода. Гермиона старалась не говорить с Тикки. Избегала смотреть в глаза, уходила в комнату при первых признаках раздражения. Больше всего она боялась причинить эльфийке вред. Маленькая, хрупкая, беззащитная — Тикки пострадала бы первой, если бы проклятие вырвалось наружу. Ногти, вонзённые в ладони, больше не помогали. Боль не отрезвляла. Кровь на пальцах не возвращала контроль. Помогало только одно. Безумный секс с Драко. Только это могло спустить пар. Только в его объятиях, в его руках, в его кровати ярость отступала, уступая место чему-то другому — жаркому, живому, почти нормальному. И каждую ночь она хотела этого ещё безумнее. Она уже не помнила себя прежней. Та Гермиона — которая спорила с профессорами, зачитывалась книгами до рассвета, переживала за Гарри и Рона — казалась чужой. Словно не она прожила ту жизнь, а кто-то другой. Словно те воспоминания принадлежали не ей, а случайной знакомой, о которой она когда-то читала. Ярость и желание — вот что осталось. Две силы, которые раздирали её изнутри, не оставляя места ни для чего другого. Драко. Она ловила себя на мысли: посмотрела бы она на него, если бы не проклятие? Если бы не эта магия, которая переписала её кровь, её желания, её саму? Вина сворачивалась в груди холодным комком. Она пользовалась им. Каждую ночь. Когда хотела. Когда ярость становилась невыносимой. Она приходила к нему, брала то, что нужно, и уходила на рассвете. А он живой человек. У него есть чувства. Или нет? Она почти рассмеялась от собственной мысли. Стоп. Это же Малфой. Высокомерный, циничный, эгоистичный Малфой. Который в школе называл её грязнокровкой. Который смотрел на неё свысока. Который, наверное, рад, что такая, как она, теперь сама приходит к нему в постель. Ему всё равно. Она почти убедила себя в этом. Почти. Гермиона вышла в коридор и услышала голоса, раздающиеся внизу. Нарцисса и Драко о чём-то говорили — тихо, но напряжённо. Гермиона замерла на верхней ступеньке, прислушиваясь. — ...если мы не пустим, будут вопросы, — донёсся голос Нарциссы. — Знаю, — ответил Драко. В его тоне чувствовалось раздражение. Гермиона спустилась на несколько ступеней и увидела их — оба стояли у входа в гостиную, палочки наготове, лица напряжённые. Воздух вокруг дрожал от едва сдерживаемой магии. — Что случилось? — спросила она. Драко обернулся. В его глазах мелькнуло что-то — усталость, злость, досада. — Там Макгонагалл и твои друзья, — сказал он. Слово «друзья» прозвучало как издевательство. При одном упоминании их имён внутри будто провернули нож. Раздражение вспыхнуло мгновенно — настолько сильное, что ей пришлось вцепиться в перила, чтобы не выдать себя. Чёрные линии на запястьях запульсировали чаще, быстрее, будто проклятие чувствовало её злость и подливало масла в огонь. Не сейчас. Только не сейчас. Она заставила себя выдохнуть. Сжать пальцы. Убрать лицо. — Их нужно пустить, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Если мы не пустим, они добьются встречи через Министерство. Не думаю, что вам нужны дополнительные меры ограничений. Она посмотрела на Драко. Он сжал челюсть, но промолчал. Нарцисса перевела взгляд с Гермионы на сына. — Она права, — тихо сказала Нарцисса. — Лучше принять их здесь, чем ждать официального визита. Драко резко выдохнул. — Хорошо, — бросил он. — Но разговаривать с ними будешь ты, Грейнджер. Это твои друзья. Она не ответила. Только кивнула и направилась к входной двери, чувствуя, как чёрные линии на запястьях пульсируют в такт сердцу. Они стояли все вместе у входа, когда дом наконец позволил впустить гостей. Нарцисса — как всегда вежливая, безупречная — приветствовала их коротким кивком. Ни следа той напряжённости, что царила в доме минуту назад. Только холодная, выверенная учтивость. Первой вошла Макгонагалл. Палочка в руке — не направлена, но наготове. Следом — Гарри и Рон. Они не смотрели по сторонам. Не слушали приветствий. Рванули к Гермионе одновременно. — Гермиона! — Гарри обнял её первым. Сильно, по-братски, будто боялся, что она исчезнет. — Как мы скучали. Ты даже не представляешь. Рон прижался следом, стиснул её плечи. Она чувствовала их тепло, их запах, их голоса — такие родные, такие чужие теперь. Гермиона кипела. Чёрные линии на запястьях пульсировали. Ногти впивались в ладони — привычная боль, которая больше не отрезвляла. Она заставила себя улыбнуться. Кивнуть. Сказать что-то нужное, правильное, человеческое. Но внутри поднималась ярость. Глупая, несправедливая, проклятая. Почему я злюсь? — спросила она себя. Ответа не было. — Трогательная сцена, — раздался голос Драко. Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на них с ленивым, почти скучающим выражением. — Прям до слёз. Ладно, я пойду, надену что-нибудь попраздничнее. Вдруг вы решите заночевать. Гарри напрягся. Рон открыл рот, чтобы ответить, но Драко уже отвернулся. — Тикки, — бросил он через плечо. — Проводи гостей в гостиную. Тикки появилась мгновенно, поклонилась и засеменила вперёд. Они расположились в гостиной. Гарри и Рон заняли диван. Нарцисса сидела в кресле у камина, сохраняя безупречную, почти церемониальную позу. Макгонагалл опустилась на диван рядом с Гарри. Гермиона выбрала кресло подальше — у окна. Драко остался стоять у её плеча. Не рядом — чуть сзади. Достаточно близко, чтобы чувствовать, достаточно далеко, чтобы не давить. Гарри заговорил первым. — Гермиона, ты как? Всё хорошо? — Да, Гарри, — ответила она. Голос прозвучал ровно, почти чуждо. — Я в порядке. — Мы волновались, — сказал он. Просто. Без обвинений. — Ты не представляешь как. Рон не выдержал. — Гермиона, мы пришли с хорошими новостями, — перебил он, подавшись вперёд. — Ты сможешь вернуться на Гриммо. Тебе не обязательно быть здесь. За её спиной — тихий, почти неразличимый вздох. Драко. Она не видела его лица, но услышала, как он выпрямился. Как воздух вошёл в его лёгкие и вышел обратно — медленно, осторожно. Внутри всё загрохотало. Они смотрели на неё так, словно всё ещё видели ту Гермиону, которая спорила с профессорами, зачитывалась книгами до рассвета, знала ответы на все вопросы. Они не знали. Не знали, кто стоит сейчас за её креслом. Не знали, что именно его присутствие удерживает её от срыва. Не знали, что в самые плохие дни она ищет его взгляд первым, потому что только он напоминает ей, что она ещё не сломалась окончательно. Им никто не сказал. Ни Макгонагалл, ни Лю Шэнь. Не сказали, как на самом деле снимается проклятие. Иначе они не улыбались бы сейчас при виде её. Иначе они не сидели бы здесь, полные надежды, и не говорили о возвращении на Гриммо. Ярость поднялась мгновенно — горячая, несправедливая, проклятая. Ногти впились в ладони. Она попыталась дышать. Вспомнить всё хорошее, что было в её жизни. Гарри. Рона. Их смех в Большом зале. Их споры за столом на Гриммо. Ночь перед битвой, когда они сидели втроём и боялись уснуть. Воспоминания пришли — и тут же исчезли. Будто кто-то вырвал их. Осталась только злость. Макгонагалл заметила. Её взгляд скользнул по лицу Гермионы, по побелевшим костяшкам, по чёрным линиям, пульсирующим у запястий. — Гермиона, дорогая, — начала она аккуратно, почти мягко. — Твои друзья проделали огромную работу. Ты же знаешь, они не могли сидеть в стороне, когда подруга в беде. Они ездили к Лю Шэню. В Школу Магии в горах Куньлунь. Работали с ним и его учениками почти две недели, чтобы создать зелье, которое будет подавлять проклятие. Гермиона слушала. И понимала. Они ради неё сделали это. Рисковали. Ради неё. Изучали информацию, учились варить зелье, которое никогда не пригодилось бы им самим. А она даже не может смотреть им в глаза. Потому что если поднимет взгляд — увидит их улыбки. Их надежду. Их веру в то, что всё можно исправить. Она опустила голову. Сделала вдох. Ещё один. Сжала пальцы на подлокотнике. — Спасибо, — сказала она. Тихо. — Я… я не знала. Дальше Гарри заговорил: — В общем, Гермиона, Лю Шэнь создал зелье, которое будет подавлять проклятие. Пока мы не найдём решение. Конечно, есть свои сложности. Чем чаще ты будешь его принимать, тем слабее будет его действие. Поэтому желательно пить только тогда, когда ты будешь чувствовать себя хуже всего. Рон не выдержал первым. — Гермиона, пойдём, — сказал он, подаваясь вперёд. — Тебе больше нечего здесь делать. Я знаю, ты захочешь узнать все подробности, до последнего ингредиента. Лю Шэнь написал большую инструкцию. Он схватил её за руку. Дёрнул. Она не поднялась — он потянул сильнее. Его пальцы сжимали её запястье, и она чувствовала, как чёрные линии под кожей пульсируют в ответ — не больно, нет. Гневно. Будто проклятие узнало чужое прикосновение и взбесилось. Рон рванул ещё раз. Гермиона поднялась с кресла — не потому что захотела, а потому что он заставил. Ноги не слушались, но он держал её, не давая упасть. Она кипела всё то время, пока они говорили. Каждое слово Гарри — «подавлять проклятие», «пока мы не найдём решение», «сложности» — врезалось в неё, как раскалённые иглы. Каждое слово Рона — «пойдём», «нечего делать», «инструкция» — только подливало масла в огонь. Но когда он поднял её — когда его руки, его чужие руки, оторвали её от кресла, которое стало единственным безопасным местом в этой комнате, — что-то внутри неё умерло. И что-то другое родилось. — НЕ СМЕЙ МЕНЯ ТРОГАТЬ! — закричала она. Не своим голосом. Нечеловеческим. Низким, глубоким, чужим. Голос шёл не из горла — из самой тьмы, что годами копилась под рёбрами, пульсировала в чёрных линиях, ждала своего часа. Гермиона не поняла, как это началось. Она помнила только крик — свой собственный, чужой, низкий, будто из бездны. А потом — тишина. И боль. Не её — чужую. Рон упал на колени. Она увидела кровь — его кровь, на его лице, на его руках. И на мгновение почувствовала облегчение. Будто что-то внутри наконец насытилось. Будто так и должно быть. И именно это испугало её больше всего. Она хотела остановиться. Хотела, но не могла. Внутри неё бушевало что-то огромное, чёрное, голодное. Оно требовало ещё. Ещё крови. Ещё криков. Ещё разрушений. Рон закричал — не от боли в лице, а от того, что происходило с его рукой. Той самой, которой он схватил её. Кожа на его пальцах покрывалась пузырями — как от ожога, только глубже, страшнее. Пузыри росли, лопались, обнажая красную, мокрую плоть. Рон смотрел на свою руку с ужасом, пытался стряхнуть что-то невидимое, но ожог поднимался выше, к запястью, к предплечью. Он упал на пол, корчась, не в силах кричать — только хрипел, царапал паркет здоровой рукой, оставляя кровавые следы. Гарри бросился к нему — и замер. Потому что увидел её глаза. Чёрные. Полностью чёрные. Без белка, без радужки, без жизни. Две бездны, которые смотрели на мир с голодом и яростью. — Гермиона... — сказал он. Тихо. Почти шёпотом. Не «остановись». Не крик. Просто её имя. Это я. Это Гарри. Она не узнала его. Магия Мэнора металась по стенам. Защитные чары срабатывали сами собой — серебристые всполохи пробегали по камню, пытаясь сдержать то, что нельзя сдержать. Двери захлопывались с грохотом одна за другой, отрезая пути к отступлению. Коридоры перестраивались — она чувствовала это, чувствовала, как дом пытается изолировать источник угрозы. Её. Даже старый Малфой-мэнор считал её опасностью. Макгонагалл кричала. Её голос прорывался сквозь гул — «Остановитесь! Мисс Грейнджер, остановитесь!» — но словно издалека, будто из-под воды. Гарри тоже кричал. Что-то бессвязное, отчаянное. Она не разбирала. Стёкла в окнах разлетелись внутрь — не просто осколками, а острыми, как бритва, лезвиями. Они впивались в стены, в мебель, в потолок. Лампы и светильники взорвались одна за другой — не тихо, а с оглушительным треском, разбрасывая искры и расплавленный металл. Люстра над потолком дрогнула, сорвалась с креплений и рухнула вниз, разбиваясь о кофейный столик, поднимая облако пыли и стеклянной крошки. Картины попадали со стен. Рамы трещали, холсты рвались, краски осыпались на пол. Вазы — те самые, что Нарцисса так любила и собирала годами — рассыпались в пыль, будто их никогда не существовало. Всё, что могло разбиться, разбивалось. Всё, что могло упасть, падало. По стенам пошли трещины. Тонкие, змеящиеся, они расползались от пола до потолка, от угла до угла, будто сам дом содрогался от её ярости. Штукатурка сыпалась с потолка, обнажая чёрный камень. Пыль стояла в воздухе, смешиваясь с дымом от перегоревших светильников. Осколки летели во все стороны — в Гарри, который прикрыл лицо руками, отступая к стене, в Макгонагалл, которая уже поднимала палочку, в Нарциссу, застывшую в кресле с неестественно прямой спиной. Макгонагалл среагировала на грани. Её палочка взметнулась вверх — и над Гарри и Роном вспыхнул серебристый щит. Над Нарциссой — второй. Над самой Макгонагалл — третий. Она успела даже над Гермионой — в тот самый миг, когда огромный осколок люстры понёсся прямо в её лицо и рассыпался в пыль о невидимую стену. Рон уже не кричал — он лежал на боку, свернувшись калачиком, и смотрел на свою руку, которая превращалась в сплошную рану. Пузыри лопались один за другим, обнажая мясо. Сквозь гул голосов — сотен голосов, мёртвых, старых, требовавших крови — она услышала только одно. — Гермиона. Его голос. Спокойный. Твёрдый. Совсем рядом. Кто-то взял её за руку. Не грубо, не резко. Просто — взял. Пальцы сомкнулись на её запястье, там, где пульсировали чёрные линии. Гул стал стихать. Медленно, будто кто-то убавлял громкость — не сразу, а понемногу, звук за звуком. Ярость, которая секунду назад разрывала её изнутри, начала сворачиваться — не сразу, а постепенно, словно нехотя уступая место чему-то другому. Чёрные линии на запястьях пульсировали всё реже, всё слабее. Глаза постепенно светлели — от беспросветной тьмы к серому, от серого к нормальному. Она не смогла бы сказать, сколько это длилось. Несколько секунд? Вечность? Она чувствовала только его руку — тёплую, живую, настоящую. Когда гул исчез совсем, в комнате повисла тишина. Только хриплое дыхание Рона и звон осыпающейся штукатурки. Макгонагалл опустила свой щит — но не до конца, оставила серебристое мерцание на случай, если это повторится. Гарри отступил от неё. Сделал шаг назад. Потом ещё один. Палочка в его руке дрожала. Даже Нарцисса не двигалась. И только Драко стоял рядом. Не потому, что не понимал опасности. Наоборот. Потому что понимал лучше всех. И всё равно не ушёл. Гермиона смотрела на чёрные линии, которые пульсировали — медленно, глубоко, удовлетворённо. Она чувствовала себя хорошо. Чертовски хорошо. Проклятие внутри неё довольно урчало, довольно пульсировало, довольно требовало ещё. Те же ощущения, что после безумных ночей с Драко — когда ярость отступала, уступая место чему-то жаркому, живому, почти нормальному. Только сейчас нормальным было нечто другое. Разрушение. Боль. Кровь. Ей нравилось. Проклятию нравилось. Но понимание начало приходить вместе с этим. Медленно, тяжело, будто сквозь вату. Она огляделась по сторонам. Рон — на полу, корчится, его рука превратилась в сплошную рану, на паркете кровь. Гарри — у стены, палочка дрожит, глаза расширены. Она увидела это сразу. Не ужас. Не шок. Страх. Настоящий. Тот самый взгляд, которым люди смотрят на тёмных магов в зале суда. На чудовищ. Гарри Поттер смотрел на неё так же. И хуже всего было то, что какая-то часть её хотела, чтобы он продолжал бояться. Макгонагалл — застывшая с поднятой палочкой. Нарцисса — белая, как мел, но с прямой спиной. Разбитые стёкла. Трещины на стенах. Пыль. Кровь. Гермиона опустила голову. Сжала пальцы. Вдохнула. Выдохнула. — Уходите. Голос прозвучал хрипло. Сорванно. Чужим. Никто не пошевелился. — Уходите, — повторила она. — Пожалуйста. Гарри моргнул. — Гермиона... — Я не хочу вас больше видеть. Слова повисли в воздухе тяжелее любого заклинания. Она увидела, как вздрогнул Рон. Как Гарри замер — будто его ударили. И тут же пожалела. Нет. Не она. Что-то внутри неё довольно шевельнулось — будто сытый зверь, который только что получил свою порцию боли и теперь требовал добавки. Гермиона зажмурилась, сжала пальцы в кулаки, вонзила ногти в израненные ладони. — Простите. Голос сорвался. — Простите. Я не это хотела сказать. Она крепче сжала руку Драко. Единственное, что удерживало её от нового срыва. Его пальцы — тёплые, живые, настоящие — отвечали тем же. Не спрашивали. Не давили. Просто были рядом. — Пожалуйста, уходите. На этот раз в голосе не было злости. Только усталость. Такая глубокая, что, казалось, она идёт не из груди, а из самых недр проклятия. — Я не могу это контролировать. Она посмотрела на Рона — и тут же отвела взгляд от его руки. Крови там больше не было, но память о ней осталась. Пузыри, лопающаяся кожа, его крик. — Я боюсь причинить вам ещё большую боль. Гарри сделал шаг вперёд. — Мы не оставим тебя здесь. — Нет. Гермиона резко покачала головой. Слишком резко. В висках застучало. — Нет. Она чувствовала, как под кожей снова начинают шевелиться чёрные линии. Как ярость, которая только что затихла, снова поднимает голову, почуяв возможность нового пира. — Пожалуйста. Почти шёпот. — Профессор Макгонагалл всё объяснит. Она перевела взгляд на директора. — Расскажите им. Рон, который уже стоял — бледный, с зажатой рукой, — хрипло спросил: — Расскажет что? Гермиона закрыла глаза. Но ответила. — Лю Шэнь нашёл решение, — тихо сказала она, не открывая глаз. — И оно здесь. Макгонагалл перебила её, мягко, но твёрдо: — Боюсь, нам нужно уходить. Мисс Грейнджер права. Она повернулась к Рону. — Отдайте, пожалуйста, инструкцию для зелья мисс Грейнджер. Рон смотрел не на неё. На их руки. На пальцы Драко, переплетённые с её пальцами так естественно, будто иначе и быть не могло. На кольца. На то, как Гермиона держалась за него — не потому что хотела показать что-то друзьям, а потому что иначе могла сорваться снова. Что-то в его лице дрогнуло. Понимание. Не полное. Не до конца. Но достаточное. Гермиона увидела это и отвернулась. Ей стало стыдно. Не за Драко. За то, что она была рада, что он не отпустил её руку. Рон разжал здоровую руку, достал из кармана свёрнутый пергамент — плотный, исписанный мелким почерком Лю Шэня — и протянул его Макгонагалл. Та передала его Гермионе. Рон ещё секунду смотрел на неё. Потом — на Драко. Словно хотел что-то сказать. Но не сказал. Развернулся и первым вышел из гостиной. Гарри задержался у двери. — Мы всё равно не перестанем искать способ, — тихо сказал он. Гермиона закрыла глаза. Потому что не заслуживала этих слов. — Я знаю. Это было всё, что она смогла ответить. Через секунду дверь закрылась.