Глава 37. Вазы

Драко стоял и смотрел на неё — на дверь, за которой только что исчезли Гарри, Рон, Макгонагалл. Несколько секунд он не двигался. Он перевёл взгляд на Гермиону. Она стояла рядом. Всё ещё держала его за руку — пальцы переплетены, его и её, горячие и холодные одновременно. Она смотрела в пол не поднимая глаз. Он оглядел гостиную. Разбитые стёкла. Трещины на стенах. Вся мебель разломана на куски — диван, кресла, столы. Разруха. Грязь. Кровь Уизли на полу. Он не хотел, чтобы она это видела. — Тикки, — тихо позвал он. — Мама. Приведите, пожалуйста, гостиную в прежний вид. Нарцисса посмотрела на него. На Гермиону. Кивнула. Драко повернулся к Гермионе. Она всё ещё молчала. Взгляд пустой, отстранённый. Чёрные линии на запястьях пульсировали — тихо, глубоко, удовлетворённо. Он повёл её к выходу. Аккуратно. Не спеша. Она шла за ним, не сопротивлялась, не задавала вопросов. Просто шла. Они поднялись на второй этаж. Миновали коридор. Портреты молчали. Драко открыл дверь в её спальню. В комнате было тепло — огонь потрескивал в камине мягко, уютно. — Прими, пожалуйста, ванну, — сказал он тихо. — Я знаю, тебе это помогает. Она молчала. — Потом отдохни, — добавил он. — Я буду внизу. Я буду ждать, когда ты будешь готова. Она не кивнула. Просто прошла в ванную. Дверь закрылась. Через несколько секунд он услышал шум воды. Драко постоял ещё секунду. Потом вышел и направился к себе. Включил воду. Холодную. Ледяную. Стоял под струями, пока дыхание не выровнялось. Потом выключил, вытерся, переоделся. И только тогда понял, что всё это время не думал ни о чём. Просто действовал автоматически. Вёл её наверх, открывал двери, включал воду, переодевался. Делал всё, что нужно. Потому что если бы остановился хоть на минуту, пришлось бы думать о том, что произошло на самом деле. Он спустился вниз. Гостиная уже обретала привычный вид. Трещины на стенах исчезли — штукатурка заново нанесена, побелка свежая. Стёкла вставлены. Мебель стояла на местах — диван, кресла, столы, будто и не были разломаны. Картины висели ровно, паркет отполирован до блеска. Но вазы. Те, что собирала его мать годами, что стояли на каминной полке, на подоконниках, на консольных столиках, — исчезли. Несколько осталось, но большая часть рассыпалась в пыль, и никакая магия не могла собрать их заново. Нарцисса стояла у камина, поправляла единственную уцелевшую вазу с белыми розами. — Вазы уже не вернуть, — сказала она тихо. — Никакая магия не поможет. Драко подошёл ближе. — Драко. Как ты? — Всё хорошо, мам. Она повернулась. Посмотрела на него долгим взглядом. — То, что ты сделал, — сказала она тихо, — это было неблагоразумно. — Мам... — Ты видел, что было с мальчишкой. — Голос сорвался — на полтона, не больше, но Драко услышал. — Ты видел, что она сделала. Одной вспышкой ярости. И ты всё равно взял её за руку. — Она не... — Она опасна, Драко. — Нарцисса шагнула ближе. В её глазах он увидел то, чего не видел давно. Не холодную маску леди Малфой. Не аристократическую отстранённость. Страх. Настоящий, материнский. — Если ты пострадаешь... я не переживу. Она замолчала. Сжала пальцы на подоле мантии. — Ты смысл всего, — сказала она тише. — То, для чего я живу. Пожалуйста... не подвергай себя опасности. Ты и так сделал всё возможное, чтобы спасти её. Но риск, на который ты готов идти... я не разделяю его с тобой. Драко смотрел на неё. — Я понимаю. Она подняла на него глаза. — Обещаю, — сказал он тихо. — Со мной ничего не случится. Нарцисса смотрела на него долго, не мигая. Потом медленно кивнула. Он должен был это сказать. Она столько пережила. Войну. Страх за него. Страх за отца. Теперь боялась потерять снова. Она поправила ворот мантии — жест, который Драко знал с детства. Когда она хотела скрыть волнение. — Пойдём, — сказала она. — Нужно готовиться к ужину. И вышла. Вечером он ждал её в столовой. Гермиона спустилась сама. Волосы ещё влажные, одета в тёплый свитер и джинсы. Бледная, но спокойная. Драко поднялся, когда она вошла. Неловко — он не знал, нужно ли, но ноги встали сами. Она села напротив. Тикки подала ужин. Они ели молча. В столовой было тихо — портреты не шептались. Только звон ложек и дыхание. Нарцисса заговорила первой. О розах. О том, что зима в этом году выдалась холодная. О теплице и удобрениях. Она говорила ровно, спокойно, будто ничего не случилось. Будто не было разбитой гостиной, чёрных глаз Гермионы, крови на полу. Будто Гарри и Рон не приходили вовсе. Гермиона слушала. Кивала. Потом вдруг спросила: — Те белые были любимыми? Нарцисса не поняла. — Вазы, — сказала Гермиона тихо. — Те, что стояли на каминной полке. Я их разбила. Нарцисса посмотрела на неё долгим взглядом. — Да. Гермиона опустила глаза. — Простите. На несколько секунд в столовой стало совсем тихо. — Это всего лишь вещи, дорогая, — наконец сказала Нарцисса. — Они для того и существуют, чтобы однажды разбиться. Гермиона не ответила. Только кивнула. После ужина Нарцисса поставила чашку и посмотрела на Гермиону внимательнее, чем обычно. — Гермиона, — сказала она. Голос мягкий, но серьёзный. — Завтра, если ты не против, я хотела бы провести диагностику. — Я владею некоторыми знаниями о целительстве. Этого не заменит полноценного обследования в Мунго, но... если ты не против, я хотела бы посмотреть твоё состояние. Гермиона молчала. Потом кивнула. — Хорошо. Они с Драко поднялись наверх. Гермиона остановилась у своей двери. Обернулась. — Спокойной ночи, — сказала она. — Спокойной ночи, Грейнджер. Драко лежал на кровати, смотрел в потолок. Он не представлял своего будущего уже долгое время — с войны он просто выживал день за днём, неделя за неделей, и ему казалось, что смерть или Азкабан — единственное, что его ждёт. Но сейчас было за что цепляться, даже если это не счастливый билет в один конец, даже если Гермиона проклята и проклятие внутри неё растёт с каждым днём. Ему хотелось верить, что всё это не просто так, что она пришла в его жизнь в тот момент, когда он не хотел жить, что он почувствовал то, чего не чувствовал ни к кому раньше. Что-то, что заставляло его вставать по утрам и ждать её шагов в коридоре. Он не хотел быть пассивным наблюдателем — он должен сделать что-то, всё, что может, всё, что от него зависит, даже если это бесполезно, даже если однажды она исчезнет, а он останется с пустыми руками, потому что если не попробует — никогда себе этого не простит. Он не знал, чем всё закончится. Не знал, сможет ли помочь. Но уйти сейчас он уже не мог. Он будет рядом.