Глава 45. Дом на берегу Сены.

Тикки появилась в холле с тихим хлопком, почти неслышным среди вековой тишины. Люциус Малфой даже не повернул головы. Он стоял у высокого окна, выходящего на Сену, и смотрел, как вечерний Париж зажигает огни. — Хозяин Люциус, — пискнула эльфийка. — Я вижу, что ты здесь, Тикки. — Его голос был ровным, холодным, без единой нотки удивления. — Надеюсь, ты не принесла с собой никаких сюрпризов вроде магловской грязи на подошвах. — Тикки аккуратно, хозяин Люциус! — Домовиха замерла, боясь пошевелиться. — Тикки чистая! — В этом я не сомневаюсь. Иначе разговор был бы короче. — Он наконец обернулся. Свет хрустальных бра отразился в его глазах — холодных, внимательных, ничего не упускающих. — Немедленно приведи поместье в надлежащий вид. Проветри комнаты. Проследи, чтобы в спальне, которую я подготовил, всё было безупречно. Свежее бельё. Цветы. Живые, не зачарованные. И никакой лаванды. — Он сделал паузу, и в его голосе впервые скользнуло что-то, похожее на неловкость. — Нарцисса говорит, что она не переносит лаванду. — Тикки поняла! — радостно подтвердила эльфийка. — И приготовь ужин. Не тот, что ты привыкла готовить в Мэноре. Мы во Франции. Пусть они почувствуют, что пересекли границу, а не просто перешли из одной комнаты в другую. Фуа-гра, улитки, что-то из рыбы. И десерт. — Он помолчал. — Что-то шоколадное. Женщины любят шоколад. — Тикки сделает! — И ещё. — Он поднял руку, останавливая её. — Нарцисса… она инструктировала тебя? — Хозяйка говорила с Тикки перед отъездом. Миссис Малфой сказала, что мисс… — эльфийка запнулась, поправилась, — что она леди Малфой теперь. И что хозяин Люциус должен… быть вежливым. — Вежливым. — Он усмехнулся. Криво, почти болезненно. — Моя жена всегда умела ставить невыполнимые задачи. Тикки исчезла. Он остался один. Провёл рукой по волосам — седым, чуть длиннее, чем он носил в Лондоне. Взглянул на своё отражение в тёмном стекле. Старше. Уставшее. Но глаза — те же, что и двадцать лет назад. Цепкие. Всё видящие. «Гермиона», — подумал он. — «Нарцисса называет её Гермионой». Это не укладывалось в голове. Он знал, что жена права. Что девушка теперь — Малфой. Что её имя в родовой книге. Что их кольцо на её пальце. Но слышать, как Нарцисса легко произносит это имя, будто речь идёт о старой знакомой — о той, кого привечают в гостиной, а не терпят по необходимости, — было непривычно. И неприятно. Он не был уверен, что когда-нибудь привыкнет. Поместье Малфоев в Париже не походило на Мэнор. Мэнор был холодным, величественным, выстроенным из чёрного камня, который помнил дюжину поколений. Он давил. Он напоминал о долге, о крови, о том, что Малфои не имеют права на слабость. Дом на набережной Бетюн был другим. Он стоял в самом сердце старого Парижа, на острове Сен-Луи, где время застыло ещё в семнадцатом веке. Снаружи — строгие линии классицизма, кованые балконы с вензелями, высокие окна, выходящие на Сену. Внутри — простор, свет и воздух, которые Мэнор не знал никогда. Люциус любил этот дом. Может быть, даже больше, чем родовое гнездо. Здесь он мог быть не главой древнего рода, не Пожирателем смерти, не беглецом. Просто — Люциусом Малфоем. Аристократом, который ценит красоту и комфорт выше политики и крови. Паркетные полы из тёмного дуба помнили шаги величайших волшебников Европы. Здесь, поговаривали, останавливался сам Николас Фламель, когда искал убежище для философского камня. Стены, обшитые панелями из ореха, хранили тепло веков. Хрустальные люстры свисали с расписных потолков, где древние маги парили среди облаков, нарисованных рукой неизвестного художника. В гостиной висел портрет Армандуса Малфоя. Молодой, в тёмно-синем камзоле, с чуть прищуренными глазами и тростью с серебряным набалдашником. Он не спал. Смотрел на сына с усмешкой, которую Люциус знал с детства. — Ты ждёшь гостей? — спросил портрет. — Ты не спишь, — вместо ответа сказал Люциус. — В моём возрасте сон — это предсмертное состояние. Я ещё не настолько стар. Люциус не стал спорить. Он всегда был таким — язвительным, острым на язык, вечно недовольным. Но сейчас его присутствие казалось почти утешительным. В кабинете хранилась коллекция старинных артефактов — медальонов, перстней, кубков, каждый из которых мог рассказать историю длиной в несколько столетий. Люциус часто перебирал их, когда не мог уснуть. Тактильное напоминание о том, что род Малфоев переживёт и это. Библиотека здесь была меньше, чем в Мэноре, но уютнее. Книги не просто стояли на полках — они жили в этих стенах, дышали, ждали. Кожаные кресла, торшеры с шёлковыми абажурами, камин из белого мрамора. Люциус проводил здесь часы, перечитывая старых философов и делая вид, что не ждёт вестей из Лондона. Спальня для гостей находилась в восточном крыле. С окнами на внутренний сад, где росли старые липы и цвели розы, которые Нарцисса когда-то посадила своими руками. Комната была выдержана в кремовых тонах — стены, шторы, покрывало на кровати с балдахином. Он не знал, понравится ли это Гермионе Грейнджер. Ему было всё равно. Но Нарцисса настоятельно просила. — Она должна чувствовать себя не как в логове врага, а как дома, — сказала жена перед их отъездом. — Она не дома, — ответил он тогда. — Она в поместье Малфоев. — Вот именно. Теперь это её дом, Люциус. Её имя в родовой книге. Её кольцо на пальце. Она носит твоего внука. Он поморщился при этих словах. Не от отвращения. От непривычки. Нарцисса настоятельно инструктировала его. Целый час. С листами пергамента, с пометками на полях, с перечнем того, что можно говорить, а чего нельзя. «Обращайся к ней по имени. Не смей называть её грязнокровкой. Не поднимай тему её родителей. Не напоминай о войне. Не спрашивай о проклятии — она сама расскажет, если захочет. Будь… вежливым». Люциус усмехнулся, вспоминая. «Нарцисса, я всегда вежлив». «Ты всегда холоден. Это разные вещи». Она была права. Как всегда. Он почувствовал их. Магия рода — тонкая, почти неосязаемая нить — дрогнула где-то в районе площади Согласия. Знакомая пульсация. Сын. Его кровь. Малфой. Он не видел Драко несколько месяцев. И, если быть честным с самим собой, скучал. Не по наследнику. По мальчику, которого учил летать. По тому, кто когда-то смеялся, гоняясь за золотыми снитчами в саду Мэнора. По сыну. Люциус прогнал эту мысль. Не время для сантиментов. Он не знал, что случилось. Не знал, почему они задерживаются. Но чувствовал их — Драко и ту, другую, чью магию он всё ещё не умел называть иначе как проклятием. Она билась, пульсировала, горела. Слишком ярко. Слишком болезненно. Люциус подошёл к окну, прижал ладонь к холодному стеклу. Закрыл глаза. Сосредоточился. — Хорошо, — сказал он, не оборачиваясь. — Они уже здесь. Можешь начинать приготовления к ужину, Тикки. Эльфийка не спросила, откуда он знает. Она привыкла, что хозяин чувствует то, что недоступно другим. — Да, хозяин Люциус. Она исчезла. А он остался у окна, считая минуты. Десять. Двадцать. Тридцать. Где они? Почему так долго? Он прошёлся по гостиной. Остановился перед портретом Армандуса. Старик смотрел на него с лёгкой усмешкой. — Ты нервничаешь, — сказал портрет. — Я не нервничаю. — Ты ходишь по комнате уже полчаса. Это нервное. Люциус не ответил. Отошёл к камину. Посмотрел на часы. Стрелка почти не двигалась. Он нервничал. Люциус Малфой, глава древнего рода, бывший Пожиратель смерти, беглец. Будто ожидающий возвращения блудного сына, нервничал. Как мальчишка перед экзаменом. Как жених перед первой брачной ночью. — Нелепо, — прошептал он. Но ничего не мог с собой поделать. Он сидел в кресле с бокалом огневиски, который так и не поднёс к губам. Смотрел на дверь. Ждал. Где они? Что случилось? Он чувствовал их магию — сильную, яркую, пульсирующую. Она не затухала. Она билась, как сердце загнанного зверя. Живая. Но почему они не идут? Почему он не слышит шагов? Люциус встал. Подошёл к портрету Армандуса. — Ты чувствуешь? — спросил он. Старик был серьезным. — Чувствую. Что-то не так. — Я знаю. — Люциус провёл рукой по лицу. — Я знаю. Он вернулся к окну. Сена текла медленно, чёрная, маслянистая, отражающая огни набережной. Где-то вдалеке проплыл баркас, оставляя за собой пенный след. На противоположном берегу горели окна. Жизнь шла своим чередом. А он ждал. — Где же вы, Драко? — прошептал он в темноту. Никто не ответил. Только Сена текла мимо, неся в себе отражения огней и вековую тишину. Он почувствовал их за секунду до того, как магия поместья дрогнула. Старые камни, помнившие ещё Фламеля, содрогнулись, впуская хозяина. Не Драко. Драко был слишком слаб — Люциус чувствовал это по тому, как вяло, почти неохотно, отозвалась родовая магия. Она впускала другого. Ту, чьё имя было вписано в книгу, но чья кровь оставалась чужой. Люциус выпрямился. Поправил манжеты. Лицо его ничего не выражало — ни страха, ни нетерпения, ни той глухой тревоги, что сжимала грудь. Он был Малфоем. А Малфои не показывают слабости даже перед лицом катастрофы. — Они здесь, — произнёс он в пустоту. Голос — ровный, холодный, без единой дрожи. Тикки появилась с хлопком, который мог бы показаться оглушительным, если бы Люциус не ждал его. Эльфийка была бледна, её большие глаза напоминали два блюдца, а слова вылетали так быстро, что сливались в один сплошной, лишённый смысла поток. — Хозяин Люциус там там там он ранен хозяин Драко кровь так много крови он не двигается я не знаю что делать миссис Гермиона плачет она вся в крови но кажется это не её я не понимаю там… — Тикки. — Он не повысил голос. Не приказал. Просто назвал её по имени — и этого оказалось достаточно, чтобы эльфийка захлебнулась собственным лепетом, судорожно вздохнула и замерла. — Возьми себя в руки. Слёзы катились по её морщинистому лицу. Она дрожала. Но её голос, когда она заговорила снова, был уже членораздельным: — Хозяин Драко ранен, хозяин Люциус. Очень сильно. Я… я никогда не видела столько крови. Он не стал ждать больше ни секунды. Шаг — и он уже у входа, длинная мантия хлещет по паркету, лицо по-прежнему непроницаемо, хотя внутри всё оборвалось и ухнуло в бездну. Увиденное заставило его замереть. Только на мгновение. Всего на одно — но этого мгновения хватило, чтобы его сердце, которое он считал мёртвым, пропустило удар. Драко лежал на каменных плитах входа. Он был похож не на живого человека. Кожа — восковая, с синеватым отливом, какая бывает у тех, кто вот-вот перестанет дышать. Глаза закрыты, ресницы не дрожат. Рука вывернута под неестественным углом — Люциус не был целителем, но даже он видел: перелом, и серьёзный. Вторая рука безвольно откинута в сторону, пальцы сжимают полу мантии Гермионы, даже в беспамятстве не желая её отпускать. Лицо. Боже, его лицо. Кровь заливала левую половину, стекала по щеке, капала на камень, уже образовав небольшую лужицу. Глубокая рваная рана на лбу — настолько глубокая, что Люциус различал края разорванной кожи. Ещё одна — на скуле. Губы разбиты, из уголка рта тянется тонкая красная ниточка. Мантия превратилась в лохмотья. На груди — тёмное пятно, расползающееся с каждой секундой, такое большое, что невозможно было понять, где кончается ткань и начинается рана. Люциус насчитал три, нет, четыре — пять тёмных, пропитанных кровью участков. Он был весь в крови. Волосы, лицо, руки, одежда — всё. Даже ботинки, которые Гермиона, должно быть, стащила с него, валялись рядом — и на них тоже была кровь. Его сын умирал у его ног. И выглядел так, будто уже наполовину мёртв. Гермиона сидела рядом на коленях. Она не плакала — нет, она рыдала. Беззвучно, содрогаясь всем телом, прижимая к груди его безжизненную руку. Её лицо было белым, как мел, щёки мокрые от слёз, смешанных с кровью — его кровью, не её. На платье — тёмные пятна, на руках — ссадины и царапины, но она, кажется, не замечала их. Она подскочила, когда он приблизился. Резко, испуганно — как зверёк, застигнутый врасплох. Её глаза — каштановые, опухшие от слёз, полные ужаса — впились в его лицо. Она смотрела на него так, будто боялась, что он ударит. Или выгонит. Или скажет что-то, что добьёт её окончательно. Люциус мельком взглянул на неё — и отвернулся. Не потому что ему было всё равно. Потому что иначе он не смог бы сохранить лицо. Она нашла вход. Каким образом — он не понимал. Но сейчас это было неважно. Он опустился на колени рядом с сыном — неловко, не по-аристократически, но не до этикета, когда твоё дитя истекает кровью на холодном камне. Его пальцы, никогда не знавшие сомнений, нащупали пульс на шее. Слабый. Нитевидный. Ещё есть — но с каждой секундой, казалось, всё тише. Он не обернулся. Не мог. Если бы увидел её лицо ещё раз, то, возможно, не смог бы сделать то, что нужно. — Тикки, — голос его прозвучал жёстко, как хлыст. — Левитируй его в гостиную. На диван. Медленно, осторожно. Не дёргай. Он поднялся и быстрым шагом направился в гостиную. Она поплелась следом. Он слышал её шаги — нетвёрдые, спотыкающиеся, сопровождаемые всхлипами, которые она пыталась сдерживать. Но он не обернулся. В гостиной он подлетел к своему саквояжу — всегда собранному, всегда готовому к любым неожиданностям — и вытащил палочку. Диагностические чары. Серебристый свет скользнул над телом Драко, замер, заискрился, и Люциус увидел. Гермиона стояла в стороне, прижимая руки ко рту. Её глаза — красные, опухшие — бегали по светящимся линиям чар. Она не была целителем, но была Гермионой Грейнджер. Она понимала. И каждое новое повреждение, которое высвечивала диагностика, заставляло её вздрагивать, будто эти раны наносили ей самой. Внутренние кровоизлияния. Как минимум два, судя по тёмным пятнам, проступающим сквозь кожу на животе и груди. Сотрясение мозга — сильнейшее, с отёком тканей, граничащим с несовместимым с жизнью. Три сломанных ребра. Перелом левого предплечья — кость смещена, осколки, судя по неестественному изгибу. Глубокая рваная рана головы — возможно, от удара об острый край камня. Потеря крови — критическая. Организм уже не восполняет, просто не успевает. Люциус выругался сквозь зубы — тихо, едва слышно, но с такой яростью, что Гермиона вздрогнула. За всю свою жизнь Люциус Малфой позволял себе ругательства лишь в самых исключительных случаях. Этот был одним из них. — Акцио, крововосполняющее зелье. Флакон с густой тёмно-красной жидкостью вылетел из саквояжа, и Люциус поймал его на лету. Отвинтил пробку, осторожно приподнял голову сына — безжизненная, слишком тяжёлая — и влил зелье в рот. Медленно, тонкой струйкой, чтобы не захлебнулся. Горло конвульсивно дёрнулось, сглотнуло. Ещё раз. Ещё. — Тикки. Эльфийка, замершая у двери, подскочила. — Тикки здесь, хозяин Люциус. — Ты найдёшь Блейза Забини. Приведёшь его сюда. Немедленно. Он не доверял Блейзу. Не доверял никому. Но Забини — древний род, чья магия исцеления передавалась из поколения в поколение. Мать Блейза славилась своими зельями. Бабка, поговаривали, вылечила то, что целители Мунго называли безнадёжным. И Блейз дружил с Драко. Насколько Люциус знал. Насколько можно было доверять дружбе в их кругу. Он рисковал всем. Своей свободой. Своей безопасностью. Ради сына. Люциус мог подлатать Драко сам. Остановить кровь, вправить кости, залечить раны. Но такие травмы… нет. Он не был целителем. Он был воином, стратегом, отцом. Но не тем, кто возвращает к жизни тех, кто уже одной ногой в могиле. Оставалось только ждать. — Тикки найдёт, хозяин Люциус. Она исчезла с хлопком. Люциус снова повернулся к сыну. Его руки, покрытые кровью сына, не дрожали. Он не мог позволить им дрожать. Гермиона стояла у стены, беззвучно плача, и смотрела на Драко так, будто он уже умер. Люциус не сказал ей ни слова. Он не умел утешать. Не умел говорить нужные слова. Он умел только действовать. И ждать.