Глава 46. Цена

Она не могла отвести взгляд от светящихся линий, которые ползли над телом Драко, высвечивая одно повреждение за другим. Мерлин. То, что она видела, заставляло её внутренности сжиматься в узел. Он не жилец. Мысль пришла резко, холодно, безжалостно — и Гермиона замерла, потому что не могла её прогнать. Она видела эти раны. Она знала, что под ними. Разрывы, кровь, сломанные кости. Его лицо было белым, как бумага, губы синие, грудь едва поднималась. Драко умирал. Он умирал из-за неё. Она не простит себе. Никогда. Если он умрёт — она не сможет жить с этим. Не сможет смотреть на свои руки, которые не удержали его магию, не смогли защитить, только разрушали всё вокруг. Слёзы текли постоянно. Она не вытирала их. Они смешивались с кровью на её щеках — его кровью, которая была повсюду. На её платье, на её руках, под ногтями. Она чувствовала запах железа, и он преследовал её. Тело содрогалось от боли. Не физической — другой, той, что разрывала изнутри. Она хотела подойти к нему. Взяться за его руку, сжать холодные пальцы, прошептать что-то, что он не услышит. Она сделала шаг — и замерла. Люциус стоял между ними. Она не посмела подойти ближе. Она хотела быть рядом. В последний раз. Если это — последний раз. Она боялась его. Так сильно, что колени дрожали. Этот человек, который когда-то смотрел на неё с презрением, когда Беллатриса пытала её в подвале Мэнора, чья тень теперь жила внутри неё самой, в чёрных линиях под кожей, — он стоял в двух шагах, склонившись над сыном, и не пытался её убить. Он даже не смотрел на неё. Она убила его сына. В её голове — это она виновата. Если бы не её проклятие, если бы не её ярость, если бы она не потеряла контроль — Драко не лежал бы сейчас на диване, истекая кровью. А он просто молчал. Не кричал. Не обвинял. Не выгонял. Делал то, что должен был делать отец. А она стояла и смотрела, как чужой человек спасает того, кого она любит, потому что сама она ничего не могла сделать. — Найди Забини. Голос Люциуса прозвучал как приказ. Тикки исчезла. Гермиона вздрогнула. Забини. Блейз Забини. Она знала его. Не близко — в Хогвартсе они были на разных факультетах. Их пути пересекались редко, но она помнила его. Итальянец. Тёмная кожа, безупречные манеры, ленивая улыбка, которая, как говорили, сводила с ума даже гриффиндорок. Но не это было главным. Она вспомнила. Слизеринцы почти не ходили в больничное крыло. У них был свой целитель — Забини. После матчей по квиддичу, после драк в коридорах, после неудачных экспериментов с зельями — он зашивал, лечил, ставил на ноги. Говорили, что его мать была знахаркой, а бабка — целительницей, которую боялись даже в Мунго. Она не знала, правда ли это. Но сейчас она хваталась за эту мысль, как утопающий за соломинку. Возможно, он поможет. Мерлин, пусть он поможет. Шанс. Маленький, хрупкий, почти нереальный — но он появился. И Гермиона вцепилась в него, как в спасательный круг. Она почувствовала, как внутри что-то перевернулось. Слёзы не остановились, но к ним добавилось что-то ещё. Надежда? Желание выжить? Не для неё — для него. Для них. Мысль о сыне ударила под дых, выбила остатки воздуха. Ребёнок. Их ребёнок. Тот, кто ещё не родился, кто даже не знает, что его отец умирает, истекая кровью на диване. Она представила себе, как он подрастёт — и спросит: «Мама, где папа?» А она не сможет ответить. Потому что папа будет там, куда она его отпустила. Нет. Не думать об этом. Не сейчас. Гермиона зажмурилась, прогоняя видения. Она представила пустую комнату, кроватку, в которой никто не спит. Представила себя с ребёнком на руках — и рядом никого. «Соберись». Она сказала это себе. Мысленно, твёрдо, почти приказом. Грейнджер, соберись. Сейчас не время для этого. Он ещё не умер. Люциус прав — он ещё не мёртв. Забини может успеть. Ты должна быть сильной. Ради него. Ради них. Она вытерла лицо тыльной стороной ладони — грязной, в крови, в слезах. Сделала глубокий вдох. Ещё один. Тело всё ещё дрожало. Но она заставила себя выпрямиться. Она не могла ему помочь. Не могла залечить его раны. Не могла остановить кровь. Но она могла не мешать. Могла верить, что Забини успеет. Могла держать себя в руках. Ради него. Она смотрела на Драко — на его бледное лицо, на закрытые глаза, на грудь, которая почти не двигалась. И шептала про себя, снова и снова: «Только не умирай. Пожалуйста, только не умирай. Я не прощу себе. Я не переживу. Драко, пожалуйста...» Люциус снова поднял палочку. Диагностические чары вспыхнули серебром — ярче, чем в прошлый раз, и Гермиона увидела то, что заставило её сердце остановиться. Его сердце еле билось. Слабый, нитевидный пульс, который с каждой секундой становился всё тоньше, всё тише. Серебристые линии на диагностике дрожали, гасли, вспыхивали снова — и с каждым разом всё слабее. Она всё понимала. Блейз не успеет. Это конец. Она видела, как Люциус содрогнулся. Не вздрогнул — содрогнулся всем телом, будто удар прошел сквозь него. Его палочка дрогнула в руке. Его лицо — всегда непроницаемое, всегда холодное — исказилось. На секунду. Всего на одну. Но Гермиона увидела. И поняла. Он тоже знал. Гермиона переборола страх. Ноги двигались сами — быстрым шагом она пересекла комнату, упала на колени рядом с Драко. Люциус не остановил её. Даже не взглянул. Он смотрел на серебристые линии, которые угасали на его глазах. Она не может его потерять. Нет. Только не его. — Я могу заставить его, — прошептала она. Голос сорвался, прозвучал чужим. — Я заставлю его жить. Она знала, что это глупость. Что магия не работает так. Что проклятие не умеет исцелять — только разрушать. Это безумие. Но безумие было единственным, что у неё осталось. Она взглянула на Люциуса. Он не смотрел на неё. Не на то, что она осмелилась подойти. Его глаза были прикованы к диагностическим чарам, к серебристым линиям, которые высвечивали умирающее тело его сына. И на его щеке блеснула одна-единственная слеза. Гермиона даже не могла представить Люциуса Малфоя плачущим. Она не знала, что это возможно. И эта слеза сломала что-то в ней окончательно. Нет. Нет. Нет. Она не может его потерять. Она любит его. Конечно, любит. Это же Драко. Её Драко. Уже такой родной, что невозможно дышать без него. Она не говорила ему этих слов. Ни разу. А теперь, может быть, уже не скажет никогда. Её глаза почернели. Она не заметила, когда это началось. Только почувствовала знакомое жжение — тьма заливала радужку, делая её взгляд бездонным, пустым. Чёрные линии на запястьях вспыхнули, пульсировали в такт сердцу, но это была не ярость. Это была боль. Такая огромная, что не помещалась в груди. Такая глубокая, что не оставалось места для страха, для сомнений, для себя. Она больше ничего не видела. Только его. Только Драко. Она силой мысли приказывала его ранам затянуться. Не палочкой. Не заклинанием. Просто — хотела. И требовала. — Исцели, — прошептала она. Голос дрожал. — Исцели его. Ничего не происходило. — ИСЦЕЛИ! Она закричала. Не своим голосом — низким, чужим, серебряным, полным такой боли, что стены, казалось, содрогнулись. Чёрные линии на её руках взбесились, поползли вверх, к плечам, к шее, к лицу. Тьма заливала её изнутри, вырывалась наружу. Её тело содрогалось. Проклятие не сопротивлялось. Оно подчинялось. Оно почувствовало её волю, её боль, её отчаяние — и уступило. Магия вливалась в Драко. Гермиона чувствовала это. Чувствовала, как её собственная сила — чёрная, серебряная, чужая — течёт в его тело, заставляет сердце биться чаще, заставляет кровь бежать быстрее, заставляет органы, которые уже отказывали, снова работать. Она заставляла его жить. Она не знала, как это работает. Не знала, правильно ли делает. Не знала, не убивает ли его ещё быстрее. Она не могла остановиться. Но чем больше она заставляла его творить то, для чего оно никогда не было создано, тем сильнее становилось сопротивление. Вместе с каждым ударом его сердца что-то внутри неё умирало. Она чувствовала, как магия выжигает её изнутри. Как чёрные линии пульсировали всё слабее, как будто они тоже устали. Как голова раскалывалась, как перед глазами плыли круги, как силы покидали тело. Она убивала себя. С каждой секундой — медленно, мучительно, неотвратимо. Но она не останавливалась. Кровь потекла из её носа. Тёплая, густая, чёрно-красная — не человеческая, чужая. Из глаз — тоже. Она не вытирала её. Не чувствовала. — Бейся, — прошептала она. — Бейся, чёрт тебя возьми. Сердце Драко дрогнуло. Сделало лишний удар. Потом ещё один. Она чувствовала это. Слышала — не ушами, магией. Пульс становился сильнее. Раны на груди — она видела их через диагностику — начинали затягиваться. Медленно. Слишком медленно. Но начинали. Органы, которые ещё минуту назад отказывали, наливались жизнью. Сломанные кости — она не знала, как — начинали срастаться. Она не понимала, что делает. Просто приказывала. Требовала. Заставляла. Люциус сделал шаг к ней. Его рука дрогнула, будто он хотел остановить её, оттащить, заставить прекратить. Но он замер. Потому что увидел — грудь Драко поднималась чаще. Пульс стал сильнее. Он замер и смотрел. На неё. На сына. На чудо, которое происходило у него на глазах. Проклятие сопротивлялось. Оно билось в её венах, кричало, требовало остановиться, требовало выпустить тьму наружу, разнести всё вокруг. Но она не давала. Сжимала его в кулак, заставляла подчиняться, заставляла работать на то, для чего оно не было создано. Кровь из носа и глаз текла сильнее. Чёрные дорожки ползли по щекам, смешиваясь со слезами и его кровью. Чёрные линии пульсировали так часто, что сливались в одно сплошное гудение под кожей. Голова раскалывалась — каждое движение магии отдавалось в висках острой, пульсирующей болью. Она чувствовала, как её тело умирает. Она чувствовала, как сердце Драко бьётся сильнее. И не останавливалась. — Остановись, — голос Люциуса прозвучал откуда-то издалека, почти беззвучно. — Ты убьёшь себя. Она не слушала. Она видела, как его грудь поднималась чаще. Видела, как раны затягиваются. Это было важно. Это было всё, что имело значение. — Исцели его, — прошептала она снова. — Я приказываю. Исцели. Проклятие взвыло. Не звуком — чем-то другим, чем-то, что она чувствовала каждой клеткой своего тела. Оно рвалось наружу, требовало выхода, требовало разрушения. Но она не давала. Сжимала его в кулак, заставляла подчиняться, заставляла работать на то, для чего оно не было создано. У неё потемнело в глазах. Тело обмякло — она почувствовала, как ноги подкашиваются, как падает на колени, как руки бессильно падают вдоль тела. Кровь из носа капала на пол. Она попыталась поднять голову, увидеть его лицо, понять — помогло ли это. И успела заметить, как его грудь поднимается ровно, как ресницы дрогнули, как губы шевельнулись, будто он хотел что-то сказать. Она улыбнулась. — Драко, — прошептала она в последний раз. И провалилась в темноту.