Глава 47. Долг.

Он смотрел на неё. Она лежала на ковре, лицом вверх, раскинув руки, как сломанная кукла. Кровь всё ещё текла из её носа — чёрно-красная, густая — и медленно растекалась по светлому ворсу. Чёрные линии на её запястьях пульсировали слабо, почти незаметно, как будто тоже устали. Люциус стоял над ней, не зная, что делать. Он видел жертвенность раньше. Беллатриса отдала бы жизнь за Тёмного Лорда — но не за человека. Его собственные союзники готовы были умереть за идею чистой крови — но не за того, кто лежал рядом. А эта девчонка, которую он когда-то презирал, которую он называл грязнокровкой, на чью руку смотрел с отвращением в подвале Мэнора, — она бросилась в огонь. Без палочки. Без заклинаний. Без надежды на успех. Он не знал, как это назвать. Жертвенность? Безумие? Любовь? Люциус Малфой не привык к таким вещам. И это переворачивало в нём что-то, чему он не мог подобрать имени. Он перевёл взгляд на сына. Драко дышал. Грудь поднималась и опускалась — ровно, спокойно, без той ужасной хрипоты, которая была ещё полчаса назад. Жив. Просто жив. Без сознания, но жив. И это было больше, чем он надеялся увидеть ещё минуту назад. Люциус провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали. Он не мог позволить им дрожать, но они не слушались. Он не знал, что скажет сыну, когда тот очнётся. Что она сделала. Что с ней. Но это будет потом. Воздух в комнате дрогнул. Хлопок аппарации — громкий, резкий. Люциус резко обернулся, рука потянулась к палочке, но он уже знал, кого увидит. Блейз Забини стоял в центре гостиной. Тёмные волосы растрёпаны, на плечи накинут дорожный плащ, в глазах — испуг, растерянность, холодный ужас человека, которого выдернули из постели посреди ночи и приказали лететь через пол-Европы. Он переводил взгляд с Люциуса на Драко, с Драко на кровавые пятна на ковре. И в ту же секунду рванул к другу. — Драко! Блейз упал на колени рядом с диваном, даже не взглянув на Люциуса. Его палочка вспыхнула серебром, и он начал водить ею над телом Драко — от груди к животу, от живота к лицу. Быстро, сосредоточенно, без единого лишнего движения. Диагностические чары скользили по коже, высвечивая повреждения, но Блейз не останавливался на них. Он сразу перешёл к лечению — заклинания сменяли друг друга, зашивая раны, вправляя кости, останавливая кровь. И вдруг его рука замерла. — Что за… — прошептал Блейз. — Раны затягиваются. Сами. Это невозможно. Он снова поднял палочку, провёл над грудью Драко, потом над переломанной рукой. Серебристый свет вспыхнул — и тут же погас. Не его заклинания. Что-то другое. — Они уже затянулись до того, как я начал, — сказал Блейз, не веря собственным глазам. — Кто-то сделал это до меня. — С ним всё в порядке? — спросил Люциус. — Да. Насколько это возможно. — Тогда помоги мисс Грейнджер. Блейз перевёл взгляд на Гермиону. Бледная. Безжизненная. Чёрно-красная кровь всё ещё сочилась из её носа. Чёрные линии на запястьях пульсировали так слабо, что казалось — вот-вот остановятся. — Грейнджер? — прошептал он. — Это Грейнджер? — Да. Блейз опустился на колени рядом с ней. Палочка дрожала в его руке. — Она на грани. Я постараюсь. Но ничего не обещаю. Он работал. Лечебные чары вливались в её тело — и гасли у поверхности кожи. Не пускали. Что-то внутри неё сопротивлялось, не давая исправить разрушения. — Её магия блокирует меня, — сказал Блейз. — Я не могу пробиться. — Тогда не ломай. Уговаривай, — сказал Люциус. Блейз кивнул. Коснулся её лба кончиками пальцев. Диагностические чары, в отличие от лечебных, она не отталкивала. Словно позволяла увидеть разрушения — но не позволяла их исправить. Серебристые линии поползли по её телу, высвечивая разрывы, кровоподтёки, трещины. Их было слишком много. Блейз стиснул зубы. Он видел такое только в книгах о тёмной магии — когда человек выжигает себя изнутри, отдавая всю силу до последней капли. Её магический резерв был пуст. Органы работали на пределе. Сердце билось через силу, сосуды были слабы, как у столетней старухи. Золотой свет влился в её грудь — не лечебный, а подпитывающий. Блейз не пытался залечить раны, он пытался дать ей силы, чтобы она сделала это сама. Чёрные линии на запястьях пульсировали чаще. — Давай, Грейнджер, — прошептал Блейз. — Не умирай. Он работал. Кровь из носа остановилась. Серебристый свет пронзил её грудь — и она вздрогнула. В первый раз с тех пор, как потеряла сознание. — Она борется, — выдохнул Блейз. — Хороший знак. Он опустил палочку к её животу. Свет замерцал — и стал ярче, теплее, чем над остальным телом. Блейз замер. Его лицо, и без того бледное, стало почти белым. — Она беременна, — сказал он. — Два с половиной месяца. Он поднял глаза на Люциуса. — Я знаю, — сказал Люциус. — Что с ней? Люциус молчал. Блейз перевёл взгляд на её запястья. На чёрные линии. На её лицо — белое, как бумага. — Это ведь она, да? — спросил он тихо. — Она сама сделала это с собой? Чтобы спасти его? Люциус не ответил. Но Блейз уже понял. — Мерлин… — прошептал он. — Она просто выжигала себя. Изнутри. Он покачал головой. Не мог отвести взгляд от её лица. — Ребёнок жив, — сказал он. — Это чудо. Люциус смотрел на её живот. Серебристые нити потянулись от её живота к сердцу, от сердца к голове. Гермиона снова вздрогнула. Её губы шевельнулись. — Она слышит. — Блейз наклонился к её уху. — Борись, Грейнджер. Ради него. Дай мне помочь. Её пальцы дёрнулись. Чёрные линии вспыхнули серебром — и потускнели. Сопротивление исчезло. Блейз выдохнул. Не останавливаясь. Заклинания сменяли друг друга, зашивая разрывы, останавливая кровь, заставляя сердце биться ровнее. Пот капал с его лица. Руки дрожали. Гермиона вздохнула. Глубоко. Как живая. Блейз откинулся на пятки. Его грудь тяжело вздымалась. — Всё, — выдохнул он. — Я сделал всё, что мог. В комнате повисла тишина. Люциус перевёл взгляд с Гермионы на сына. Драко всё ещё был без сознания, но его пальцы шевелились. — Она выживет? — спросил Люциус. — Не знаю. Если бы не ребёнок… если бы не её воля… она уже была бы мертва. — А ребёнок? — Жив. Пока жив. И в этот момент Драко застонал. Не тихо. Не жалобно. Глухо, с надрывом — так стонет человек, который выныривает из беспамятства и сразу понимает, что что-то не так. Драко дёрнулся. Пальцы судорожно сжали край дивана. Он не чувствовал тела, не понимал, где находится, не видел ничего, кроме пятен перед глазами. Но он её чувствовал. — Гермиона… — прохрипел он. Он скатился с дивана, ударился плечом о пол, но не остановился. Пополз. Сквозь боль, сквозь темноту в глазах, сквозь звон в ушах. На коленях, на локтях — не важно. К ней. Блейз замер. Его глаза расширились. Он смотрел, как Драко — всегда сдержанный, всегда контролирующий себя Драко — ползёт по полу, не чувствуя боли, не видя ничего, кроме неё. Он никогда не видел друга таким. — Драко, ты ранен! — Блейз бросился к нему, пытаясь перехватить, удержать. — Убери руки! Драко оттолкнул его. Он не узнал друга. Он вообще никого не узнавал. Только её. Безжизненное тело на ковре. Её лицо, белое, как мел. Кровь, чёрные линии, которые почти не пульсировали. Блейз отшатнулся. В его глазах — шок, непонимание, холодный ужас. — Драко… — прошептал он. Люциус смотрел на сына. Он никогда не видел Драко таким — не в Мэноре, когда тот стоял на коленях перед Волдемортом, не тогда, когда они прощались перед его побегом. Тогда Драко был испуган. Сломлен. Но не так. Сейчас его сын был живым мёртвым. Он полз к девушке, которую когда-то называл грязнокровкой, и в его глазах не было ничего, кроме неё. Драко подполз к ней. Упал рядом. Схватил её руку — ледяную, почти мёртвую — и прижал к своей груди. — Гермиона, открой глаза. Пожалуйста. Не смей умирать. Ты слышишь меня? Не смей! Он тряс её за плечо. Слишком сильно, слишком отчаянно. — Ты не имеешь права. Ты ещё не сказала… Ты ещё не… Он не договорил. Не мог. Люциус слышал, как срывается голос сына. Как слова ломаются на полуслове. И впервые в жизни понял, что Драко боится не смерти. Боится остаться без неё. Блейз смотрел. Он не мог отвести взгляд. Его друг — его лучший друг — плакал над гриффиндоркой. Над Гермионой Грейнджер. Той самой, которую они в школе ненавидели. Которую презирали. Которую называли грязнокровкой. А теперь Драко целовал её лицо. Лоб, щёки, губы. Гладил её волосы. Сжимал её руку. — Пожалуйста, не уходи. Она не шевелилась. Но чёрные линии на её запястьях пульсировали чаще. Слабо, но чаще. — Она слышит тебя, — сказал Блейз тихо. Голос сорвался. Драко не ответил. Он не слышал его. Он видел только её. — Гермиона… Её пальцы дёрнулись. — Я здесь, — прошептал он. — Я рядом. Не уходи. Она вздохнула. Драко замер. Потом прижался лицом к её шее. Его плечи дрожали. Он просто держал её, будто боялся, что стоит отпустить — и она исчезнет. Блейз стоял на коленях в двух шагах и смотрел. Он не знал, что сказать. Не знал, что делать. Он видел, как его лучший друг рассыпается на части. — Драко, — сказал Люциус. Голос был тихим, но в тишине комнаты прозвучал как удар. — Она жива. Ты слышишь? Она жива. Драко не поднял головы. Но его плечи перестали дрожать. Он прижимался лицом к её шее, чувствуя, как бьётся её пульс. Слабый. Но есть. Люциус перевёл взгляд на Блейза. — Ты сможешь её поднять? — спросил он. — Да, — ответил Блейз. — Но ей нужен покой. Им обоим. Люциус перевёл взгляд на сына. Драко всё ещё сидел на полу, прижимаясь лицом к её шее. Его рука не отпускала её ладонь. Даже сейчас, когда сознание возвращалось, даже когда боль начинала пробиваться сквозь пелену, он не отпускал. — Оставь их, — сказал Люциус Блейзу. — Но ей нужно… — Им нужно побыть вместе. Ты сказал — покой. Пусть будет покой. Блейз хотел возразить. Открыл рот — и закрыл. Посмотрел на Драко, на его руки, сжимающие её пальцы, на его лицо, которое всё ещё было мокрым от слёз. — Хорошо, — сказал он. — Я буду в кабинете. Если что-то изменится — зовите. Он вышел. Тикки, замершая в углу, последовала за ним. Люциус остался один. Он стоял посреди гостиной и смотрел на них. На сына, который не отпускал её руку. На девушку, которая спасла его ценой себя. Свечи догорали. В камине умирал огонь. Где-то за окном всё ещё текла Сена — чёрная, маслянистая, равнодушная. А в этой комнате время остановилось. Люциус не знал, что чувствовать. Но знал одно: он должен. Не потому что она этого просила. Не потому что Драко требовал. Потому что он смотрел на человека, который отдал всё, ничего не прося взамен. Люциус Малфой не привык быть должным. Но этой ночью он стал должником. И он вернёт долг.