Глава 61. Долг

Люциус Малфой стоял в коридоре, и мир вокруг него сжимался до одной точки — до решётки, за которой умирал его внук. Кровь. Её было слишком много. Тёмная, вязкая, она стекала по бледным ногам Гермионы, собираясь в лужу на каменном полу. Запах стоял тяжёлый — железо, древняя магия и что-то гнилое, словно сама смерть уже дышала в этой комнате. Драко дрожал всем телом. Глаза сына были полны отчаяния. — Отец! — голос Драко сорвался. — Я должен войти! Они… Она умирает! Сын стоял перед ним — глаза дикие, полные страха. Страха потерять то, что любишь. Рука Драко дрожала на палочке, другая — ещё в повязке, сломанная проклятием всего несколько дней назад. Люциус смотрел на него и видел всё сразу. Маленького мальчика, бегущего к нему по коридорам Мэнора с протянутыми ручками. «Папа, посмотри!» — кричал он, показывая первую метлу. Холодный кивок в ответ: «Малфои не бегают». Первый раз в Хогвартс — гордость и страх в серых глазах. Оценки, которые никогда не были достаточно хороши. «Грязнокровка Грейнджер снова тебя обошла?» — язвил он тогда, не понимая, что сеет. Метка на руке сына. Его собственная рука, прижимающая палочку к коже Драко. «Ты должен». Сколько ошибок. Сколько ледяных слов. И вот теперь — последний шанс хоть что-то исправить. — Это опасно, — тихо сказал Люциус. Голос не дрогнул. — Ты не пойдёшь. Драко шагнул вперёд, почти крича. — Я должен что-то сделать! Люциус посмотрел ему прямо в глаза. В эти серые глаза, так похожие на его собственные. Он видел, как Драко открывает рот, готовый спорить. Как в его глазах загорается тот самый огонь, который Люциус когда-то пытался задушить. Тот самый, что делал его человеком. Он смотрел на Драко — на его плечи, расправленные, несмотря на боль, на его глаза, полные отчаяния и любви, — и видел того, кого сам когда-то прятал за масками. Настоящего. Сильного. Достойного. Ты стал лучше меня, — подумал он. — Во всём. — Это моя семья! — кричал Драко. Люциус почти улыбнулся. Какой смелый. Какой глупый. Какой… правильный. — Передай Нарциссе, что я люблю её, — тихо сказал он. — Нет, отец! Нет, ты не пойдёшь! Мы вместе… Ты наложишь щит, будешь держать… Драко рванулся. Но было поздно. — Империо. Слово прозвучало тихо. Почти нежно. Драко замер. Слеза медленно покатилась по его щеке. Он всё понимал. Всё чувствовал. Но тело уже не принадлежало ему. — Драко, — Люциус шагнул ближе, положил ладонь на плечо сына. — Я горжусь тобой сын. Ты — самое лучшее, что было в моей жизни. — Прости меня… за всё. Драко не мог ответить. Только слеза продолжала катиться по его щеке. — Любомир! Тикки! Эльфы появились мгновенно. — Выведите всех из поместья. Вслед за Драко. В конец сада. Они поклонились и исчезли. Драко, под действием империуса, медленно повернулся и пошёл по коридору. Шаги тяжёлые, как у приговорённого. Драко чувствовал всё. Как стынет кровь в жилах. Как внутри него что-то кричит, рвётся, пытается пробиться сквозь чужую волю. Он хотел остановиться. Хотел развернуться. Хотел ударить отца, сделать что угодно. Но тело шло вперёд. Каждый шаг отдавался в груди ударом. Каждый вздох — предательством. Отец... Он смотрел вслед сыну, пока тот не скрылся за поворотом, и только тогда позволил себе закрыть глаза на секунду. Гермиона лежала на полу среди обломков. Лицо белое как мел, губы посинели. Чёрные линии ползли по её телу, словно живые корни, пульсируя и углубляясь. Живот вздымался в судорогах. Кровь продолжала течь — густая, тёмная. Люциус наложил на себя щит. Руны на стенах гасли одна за другой под его заклинаниями. Каждая снятая руна отдавалась острой болью в костях. Комната была пропитана смертью. Он опустился на колени рядом с ней. — Кровоостанавливающее, — прошептал он, призывая зелья и накладывая чары один за другим. Руки двигались быстро, точно. Он знал, что делает. Укрепляющие. Обезболивающие — насколько они могли помочь в таком кошмаре. Он призывал зелья прямо в ладонь и вливал их ей в рот, поддерживая голову. Гермиона открыла глаза. Они были полностью чёрными. Бездонными. Она прохрипела не своим голосом. Люциус не остановился. Он продолжал останавливая кровь, поддерживая её тело. — Леди Малфой, — сказал он спокойно, почти ласково, накладывая очередное заклинание. — Надеюсь, вы вспомните. Мой внук должен расти в Мэноре. В любви и заботе. Дайте ему то, чего я не смог. Она попыталась что-то ответить. Губы дрогнули. Но вместо слов из неё вырвался крик — низкий, животный, полный такой боли, что у Люциуса сжалось сердце. Она рожала. Ярость взмыла над ней чёрным вихрем. Поместье затрещало. Щит Люциуса задрожал, трещины побежали по нему, как по тонкому льду. Магия Блэков и Малфоев билась внутри неё, требуя выхода. Тело Гермионы выгнулось дугой. Чёрные линии вспыхнули ярче, начали двигаться под кожей, словно пытались вырваться наружу. Кровь хлынула сильнее. Люциус видел, как сокращаются мышцы, как её тело борется одновременно и за жизнь ребёнка, и против той тьмы, что пожирала её изнутри. — Тужьтесь, — хрипло приказал он. — Ещё. Сильнее. Она тужилась. Крик разрывал стены. Кровь. Боль. Тьма. Она почти не дышала. Её тело содрогалось в судорогах, чёрные линии пульсировали так часто, что казалось — ещё мгновение, и они разорвут её изнутри. Люциус видел, как её сознание угасает. Как тьма заливает глаза, как пальцы бессильно сжимаются и разжимаются. Она уходила. Он наклонился к ней, схватил за плечи, встряхнул. Его голос был резким, почти грубым. — Вы слышите меня?! Вы не имеете права сдаваться! Он не родится, если вы умрёте! ТУЖЬТЕСЬ! Ещё одна потуга. Ещё один крик — уже не человеческий. Тьма клубилась вокруг неё, вырывалась чёрными щупальцами, била в щит Люциуса. Он чувствовал, как она пытается пробраться к нему. Гермиона заревела так сильно, что хрустнули кости. Кровь. Боль. Тьма. Она уже почти не дышала между потугами — только хрипела, захлёбываясь собственной болью. Люциус видел, как её глаза на секунду прояснились — карие, полные ужаса и мольбы. Настоящая Гермиона. Та, которую полюбил его сын. А потом ярость прорвалась окончательно. Взрыв. Половина поместья просто исчезла. Камни, балки, магия — всё разлетелось в вихре чёрного и золотого. Щит Люциуса лопнул с оглушительным треском. Боль пронзила его тело — рёбра, позвоночник, лёгкие. Он рухнул на пол, чувствуя, как кровь заполняет рот. Но сквозь грохот и пыль он услышал тонкий, слабый крик. Люциус повернул голову. Последним усилием он увидел крошечного мальчика на груди неподвижной Гермионы. Чёрные линии на её коже медленно бледнели. Люциус смотрел на него, и всё внутри него — все годы боли, все ошибки, вся ледяная пустота, которую он носил в себе — схлынула, оставляя только одно: тихое, почти болезненное тепло. Он улыбнулся. Кровавой, дрожащей улыбкой. Рука его дрогнула. Последним усилием он накрыл их слабыми чарами — согревающими, защитными. Самыми простыми. Единственными, на которые хватило сил. Живи… мой мальчик… Мир начал темнеть. Где-то, в далеке сада, Империус спал.