Часть 63. Обещание

Сознание возвращалось медленно, словно она долго лежала на дне ледяной воды и только сейчас начинала всплывать, пробиваясь сквозь толщу тяжёлого, вязкого безмолвия. Первое, что ощутила Гермиона, была пустота — не физическая, а какая-то глубинная, въевшаяся в самую суть, и эта пустота оказалась страшнее любой боли. А потом пришёл свет. Слишком белый, слишком ровный, почти невыносимый, и она зажмурилась, прячась от него, но он проникал даже сквозь закрытые веки, напоминая, что она жива, хотя внутри всё кричало об обратном. Она моргнула. Потолок над ней был безупречно чистым, без единой трещинки, без намёка на жизнь — такой правильный, больничный, равнодушный. Святой Мунго. Тело дёрнулось само собой — резко, инстинктивно, — и тут же отозвалось слабостью, такой всепоглощающей, что руки показались ей каменными, привязанными к кровати невидимыми грузами. Она попыталась приподняться на локтях, но мышцы отказали, и она снова рухнула на подушку, чувствуя, как внутри нарастает глухое, беспомощное отчаяние, готовое вот-вот вырваться наружу. Паника пришла не сразу — сначала лишь сосущая пустота в груди, а потом внезапный холод, побежавший по венам, и мир вокруг начал распадаться на отдельные, болезненные осколки. Голос, сорвавшийся с губ, показался ей чужим — хриплым, надломленным, почти неузнаваемым. Она повернула голову, вглядываясь в белизну палаты, надеясь увидеть хоть что-то знакомое, хоть чьё-то лицо, но вокруг была только пустота. Слева — белая ширма, справа — магические приборы, тихо пульсирующие мягким светом, безразличные к её агонии. Никаких кандалов, никакой клетки, но этого было мало, потому что она не чувствовала себя свободной. Она опустила взгляд на своё тело — и замерла, потому что там, где ещё недавно было тёплое, живое сердцебиение, теперь лежала ровная, болезненно-неестественная пустота, и эта пустота кричала громче любого заклинания. Секунда, вторая — и мир начал рушиться, теряя очертания, превращаясь в сплошную белую стену, сквозь которую она пыталась пробиться, но не могла. «Нет… нет… нет…» — она резко схватилась за простыню, пальцы вцепились в тонкую ткань с такой силой, что костяшки побелели, а внутри неё что-то всколыхнулось. «Где мой сын?!» — крик вырвался из горла, раздирая его, и этот звук был нечеловеческим, полным такой первобытной ярости, что стены, казалось, дрогнули. Она попыталась сесть, но тело не слушалось, мышцы отказывались подчиняться, и она едва не упала обратно на кровать, чувствуя, как слабость затягивает ее в липкую, тёплую бездну. Мир поплыл перед глазами, теряя чёткость, и она снова закричала. Дверь распахнулась, и в комнату вошли целители — белые мантии, бледные лица, профессиональная осторожность в каждом движении. Они что-то говорили, но слова тонули в гуле собственного дыхания, в шуме крови, стучащей в висках, и она не слышала их, не могла понять, что они говорят. «Мисс Грейнджер, пожалуйста, успокойтесь…» — голос был ровным, примирительным. Внутри что-то щёлкнуло, и на мгновение она замерла, чувствуя, как из глубин памяти поднимаются обрывки — решётка, кровь на руках, чёрные линии, ползущие под кожей, крик, чей-то крик, и имя, которое ударило её прямо в грудь, выбивая остатки воздуха. Люциус. Она вспомнила его лицо, его голос, его последние слова, и боль пронзила её так остро, что она зажмурилась, пытаясь спрятаться от этого воспоминания, но оно уже пустило корни, глубокие, как трещины в старом камне. «Где Драко?» — прошептала она, и голос её был уже не криком, а чем-то более страшным — тихим, вязким, почти спокойным, и в этом спокойствии читалась угроза, которую невозможно было не почувствовать. «Где Драко?» — повторила она, и в голосе её зазвенела сталь, тонкая, холодная, готовая резать, если ей не ответят. Дверь снова открылась, и свет из коридора полоснул по глазам, заставляя её зажмуриться, она увидела силуэт — мужской, знакомый, и сердце её на мгновение остановилось, а потом забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. «Гермиона…» — тихий голос, и она узнала его, узнала сразу, но это почему-то не принесло облегчения, потому что этот голос не мог быть голосом Драко. Гарри. Почему Гарри? Почему не он? И она рванулась вперёд, цепляясь за воздух, за надежду, за ту тонкую нить, которая ещё связывала её с реальностью. «Где мой сын?! Где Драко?!». Гарри шагнул к ней медленно, осторожно, как к раненому зверю, который в любой момент может броситься. «Ты в безопасности, — сказал он тихо. — Ты в Святом Мунго. Неделю не приходила в себя». Неделя. Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как камень. Она потеряла неделю. Неделю своей жизни. Неделю жизни своего сына. Неделю, в которую могло случиться всё что угодно, и она ничего не знала, ничего не чувствовала, просто лежала здесь, в этой белой комнате, пока мир вокруг неё рушился. «Неделю… — прошептала она, и голос её сорвался. — Где мой сын?» Гарри замолчал, и эта пауза длилась вечность, заполненную только стуком её собственного сердца, которое готово было вырваться из груди. «Его скоро привезут, — сказал он наконец. — С ним всё хорошо, он в полном порядке». Она замерла, вглядываясь в его лицо, ища в нём ложь, но Гарри не врал — она знала это, чувствовала каждой клеткой, и облегчение, которое пришло вместе с этой мыслью, было почти болезненным. Жив. Её сын жив. Её мальчик жив. Дверь тихо открылась, и Гермиона вздрогнула. В палату вошла молодая ведьма-целительница, осторожно прижимая к груди маленький белый свёрток. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Она перестала слышать всё остальное — ни шагов, ни собственного прерывистого дыхания, — она видела только крошечное личико, выглядывающее из-под тёплого одеяла. «Можно?» — тихо спросила целительница, и Гермиона не смогла ответить, только протянула дрожащие руки, так осторожно, словно боялась, что он исчезнет. Свёрток оказался удивительно лёгким и одновременно — тяжелее всего мира, потому что в нём лежала вся её жизнь. Мальчик тихонько завозился, недовольно сморщил нос, а потом медленно открыл глаза. Серые, светлые, лунные — она уже видела эти глаза каждое утро и каждый вечер, они смотрели на неё через кухонный стол в Мэноре, смеялись в Париже, плакали возле клетки. Это были глаза Драко. А платиновые волосы лежали мягким пушком на маленькой головке — совсем светлые, почти белые, и она прошептала, едва слышно, сквозь слёзы: «Боже…» Он был его маленькой копией. Она осторожно провела пальцем по его крошечной ладошке, и маленькие пальцы неожиданно крепко обхватили её палец — так крепко, словно боялись потерять. Гермиона всхлипнула, прижимая сына ближе, целуя его в лоб: «Привет… привет, мой хороший…» Мальчик тихо сопел, совершенно не понимая, что происходит, для него существовало только тепло и стук сердца, и он прижался щекой к её груди, затихая. Она закрыла глаза, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, и медленно поцеловала его в лоб — раз, потом ещё, потом ещё, будто пыталась наверстать всю ту неделю, которую у неё украли. «Очень похож на отца», — тихо сказал Гарри. Гермиона вздрогнула и снова посмотрела на сына. — Когда мне впервые дали Джеймса, я тоже боялся его взять, — сказал Гарри, и голос его был тихим, почти задумчивым. Гермиона удивлённо посмотрела на него, отрываясь от созерцания сына. — Правда? — Правда. Джинни смеялась надо мной, пока я не решился. Она слабо улыбнулась. Представила Гарри, стоящего с вытянутыми вперёд руками, боящегося прикоснуться к собственному сыну. Это было так по-человечески. Она снова перевела взгляд на малыша, он тихо зевнул, сморщил носик и снова прижался к ней, и она улыбнулась — по-настоящему. Но улыбка медленно исчезла, будто она только сейчас вспомнила, что в этой комнате кого-то не хватает, что её счастье неполно, что рядом должен быть тот, кто держал её за руку сквозь прутья клетки и обещал ждать. — Где Драко? — спросила она, и голос её дрогнул. Гарри выдержал паузу. Долгую, тяжёлую. — Гермиона… Драко в Азкабане. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как каменные плиты. Она закрыла глаза на мгновение, пытаясь вдохнуть, но воздух не шёл. — В чём его обвиняют? — спросила она, и голос её был ровным, слишком ровным, почти чужим. — В том, что он укрывал Люциуса? В том, что похитил меня? — Да. И в том, и в другом. Гермиона резко выдохнула. Внутри неё что-то всколыхнулось — не ярость, не отчаяние, а холодная, кристальная ясность. «Ты же знаешь, что меня никто не похищал. Я ушла сама. Ты знаешь правду». Гарри не ответил, но она видела его лицо — он знал. И это знание не приносило облегчения, потому что правда ничего не меняла для Министерства. — А Люциус? — спросила она, и этот вопрос был страшнее всех предыдущих. — Он в Азкабане? Гарри покачал головой. В его глазах мелькнуло то, чего она боялась увидеть. — Гермиона… он умер. Слёзы покатились по её щекам. Люциус умер. Он умер из-за неё. Он спас её и её сына. Воспоминания прокрадывались в голову один за другим: как он вошёл в клетку, как он держал её за плечи, встряхивал, приказывал тужиться, как его голос разрывал тишину: «Вы не имеете права сдаваться! Он не родится, если вы умрёте!» Она сжала зубы, чувствуя, как слёзы смешиваются с больной, которая не утихала ни на секунду. Гарри смотрел на неё удивлённо, почти растерянно. Он не понимал, почему она плачет по Люциусу Малфою. — Он спас меня и Скорпиуса, — сказала она, и голос её был твёрже, чем она чувствовала себя внутри. — Он отдал жизнь за моего сына. За Скорпиуса Люциуса Малфоя. Она произнесла полное имя с такой гордостью, с такой силой, что Гарри вздрогнул, будто его ударили. — Гарри, — сказала она, и голос её сорвался, но она не остановилась. — Я люблю его. Я люблю Драко. Помоги мне. Пожалуйста. Нам нужно вытащить его. Я не могу потерять и его. Гарри молчал несколько секунд, глядя на неё, на ребёнка в её руках, на её заплаканное лицо. — Гермиона… тебе нужно отдохнуть. Ты только пришла в себя. Восстановись. Наберись сил. Я постараюсь помочь, правда. Слышишь? Она смотрела на него, чувствуя, как внутри разрастается что-то тёплое и одновременно болезненное — надежда. Она кивнула, прижимая к себе Скорпиуса, чувствуя, как его маленькое тельце вздрагивает от каждого её всхлипа. — Я слышу, — прошептала она. — Спасибо, Гарри. Спасибо. Он улыбнулся ей — той улыбкой, которую она помнила с детства, той, что означала: «Всё будет хорошо. Мы справимся». Гермиона снова посмотрела на сына, на его маленькое, спокойное лицо, на серые глаза. — Мы вытащим его, — прошептала она едва слышно. — Я обещаю тебе. Папа будет рядом. Пять дней спустя Гермиона настояла на выписке. Врачи из Святого Мунго сомневались, говорили о слабости, о необходимости наблюдения, о том, что она перенесла слишком многое и организм ещё не восстановился. Но она смотрела на них с таким упрямством, что они перестали спорить. Скорпиус был здоров, она была жива — остальное не имело значения. Она отказалась от предложений Гарри и Макгонагалл пожить у них. Отказалась вежливо, но твёрдо, хотя видела в глазах Гарри беспокойство, а в голосе Макгонагалл — искреннюю заботу. Она помнила его последние слова: «Мой внук должен расти в Мэноре. В любви и заботе.» И она не могла нарушить иначе, да и не хотела. Когда они с сыном оказались у ворот Мэнора, тяжёлые кованые створки распахнулись сами, без единого звука, дом узнал их и приветствовал. Она не успела сделать и нескольких шагов по усыпанной гравием дорожке, как из главного входа вышла Нарцисса — вся в чёрном, с идеально прямой спиной, которую не могла сломать даже тяжесть утраты. Рядом с ней, чуть позади, семенила Тикки. Нарцисса выглядела старше, чем в последнюю их встречу. Глаза её были красными и опухшими, под ними залегли глубокие тени, и даже безупречная осанка не могла скрыть той дрожи, которую она сдерживала в каждой мышце. Она шла медленно, но ровно, выверенной походкой — походкой женщины, которая никогда не позволяла себе показывать слабость. Гермиона почувствовала, как ноги сами ускоряют шаг, как внутри неё что-то обрывается и одновременно собирается в тугой узел. Она почти побежала, крепче прижимая к себе сына, и через несколько мгновений оказалась перед Нарциссой. Не сказав ни слова, она налетела на неё, прижимая к себе так сильно, как только могла, не давая отстраниться, не давая скрыться за маской аристократической сдержанности. И Нарцисса не возражала. Она обмякла в её объятиях, как будто весь груз последних дней, вся боль, которую она держала внутри, наконец нашла выход. Её плечи дрогнули, руки поднялись и сжали плечи Гермионы с такой силой, будто она боялась, что та исчезнет, если она разожмёт пальцы. Гермиона чувствовала, как её собственная грудь разрывается от слёз, как они текут по лицу, смешиваясь со слезами Нарциссы, падая на чёрную ткань её платья. «Простите, — всхлипывала Гермиона, уткнувшись лицом в её плечо. — Простите меня…» «Тише, — голос Нарциссы был сорванным, но мягким, почти ласковым, и это было так не похоже на ту холодную Миссис Малфой. — Ты ни в чём не виновата, дорогая. Ты слышишь меня? Ни в чём.» Гермиона покачала головой, не в силах остановить слёзы. Она хотела что-то сказать, объяснить, что она должна была умереть вместо него, но слова застревали в горле, тонули в рыданиях, которые она больше не могла сдерживать. И в этот момент Скорпиус издал звук — тихий, недовольный, похожий на писк. Нарцисса вздрогнула, отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть на маленький свёрток в руках Гермионы. Её глаза расширились, и в них мелькнуло что-то такое, от чего у Гермионы сжалось сердце. «Так кто это тут у нас?» — прошептала Нарцисса, протягивая дрожащие руки, но не решаясь коснуться. Она смотрела на ребёнка так, будто видела призрака — призрака того, кого потеряла, призрака того, кто продолжал жить в этом маленьком тельце. Гермиона улыбнулась сквозь слёзы, чувствуя, как внутри разливается тепло. Она осторожно передала Скорпиуса в руки свекрови, и на мгновение ей показалось, что Нарцисса не дышит. «Скорпиус Люциус Малфой», — тихо, но с гордостью сказала Гермиона. И Нарцисса вздрогнула. Она смотрела на внука, на его маленькое личико, на серые глаза, которые смотрели на неё с тем же выражением, что и у его отца, и у того, кого больше не было рядом. По её щеке скатилась ещё одна слеза, она просто стояла, держа ребёнка так, будто он был самым ценным, что осталось у неё в жизни. «Скорпиус Люциус Малфой…» — прошептала она, и в этом имени было столько боли, столько любви, столько всего, что Гермиона почувствовала, как слёзы снова наворачиваются на глаза. Нарцисса подняла взгляд на неё, и в её глазах была благодарность, такая глубокая, что она не нуждалась в словах. «Пойдёмте, — сказала она тихо, но твёрдо. — Пойдёмте, мои дорогие, домой.»