Глава 64. Тишина

Азкабан не изменился. Те же сырые камни, тот же полумрак, тот же холод, который проникал не через одежду — сразу под кожу, в кости, в лёгкие. Драко помнил это место. Помнил себя здесь год назад — злого, испуганного мальчишку с Тёмной Меткой на руке, который ещё надеялся, что его выпустят. Тогда он ненавидел Азкабан за стены, за тишину, за дементоров. Теперь он понимал: год назад он даже не знал, что такое настоящая пустота. Тогда за ним не было мёртвого отца. Не было жены, которая могла умереть, пока он сидит здесь. Не было сына, которого он почти не держал на руках. Тогда он был просто напуган. Теперь он был сломлен. Драко сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел в одну точку. Влажное пятно на камне расплывалось, превращаясь в знакомые очертания. Край чёрной мантии. Волосы Гермионы. Складка отцовского сюртука. Он моргал, и пятно снова становилось пятном. Через минуту всё повторялось. Он не знал, сколько прошло времени. День, два, неделя. В Азкабане время текло иначе — вязко, тяжело, без начала и конца. Еду приносили дважды в сутки. Воду оставляли в жестяной кружке у двери. Он почти не прикасался ни к тому, ни к другому. Не из гордости. Просто тело забыло, зачем ему что-то, кроме ожидания. Гермиона. Мысль о ней приходила первой, как только он открывал глаза. Жива ли. Дышит ли. Проснулась ли. Или вообще не проснулась. Он снова и снова видел белые двери магловской больницы, каталку, исчезающую за ними, руки врачей — слишком быстрые, слишком уверенные. Её лицо — бледное, покрытое пылью, спокойное после всего, что разорвало её изнутри. Он не знал, ушло ли проклятие. Не знал, забрало ли оно что-то с собой, когда из неё вырвался их сын. Не знал, осталась ли она той Гермионой, которая держала его пальцы сквозь прутья клетки, или той, что умоляла выпустить её, улыбаясь чужой улыбкой. Он боялся, что она выжила, но перестала быть собой. Что тьма осталась в ней, в голосе, в глазах, в том, как она будет смотреть на него — если вообще захочет смотреть. И ещё один страх. Самый тихий. Самый больной. Если она жива. Если проклятие ушло. Если она снова стала собой. Будет ли она любить его? Вспомнит ли всё, что было между ними? Сын. Скорпиус. Маленький, скользкий от крови, с крошечной ладонью, которая сжала край его рукава, когда он передавал его врачам. Он не помнил веса сына. Не помнил его лица. Только звук — тихий, почти сердитый всхлип, который заставил его отвернуться от отца. Иногда, в тишине Азкабана, ему казалось, что он слышит этот звук снова. Замирал. Прислушивался. Ничего. Только камень. Только холод. Отец. Люциус. Драко знал, что он мёртв, но тело отказывалось верить. В первые дни он ловил себя на том, что ждёт — вот-вот раздадутся шаги, откроется дверь, и войдёт отец. Холодный, насмешливый, живой. Он перебирал в памяти их последний разговор. Пальцы на плече. Голос: «Передай Нарциссе, что я люблю её». Слова, которые он так и не смог передать. Они остались заперты вместе с ним. Нарцисса могла стоять сейчас в разрушенном Мэноре, смотреть на пустые стены и не знать, что в последние минуты Люциус думал о ней. Эта мысль была хуже всего. Не смерть. А то, что он не смог выполнить последнюю просьбу отца. В детстве его учили: Малфои не сидят на полу. Отец говорил это спокойно, поправляя манжеты, словно речь шла о столовом этикете. Теперь Драко сидел на холодном камне Азкабана и понимал: отец умер на полу среди крови и пыли, прикрывая чарами женщину, которую когда-то не пустил бы за свой стол. Настоящего отца он увидел лишь в последние часы его жизни. Не аристократа. Не бывшего Пожирателя смерти. Просто мужа. Отца. Деда. Если бы можно было поговорить с ним ещё пять минут. Просто сказать то, что всю жизнь казалось ненужным, потому что впереди всегда будет ещё один день. Впереди его больше не было. Стоило ли всё этого? Вопрос пришёл не сразу. Сначала он казался чудовищным, и Драко пытался оттолкнуть его. Но Азкабан возвращал всё, от чего человек пытался отвернуться. Стоило ли впускать Гермиону в их жизнь? Стоило ли бежать за Беллатрисой в Хогвартсе? Убивать её, спасать девушку, которая должна была остаться врагом, касаться её плеча, позволять древней магии открыть дверь, которая больше не закрылась? Жениться на ней? Верить, что из проклятия может вырасти жизнь? Если бы он ничего не сделал, Люциус был бы жив. Нарцисса не стояла бы в чёрном. Скорпиус не родился бы среди руин. Гермиона не лежала бы в больнице, истекая кровью. Но если бы он ничего не сделал, Гермиона умерла бы в том коридоре. Или жила бы одна с тем, что Беллатриса оставила внутри. Драко смотрел на стену, на влажное пятно, которое снова начинало расплываться, и думал о Скорпиусе. Маленькое тело, слабый плач. Крошечная жизнь, которая родилась среди смерти. Его сын. Живой. Дышащий. Существующий. И он понял. Да. Стоило. Даже здесь. Даже сейчас. Даже если Гермиона никогда больше не посмотрит на него с любовью. Даже если Скорпиус вырастет, зная отца только по имени на тюремных документах. Даже если Нарцисса возненавидит его. Если суд поставит последнюю точку, и Азкабан станет не временным убежищем, а его жизнью. Он всё равно побежал бы за Беллатрисой. Всё равно поднял бы палочку. Всё равно впустил бы Гермиону в свою жизнь. Потому что где-то в мире, если мир всё ещё был к нему хоть немного милосерден, жил маленький мальчик с фамилией Малфой. Рождённый не из страха и не из долга. А из выбора. За который наконец не было стыдно. Неделя прошла в тишине. Никто не приходил. Никто не спрашивал. Не допрашивал. Драко сидел в камере, считая удары собственного сердца, и чувствовал, как время превращается в пустоту. Он услышал шаги. Тяжёлые, уверенные. Не дементоры. Человеческие. Драко поднял голову, и сердце забилось быстрее, хотя он запретил себе надеяться. Дверь открылась, и свет ударил в глаза, заставляя зажмуриться. Аврор стоял в проёме — высокий, широкоплечий, с лицом, которое ничего не выражало. Не переступал порог. Просто смотрел. — Малфой. Голос сухой, отрывистый. Без эмоций. Драко не пошевелился. Только смотрел на него снизу вверх, пытаясь прочитать хоть что-то. — Я пришёл только потому, что мистер Поттер попросил узнать, в каком вы состоянии. Поттер. Драко моргнул. Единственный, кого он меньше всего ожидал. — Ваше дело уже решённое, — продолжал аврор. — Допрашивать вас не будут. Следствия достаточно. Через две недели — суд. Слова падали один за другим, тяжёлые и окончательные. Драко смотрел на аврора, и внутри разрасталась пустота. Всё уже решено за него. Он не имел права голоса. Даже допрашивать не будут — просто потому, что в этом нет смысла. — Моя жена? — голос сорвался, хриплый, почти чужой. Он сам не узнал его. Аврор ничего не ответил. Ни слова. Ни взгляда. Простоял секунду, глядя сквозь Драко, будто тот уже был частью стены. — Мистер Поттер только попросил узнать, что вы живы и находитесь в камере. Всё остальное не в моей компетенции. Развернулся. Шаг. Второй. Дверь захлопнулась, отрезая свет. Шаги затихли — грузные, равнодушные, удаляющиеся по коридору, пока не растворились в тишине. Драко закрыл глаза. Даже если суд решит всё за него. Если тишина Азкабана станет единственным, что останется. Его сын где-то там, за этими стенами. И ради него, ради того, чтобы однажды увидеть его глаза, Драко будет ждать столько, сколько потребуется. Потому что это всё, что у него осталось.