Глава 8. На морально-волевых.

POV: Riki       Тяжёлая подошва высоких кожаных кед Rick Owens натужно скрипела по деревянным половицам пустынного коридора. Я шёл, блять, как ни в чём не бывало — размеренно, с гордо поднятой головой, выровняв костлявую спину. Засунув руки в карманы темно-синих джинсов, которые держались на добром слове за счёт выпирающих бедренных костей, я судорожно крутил между тонких пальцев хромированную зажигалку и пачку крепких, ядовитых сигарет без фильтра. Терпеть было невмоготу. Поскорее хотелось оказаться на улице, поджечь эту блядскую сигарету, смачно затянуться и выдохнуть густое, едкое облако дыма из прокуренных лёгких, которые то и дело заходились в спазме, сдавливающем грудину. Сейчас это было единственным легальным способом снять ебучее колоссальное напряжение, мёртвым грузом скопившееся в вечно возбуждённом паху. Ведь Вега ещё не освободилась. Наша примерная ученица. Или моя?..       Блять. От этой внезапной мысли, накатившей так же резко, как приступ тошноты после выпитой бутылки виски без закуси, я каждой клеткой своего гниющего изнутри тела почувствовал, как пульсация в висках начала ебашить ещё сильнее. Будто в пустое, жестяное ведро кидают камни со всего размаху. Сука, меня реально блевать тянет, как подумаю о том, как этой бляди по щелчку пальцев удалось выжечь во мне все те предохранители, которые служили последним плацдармом для моей разлагающейся, одержимой похотью личности. И одна лишь мысль о том, что эта блудливая тварь ни в одно сравнение не идёт с теми девками, с которыми у меня был жёсткий, животный, до омерзения циничный секс без обязательств, способна довести меня до наркоманской трясучки.       Всё моё израненное, изнывающее грехом и ломкой нутро в ту же секунду забило хуй на выверенный годами образ задрота-интеллектуала, стоило этой мелкой дряни пустить гнилые корни в мою и без того отравленную почву. И первый удар по моей безупречной репутации был официально нанесён сегодня. Собственными руками. Забрызгивая горячей кровью всех. В особенности Виксен.       Я до опизденения хочу трахать эту сучку на сухую. Сутками напролёт. Пока член просто не отсохнет. До глухих, жалобных хрипов, доносящихся со дна её лёгких. До последней капли смазки. До тех пор, пока её розовое, горячее нутро не будет помнить доскональные очертания каждой вздутой вены на моём члене. Хочу присвоить её. Целиком. Забирая себе каждую молекулу в её пропащем, блядском тельце.       Эти мысли окончательно поработили меня, превращая в один сплошной наэлектризованный ядерный реактор, который может ебануть в любой момент. Мозг буквально плавился внутри черепной коробки из-за катастрофической, блять, нехватки дофамина после этого недо-секса под партой. Сука. На языке всё ещё ощущался солоноватый, мускусный вкус от сочащейся пиздёнки Виксен, которая тёрлась о мой язык, как лихорадочная сучка во время течки. Член тут же отозвался одним гулким, ритмичным приступом пульсации, заставив меня инстинктивно сжать тощие булки. Худосочные, бледные руки, покрытые рисунком выступающих вен, било крупной дрожью, заставляя содрогаться всем своим бренным, проклятым телом. Я буквально ощущал, как организм работает на износ, чтобы просто не сдохнуть от перевозбуждения и изнуряющего, колючего стояка, который наливался горячей, блудливой кровью с новой, исступлённой силой.       Мне было кристаллически поебать на то, что я устроил на лекции у Грейса. Страх? Паника? Раскаяние? Да хуй там. Меня скорее разорвёт от собственной яростной, ненасытной похоти, чем от жгучего стыда за свой поганый язык без костей. Я понимал, что это, блять, будет темой номер один для пересудов и сплетен среди тупорылых студентов, да и до верха это дойдёт как нехуй делать. Все они, я жопой чую, будут пытаться объяснить мой резкий, бьющий наотмашь аморальный выпад, который совершенно не вяжется с моим обычно ровным, похуистичным поведением.       Да пусть хоть до президента дойдёт — мне похуй. Дикая, кипящая в крови ломка выжгла дотла мой и без того отсутствующий инстинкт самосохранения, превратив меня в бесстрашную, маньяческую, жестокую мразь, которой — как пить дать — жизненно необходима разрядка. Да такая, чтоб до дрожи в острых коленях, сухих резей в костлявом, выпирающем наружу тазе, до морального и внутреннего опустошения. Сука. Я хочу трахаться. Прямо сейчас. Хочу сношаться как одичалая, сорвавшаяся с цепи псина.       Хочу дожать Вегу. Вытрахать из этой спесивой твари всю дурость, ебанутую наглость и первостатейное хабальство, которое, сука, вставляет похлеще дозы героина. Осталась сидеть там, вся драная, вусмерть растрёпанная, как самая настоящая блядь с шоссе. С рваными трусами и стекающей по смуглым ляжкам смазкой, которую я бы без раздумий слизал даже с заплёванного, пыльного пола, по которому ходила сотня человек в грязных, стоптанных ботинках. Я был готов лакать концентрированную, чистую влагу Виксен прямо со старых, загаженных временем досок, смешивая её со вкусом многовековой пыли.       Готов был зубами раздирать и жадно вылизывать её испачканные, изношенные кроссовки, насквозь пропитанные едким, солёным потом после тренировок по чирлидингу. И эти шлюшьи туфли, которых у неё, блять, пар двести. Каждый день в новых приходит.       Но мои самые любимые, самые шлюховатые, от которых меня каждый божий раз накрывает терзающий стояк — чёрные каблуки на высокой, острой шпильке, с открытым мыском, из которого осторожно выглядывают её маленькие смуглые пальцы. Моя отбитая наглухо башка сразу же подкинула нужное изображение откуда-то из дремучих дебрей моего расплывчатого разума. На тонкой щиколотке крепится декоративный ремешок с маленькой золотой пряжкой, обитый чёрным кружевом, которое, блять, выбивает последний воздух из лёгких и заставляет сухо сглатывать накопившиеся похоть и злобу. Злобу на то, что я не могу разодрать нахуй все эти поганые ремешки к чертям собственными руками и облизать эти сучьи туфли вместе со шпилькой, в которых она ходит всегда и везде. Собирает на подошве всю грязь, харчки, капли мочи и прочую ублюдскую дрянь.       Мне пиздецки не хватило её потных, уставших ножек в отсыревших чулках, которые я вылизывал, как изголодавшийся щенок, вжимая всю физиономию во влажную стопу, пахнущую тяжёлым жасмином и ядрёным потом, собирая пухлыми, потрескавшимися губами каждую шероховатость и мозоль.       С каменным стояком наперевес, я, блять, буквально превозмогая самого себя, миновал длинные, бесконечные коридоры и миллион деревянных лестниц, прежде чем добраться до тяжёлой, металлической двери пожарного выхода. Мои ноги из-за торкающего возбуждения налились свинцом и ощущались, как мокрая вата. Это блядское состояние будто стремилось парализовать меня полностью, превращая в безвольного овоща. Сука, как будто я уже не такой. Вечный раб своего хуя, который не знал и дня ебучего покоя.       Я толкнул массивную железную створку плечом, и она отозвалась пронизывающим, пиздецки противным скрипом, который заставил меня поморщиться. И так башку разрывает на куски. Блять, меня когда-нибудь точно хватит аневризма. Из-за собственной, внутренней тюрьмы, которая держит мои яйца в стальной клетке и управляет мной, как ведомой, безвольной скотиной, которая хочет ебаться до кровавых мозолей на стволе.       Я вышел на внутренний двор, огороженный сетчатым забором, где стоят преподские, до охуевания дорогие тачки. Взяточники ёбаные. Холодный сквозняк, гуляющий между двумя корпусами Святой Екатерины, хлёсткой плетью ударил меня в лицо, заставляя мои обветренные, в мясо искусанные губы нещадно жечь. Сука, лучше бы этот чёртов сквозняк охладил мой раскалённый, мокрый член, который больно упирался в жёсткую, грубую ткань джинсов. Это трение кожи о влажную ткань бьёт меня под дых и заставляет втягивать впалый живот, оголяя болезненно торчащие рёбра. Жёсткий, низкий хрип сорвался с моих истерзанных вдрызг губ, заставляя зайтись в оглущающем кашле курильщика, рвущим в кровь всё живое изнутри. Сука, до кровавых хрипов. Нужно реально завязывать.       Еле прокашлявшись и чуть не выплюнув собственные лёгкие на свои дорогие кеды, я лениво облокотился о холодную, краснокирпичную стену, которая была загажена голубиным дерьмом и какими-то харчками. И тут же крепко зажмурился от неожиданно подступившего к горлу приступа тошноты. Блять, мой уродливый, прожжённый организм убивает меня изнутри, когда я не иду на поводу у своего изнуряющего стояка. Когда не бегу трахаться в ту же секунду, как ёбаный кобель. Хотя, возможно, это и кажется чем-то невиданным внутреннему зверю, привыкшему брать и трахать, без лишних разговоров. Сука, до конца пары три минуты. Осталось продержаться три сраных минуты. И найти эту блядскую Виксен.       Кое-как сглотнув этот мерзкий, плотный ком обратно в себя, я грубо, тяжело выдохнул, стараясь опять не зайтись в кашле, раздирающем всё нутро в мясо. Мои руки крупно дрожали, ходили ходуном от адреналинового перегруза, но складывалось стойкое ощущение, будто я беспрестанно долбил три дня. Пылесосил этот блядский, белый порошок своим носом, вдыхая чуть ли не до жопы. Жилистые, бледные пальцы вытащили из кармана джинсов зажигалку и потрёпанную, мятую пачку сигарет Lucky Strike, едва не разломив её пополам.       Блять, каждый раз это было ёбаным испытанием — купить сигареты, когда тебе ещё нет двадцати одного года. Приходилось изворачиваться, искать левые лазейки, просто чтобы купить блядский табак, который хоть немного глушил этот непрерывный, сучий зуд у меня в паху. В итоге пришлось изловчиться и заиметь поддельные права. Благодаря одному из тех придурковатых, абсолютно тупых качков, который просил меня сделать за него эссе. Извилины у него работали паршиво, но зато папаша работал в каких-то местных госструктурах. Я быстро нашёл рычаг и заставил этого дебила притащить мне чистый пластик с левой датой рождения.       Сунув едва не разломанную пополам сигарету между искусанных пухлых губ, я поднёс к лицу огниво. Хромированная зажигалка дважды чиркнула колёсиком вхолостую, прежде чем я смог поймать дрожащим пламенем кончик табака, закрывая ладонью подожжённую сигарету от гуляющего холодного сквозняка, который истошно завывал меж двух кирпичных зданий. Жадно, до хрипа в горле я сделал первую глубокую, выстраданную затяжку, пропуская в лёгкие этот едкий, токсичный дым, который заставил их зайтись в спазме, раздающемся тупой, сдавленной болью по всей грудине. Я медленно, почти кинематографично выдыхал густое облако ядовитого дыма, которое тут же рассеивалось в холодном воздухе, и чувствовал как долгожданного, пятиминутного облегчения так и не наступает. Сука.       Блядский никотин должен был сработать как усмиряющий поводок, но меня крыло так жёстко, что я конкретно оскотинился. Я чувствовал, как бледно-зеленые вены на предплечьях начинают уродливо надуваться и конвульсивно биться, разгоняя мой пульсирующий гной по телу. Спрятавшись за веками, я продолжал делать злые, долгие затяжки, жадно вбивая дым до самого желудка, чтобы хоть как-то затравить членораздирающий спазм. Но единственным верным способом вытравить эту жгучую херь из паха, которая, блять, только усугубилась после этого сучьего ритуала курения, было поскорее животно, потно и максимально медленно выебать Вегу, забивая в неё напряжённый член до самых кишок.       Раскрыв глаза, как от дикого прихода, я дрожащей рукой опустился в карман джинсов, достал телефон и посмотрел на время. Сука, 3:45. Значит, пара уже закончилась. Значит, эта шлюшка выпорхнула из аудитории в своём разодранном чулке и болтающихся на одном бедре стрингах. Блять, ставлю своё очко на то, что первым делом Вега пойдёт либо в туалет, либо в блядскую душевую, чтобы привести свой порнушный вид в мало-мальский порядок. Тяжёлая, металлическая дверь пожарного выхода вдруг снова приоткрылась, заставляя меня мазнуть взглядом по источнику мерзкого скрипучего лязга, который ударил по воспалённым мозгам. Сейчас для меня каждый громкий звук, блять, сродни выстрелу в упор из двенадцатого калибра. Аж зубы свело. Резко толкнув дверь так, что та с размаху ёбнулась об обглоданный, крошащийся кирпич, на заплёванный асфальт лениво вывалилась Миранда и облокотилась на стену чуть поодаль от меня, зажимая между губами тонкую, сучью сигарету с дешёвым, пиздецки зловонным ароматизатором.       Её перегидрольная косая чёлка растрепалась по лбу от завывающего ветра, а на загорелом, холёном лице отпечаталось похотливое изумление. Сука, на улице пиздецки холодно, зуб на зуб не попадает, а она стоит в своих идиотских джинсах на низкой талии с резинкой от красных трусиков наружу, и в блядском укороченном, безрукавном топе бордового цвета на пуговицах. Светит своим идеальным, сука, загорелым телом, напрашиваясь на бешеное, животное сношение.       Меня пробило крупной дрожью, как высоковольтным ударом тока. От блядского холода и от сучьего вида этой потаскушки. На какой-то момент я настолько привык к холоду, пронизывающему до костного мозга, что напрочь забыл о том, что выскочил на блядский сквозняк в одной тонкой, рваной футболке. Но стоило взглянуть на полуголую Эванс, как моё обычно сверхчувствительное осязание вернулось ко мне с тройной силой.       Я каждой клеткой своего ебучего тела ощутил, как моя костлявая спина будто приросла к холодной кирпичной кладке, а бледная кожа пошла крупными, красноватыми мурашками, заставляя волосы на руках встать на дыбы. Сука, но этот мороз никак не спасал. Как и блядское курение. Пульсирующий, зудящий чесоткой узел в лобковой кости затянуло с новой, животной силой, и меня чуть ли не согнуло пополам от ебанутого спазма, будто разрезающего плоть без ножа.       Я бы с ебанутым мазохистским удовольствием засадил Миранде по самые гланды прямо здесь, на внутреннем дворе, где обычно ошивается толпа студентов-невротиков, которые без сигареты и часа прожить не могут. Но мой нимфоманский зверь понимал, что этой суке никогда не сравниться с Вегой. Хотя Миранду я уже сношал во всех возможных позах за её ёбаную презентацию, на которую я убил три чёртовых дня. Лишь бы эта тварь получила свою пятёрку. И трусики, кстати, в тот день на ней были те же. Красные, кружевные стринги с золотистой хернёй в виде сердечка на лобке. Так вот, Вегу мне даже трахать не нужно (хотя, разумеется, до этого мы дойдём прямо сегодня, через несколько минут, потому что мой ебливый стояк ломал кости и давил на раскалённый пах с такой силой, что я готов был размазать собственную башку в мясо об этот сраный кирпич), чтобы понимать своим сдвинутым, изнурённым похотью рассудком: этой белобрысой подстилке до Веги как до луны раком.       Эванс в упор, без капли стеснения разглядывала меня, как блядский экспонат в кунсткамере. Её голубые, подведённые снизу глаза с неподдельным интересом рассматривали стёкла моих очков, обтоптанные слюнявыми ногами Веги, разъебанные вусмерть губы, которые всё ещё пульсировали, а в их уголках были остатки вязкой, липкой слюны. Этот ебучий пытливый взгляд заставил кадык судорожно дёрнуться, пока я молча стоял и продолжал докуривать блядскую сигарету трясущимися руками, будто я пару граммов въебал, а не вышел на мороз в ебучем вакууме из своей не подыхающей похоти. — Огоньку не найдётся, Нишимура? — небрежно бросила она, даже не пытаясь строить из себя праведницу. Её тонкие брови сошлись у переносицы, когда она смотрела на меня снизу вверх, щурясь от ослепительного белого света, хотя солнца, блять, и в помине не было.       Я лениво, не отрывая пытливого, до жути голодного взгляда от её пиздецки сексуального, впалого пупка, в котором красовалось серебряная серёжка с розовым, стеклянным камнем, залез в карман джинсов дрожащими пальцами и достал оттуда зажигалку.       Меня аж отбросило на месяц назад. Блять, помню так, словно это было вчера. Как я завёл эту суку в стерильную, пиздецки дорогую лабораторию, которая находилась в опечатанном на ремонт крыле. Толкнул её плоским животом в бортик этого сраного островка, где стоят пробирки и прочая херня. Да с такой силой, что по стеклянному хламу пошёл истошный, оглушающий перезвон, вскрывающий трещащий череп наживую. Впечатал её податливое, до опизденения красивое тело со всем своим ебанутым животным напором, стягивая с подтянутых, потных ляжек джинсы-клеш на низкой талии, а затем шлюшьи красные трусы, чуть ли не разрывая их на ходу. Жилистой ладонью проник под её тесный хлопковый топ с рукавами, чувствуя, как сморщенный, обмякший сосок начинает наливаться кровью, колом упираясь в мою шероховатую ладонь. Помню, как поставил её раком, как бесправную шлюху, лупя наотмашь пиздецки сочную, спортивную задницу, которая была измазана в дешманском автозагаре. На ладони тогда остался мерзкий, липкий след от этой хуйни, который ещё вонял как приторная карамельная блевотина. Но тогда мне было поебать.       Вошёл в неё одним грубым, резким толчком, конечно же брезгуя ебучим, тесным презиком, и почувствовал всем своим раскалённым, надрывно пульсирующим членом, как розовые, захлёбывающиеся смазкой стенки поглощают меня ещё глубже, и мой хуй упирается в шейку её сокращающейся матки. А она даже не пискнула. Приняла меня, как шёлковая, и сама с дикой охотой насаживалась на мой ебанутый стояк, выворачивающий пах и разрывающий всё живое внутри моего блядского, грешного тела. Она даже разрешила мне накончать ей внутрь, заливая узкую, мокрую щель моей пиздецки живучей, густой спермой. Сука не побоялась залететь от такого выродка, как я, и выносить эту мелкую срань в своей утробе с моими ёбнутыми, поломанными генами.       И мы с ней не обошлись одним разом. Мне настолько понравилось вбивать свой стояк в её узкую, лоснящуюся смазкой дырку, что однажды я затащил её к себе домой. Трахнул на кухонном гарнитуре, возле холодной раковины, чуть ли не усаживая задницей на электрическую плиту, которая могла включиться в любой момент от моих бешеных, рваных толчков вглубь её расквашенной щели. Мне было так похуй, что её сочная задница может поджариться в любой момент на раскалённой конфорке, да и она сама не жаловалась. Впивалась в мою шею когтями с чёрным маникюром, жадно притягивая ближе к себе и заставляя вколачиваться в сжимающиеся стенки ещё глубже, до самого упора. Ногами крепко цеплялась за мои худощавые бёдра, елозя задницей по гладкой поверхности стола, который вымок и стал липким от её тягучей, прозрачной смазки. Откидывала голову назад, монотонно долбясь затылком о вытяжку в такт моим грубым, резким толчкам. Тогда я смачно покрыл её липкие от пота и смазки бёдра слоем горячей, липкой спермы, и эта бесстыжая сука нагло смазала все капли указательным пальцем и засунула его в свою пасть, пробуя меня на вкус. Мой больной зверь внутри сразу же воспламенился желанием отыметь Миранду ещё и в рот, забив стояк до самого пищевода, но эта сучка лишь что-то промурлыкала о том, что устала и ей пора домой, к своему парню-куколду под крылышко.       Какой бы распутной, пиздецки открытой шлюхой она ни была и как бы сейчас ни старалась спровоцировать меня своим откровенно блядским видом, стоя передо мной с сигаретой меж губ, накрашенных стеклянным красным блеском, мой внутренний раскалённый добела компас был настроен исключительно на Вегу. Точнее на то, чтобы добить её окончательно. Войти в неё своим напряжённым членом так, чтобы она почувствовала каждой своей жилой блядскую пульсацию, которая заставляет моё ебучее тело содрогаться в конвульсиях. И щедро накончать прямо в её сочащуюся пизду.       Я, не пророня ни слова и ни на секунду не отрывая спины от холодной стены, чиркнул колёсиком зажигалки, поднося пламя к её лицу. Миранда чуть наклонилась, прикуривая, и глубоко затянулась, до самого низа её лёгких, нагло выдыхая тонкую, густую струю дыма прямо мне в лицо. В нос ударил резкий, концентрированный запах химозных ягод, смешанный с дешёвым табаком. Я аж скривился от этой сладкой вони, продолжая маниакально втягивать внутрь себя горький, выжигающий лёгкие дым. Сука, от моего натянутого до боли в крестце стояка у нормального человека уже бы давно нахуй полопались вены на члене, но у меня это кажется только началом. И я настолько к этому привык, что спокойно, назло самому себе и своему гниющему организму, стою и курю, оттягивая мокрую долбёжку с растрёпанной Вегой, которая не меньше меня заряжена на безжалостное, скотское сношение. — Пиздец ты, конечно, выдал у Грейса. Ты реально псих конченный, Нишимура. Хотя, это я поняла ещё тогда, когда ты дико трахал меня, как последний кусок мяса, — цинично, без капли обиды произнесла Миранда своим хриплым от глубокой затяжки голосом, параллельно выпуская из лёгких белое облако дыма. На её пухлых губах застыла похотливая, кривая ухмылка, а голубые глаза неотрывно смотрели на меня. Сука, я всем телом ощущал этот пристальный взгляд, словно меня живьём препарируют блядским микроскопом. — Деда, кстати, чуть инсульт не разбил прямо у кафедры.       Но я даже ухом не повёл на её уверенный выпад о том, что я обращался с ней, как с проходным куском мяса. Потому что, сука, это блядская, гнилая правда, за которую мне ни капельки не стыдно. Я ведь молчу о том, что эта сука изменила своему парню со мной, дав мне вытрахать из неё всю спесь и гордость за обычную презентацию. Дважды. И после этого она ведь смотрела в глаза этому оленю, целовалась с ним, трахалась. После того, как я кончал внутрь неё, обволакивая её мясистое нутро своей жгучей, ядовитой спермой.       На моём лбу, под мокрыми от пота, растрёпанными рваными прядями чёлки от сучьего спермотоксикоза надулась пульсирующая, толстая вена, которая гоняла кровь, отправляя кипящую жидкость прямо в конвульсивно бьющиеся виски. Длинные пальцы нырнули обратно в карман джинсов вместе с зажигалкой, хороня её на самом дне. С пухлых губ, истерзанных в кровь до твёрдых корок, сорвался очередной густой поток дрожащего дыма. Сука, курение совсем не помогает, а только усугубляет. Ещё и эта полуголая Эванс стоит, светит своей загорелой кожей, которая уже пошла крупными мурашками, напоминая мне о Веге. — Ты реально думаешь, что мне не похуй на Грейса и его пустые угрозы, Миранда? — похуистично, сухим тоном выплюнул я, даже не пытаясь скрыть запёкшуюся слюну в уголках рта. Мой взгляд бесстыдно мазнул по ней сквозь грязные стёкла диоптрий, зацикливаясь на её ногах, обутых в красные лакированные балетки с бантиком на носке.       Сука, мой отбитый наглухо мозг сам начал по пятнадцатому кругу крутить, как я облизываю стопы Веги. Дрожащими пальцами, меж которыми был зажат дымящийся бычок, я потёр наморщенный лоб, стараясь нахер вырубить этот кипящий, работающий на износ рассудок. Эта латиноамериканская сука меня живьём сгноит. — Поорёт и завалит ебальник, — буркнул я, сделав финальную, злую и максимально глубокую затяжку. Швырнул окурок на загаженный асфальт, придавил подошвой и остервенело размазал пепел и остатки табака по промозглой земле.       Сука, если бы можно было также растоптать собственный ублюдский стояк, который до упора натягивал ткань джинсов, как мачта, блять, натягивает парусину, то.. я бы этого не сделал. Ведь тогда я не смогу трахать Вегу, очевидно. Мой тяжёлый взгляд исподлобья вновь вернулся на Эванс, которая хитро, ехидно ухмылялась, пиздец как провокационно вглядываясь в моё ебало кирпичом. Блять, это был один из моих лучших скиллов — нагло пиздеть в глаза с каменным лицом, по которому хер что прочитаешь. Но сучью женскую чуйку не обманешь. И Миранда, которая стояла с сигаретой меж ровных белых зубов, явно была готова со мной поспорить. — Кому ты пиздишь, Нишимура? Под бедной Вегой так стул скрипел, что, мне кажется, даже глухонемой бы смог уловить эти ебанутые вибрации от прогнившего деревянного пола, — стряхивая пепел себе под ноги, протянула Миранда своим писклявым, пиздецки скрипучим голосом, который заставил меня скривиться. Её возглас был настолько звонким и претенциозным, что заставил меня вновь наглухо зажмурить глаза, пропуская этот ебанутый ультразвук через ватную голову. Голову, которая сейчас была набита одной только яркой, пиздецки оживлённой картинкой: Виксен, раком, до упора.       В её разодранных в хлам трусах. Я, блять, будто сейчас перед собой видел этот шёлковый леопардовый лоскут, глухо треснувший по шву от напора моих зубов. Аккуратным вареником, с которого стекает прозрачная, густая смазка, капая прямо на пол и задерживаясь на волокнистом капроне. Выгнутой поясницей, на которой ненавязчиво проглядываются две неглубокие ямочки — идеальные мишени для того, чтобы вцепиться в них пальцами до синяков и вбиваться с самого размаху, стуча яйцами по её мокрой промежности.       Я уже не выдерживаю. Член вытолкнул очередную порцию смазки, оседающую на изрядно промокших трусах. В ту же секунду прилетел резкий, сухой удар по тяжёлым яйцам — ёбаная судорога заставила меня вжаться поясницей в холодную стену ещё крепче. Что, блять, естественно не утаилось от внимательного взгляда Эванс, у которой на пухлых губах растянулась знающая, кошачья ухмылка, когда она заметила мой резкий, конвульсивный толчок тощей спиной в ебучий кирпич. — Не боишься за свою чистенькую репутацию? Или что тебя нахуй выгонят отсюда пинком под зад? Всё-таки Вега — это пекло, в которое, прежде чем нырять, нужно подумать холодной башкой, — произнесла Миранда на выдохе, выпуская из лёгких противный химозный дым.       Она говорила это ровно, цинично и так приземисто, будто, блять, каждый день обсуждает скотский отлиз под преподским носом на последнем ряду аудитории. Её повседневный, пиздецки обывательский тон действовал как ушат холодной воды с тонной льда на сраный, разгоревшийся от сухих веток костёр. Мой напряжённый до боли в заднице крестец сводило диким, необузданным спазмом, который будто херачил своими раскалёнными импульсами все внутренние органы подчистую. Я с усилием разжал челюсть, которую свело от ебанутого холода, заставляющего покрываться гусиной кожей, и от резких, нимфоманских вспышек, которые белыми, ослепляющими пятнами плясали перед осоловелыми глазами. Сука, меня ломает так, будто я — пропащий героиновый наркоман, которому срочно нужно жалиться. И чем быстрее, тем лучше. Лицевые мышцы зашлись в напряжении, заставляя физиономию буквально задеревенеть, возвращая привычную маску абсолютного похуизма. — Ты реально думаешь, что меня отчислят из-за подобной хуеты? Где доказательства, что я реально кого-то трахал? Если бы я эту дрянь прямо при всех на столе выебал — тогда другой разговор, а так это всё — пустой пиздеж, Эванс, — медленно повернувшись к ней лицом, цинично хмыкнул я. Мне было поебать на её подъёбки, на Грейса, на этот ебучий университет в целом. Единственное, что сейчас волновало моё воспалённое нутро — это поскорее утолить утробный голод внутренней зверюги, дичающей с каждой, сука, секундой. Я уже готов, блять, эту стену выебать, лишь бы утихомирить свой горящий пах.       Миранда от такой охуевшей наглости с моей стороны аж поперхнулась дымом, закашлявшись, как самый заядлый курильщик. Она прислонила сжатый кулак ко рту, стараясь выкашлять всё то химозное дерьмо, которое вдохнула в себя в тот момент моего абсолютно бесстыжего, похуистичного выпада. Её звонкий, сухой кашель отскакивал от пустых кирпичных стен громким эхом и ебашил по моей черепной коробке, будто остро заточённым топором.       Сука, её так прибило, что она аж чуть кровью харкать не начала. А ведь Эванс даже не подозревает о том, какая на самом деле глубокая, пиздецки страшная червоточина разверзлась у меня внутри. Когда я трахал её и всех остальных беспробудно тупых сучек — это была лишь вершина гнилого, растущего с каждым днём айсберга. Сам он простирается на огромную глубину моих блядских возможностей и ебанутых, больных желаний. Которые под силу только такой же одержимой нимфоманке. Веге. — То есть, блять, разодранный в клочья чулок на её ноге — это не доказательство? Грейс это однозначно видел, Нишимура, — наконец выхаркав из груди остатки яда, проскрипела Миранда. В её глазах аж слёзы заблестели от того, с каким надрывом сокращалась умелая глотка, пытаясь спасти Эванс от такого нелепого удушения. Но эта сука, которая только что задыхалась и сипела, вновь поднесла к губам скуренный чуть ли не до фильтра бычок и смачно затянулась.       Я засунул руки в карманы, судорожно сжимая пальцы, ходящие ходуном от холода и сильного, демонического возбуждения. Мои глаза, блять, скоро полопаются и пойдут красными капиллярами. Нахуй я вообще здесь стою и разговариваю с Эванс, когда как мой сраный стояк отчаянно требует оказаться в мокрой, раздроченной дырке Виксен? А, блять. Нужно спросить у Миранды о том, куда пошла её ненаглядная сокомандница. — Кстати, раз уж мы здесь, Нишимура. Поделись, где достать ту дурь, которой ты закидывался, пока драл меня раком в лаборатории? Я тогда всего лишь взяла в рот твои пальцы, которые ты так настойчиво пытался запихать в мою глотку, чтобы я не орала слишком громко... И этого, блять, хватило, чтобы меня размазало до розовых соплей. Поделишься контактами или, может, сам толкнёшь? — она продолжала затягиваться этой ядовитой гарью, лениво, блять, почти повседневно интересуясь о том, где ей разжиться на наркотики.       Я мазнул по ней пиздецки ленивым, животным взглядом, вздёрнув левую бровь кверху. Блять, значит ещё вспоминает о том, как я рвано, до жалобных хрипов брал её тогда, в наркотическом угаре. Наверняка ещё и представляет этот потный, жёсткий трах, пока её насаживает собственный парень-куколд, который, по совместительству, капитан футбольной команды. Блять, так значит, этот олень ей тоже изменял? С Вегой.       Помню, как эта загорелая шлюшка ещё месяца три назад зажималась с ним в углу женской раздевалки, прямо возле шкафчиков, когда все остальные девки пыхтели на стадионе в поте лица. А я, блять, выходил из мужского туалета за стенкой после глубокого горлового отсоса от Хлои. Блондинистая футболистка с третьего курса, которая хорошо стоит на воротах (и на коленях тоже), которой позарез нужно было закрыть блядские долги, чтобы её с позором не выкинули.       Удивительно, что Миранда ничего не знает о похождениях своего ёбыря. Или знает и нарочно мстила ему со мной? Тогда почему я, блять, всё ещё живой? Эти долбоёбы-рогоносцы обычно начинают махать кулаками ещё до того, как услышат признание в измене или поймают малейший слух об этом. Забавно, блять. Возможно, мы с Вегой разрушили такую замечательную пару. — Чтобы тебя так забористо всадило, нужно делать это со мной, Эванс, — цинично обронил я, похабно ухмыляясь и глядя прямо на её затвердевшие от холода соски, которые, блять, буквально порывались вырваться наружу из-под плотной, бордовой, дорогой ткани. — Только представь, как тебя уничтожит, если ты снюхаешь эту дрянь прямо с моего члена? — перейдя на ядовитый шёпот, издевательски подытожил я, на что Миранда покосилась на меня, как на какого-то умалишённого извращенца. Но сука, этот ебанутый огонёк в голубых глазах выдал её с потрохами, заставляя моего внутреннюю сволочь разразиться дьявольским смехом. — Да пошёл ты. Придурок хренов, — закатив глаза, выплюнула Эванс, швыряя окурок со следами от её красных губ прямо в бак. В её тоне даже намёка не было на обиду — эту суку явно забавляли мои циничные, аморальные выпады. — Совсем уже ёбнулся.       Я лишь лениво ухмыльнулся на то, как быстро она стушевалась, больше не поднимая опасную тему наркоты. Сука, и слава богу. Иначе меня бы не заткнуло — настолько я в этой теме как ёбаная рыба в воде. Чего я только не пробовал в своей гнусной, грязной жизни. В основном это колёса экстази, которые я глушу, как ёбаный пылесос, особенно когда люто кроет. Вот как сейчас.       Достать в США любую убойную, чистую хуйню — дело, блять, трёх минут. Тут этих торчков, как грязи. На каждом углу стоят чёрные подростки-бегунки или латиносы, которые толкают синтетику, аптеку и не только целыми зип-локами. Поэтому голодным я точно не останусь. Блять, я жру это ядовитое дерьмо горстями, лишь бы просто заглушить непрекращающуюся сучью чесотку под кожей. Помогает ровно на несколько часов. И этим утром я осознанно не съел пару-тройку МДМАшек, будто, блять, знал и готовился к траху Веги.       К своему великому несчастью, сейчас я чист как стекло — и эта местная забористая химоза, от которой зубы крошатся, до сухой рези в паху и дрожи в прожилках каждый раз напоминала мне о том, как я попробовал это днище на родине.       В первый раз я въебал перед моим отъездом в США. Тот самый пресловутый экстази, который с тех пор стал моим спасителем. Блять, перед глазами сразу же встал этот ёбаный, залитый ядовитым, кислотным светом притон на Сибуе. Уничтоженная вусмерть хата с заблёванным, липким полом, разлитым по углам виски и с оглушительным, лопающим перепонки басом. И я — пиздец какой тощий, бледный выродок с зашкаливающим либидо, которое, блять, документально занесено в мою медицинскую карту.       Мне тогда уже стукнуло восемнадцать. И этот ад внутри с каждым блядским годом разрастался с небывалой геометрической прогрессией. Помню, как меня тогда окончательно растоптала новость о смерти бабушки. А вкупе с удушающим стояком это выжгло напрочь все остатки моего здравого смысла. И я, блять, решился пуститься во все тяжкие. Тупое тело болело так, что хотелось нахуй вскрыться. На лакированном, исцарапанном столе валялась целая горсть полупустых блистеров, и моя блядская рука уже тянется к одному из них. Раз — и в моей глотке нещадно тает ядерная, горькая ешка. Через считанные минуты меня вставило, и глаза закатились так, что я, блять, мог увидеть свой расплавленный мозг. Челюсть свело бешеной судорогой куда-то вправо, пока я до боли скрежетал зубами, откидывая башку на мягкое изголовье продавленного, изгаженного дивана в прокуренном клоповнике.       Меня размазало так, что я с трудом мог пошевелить блядским пальцем на руке. Перед ослепшими глазами, в которых судорожно бегали зрачки, херачили яркие, вырвиглазные вспышки калейдоскопа, которые, стоит только зажмуриться, яростно усиливались, выжигая последний островок разума в моей поехавшей башке. Я перестал чувствовать разрывающий член стояк, будто врастая бренной тушей в поролоновое нутро дивана, пока кожа покрывалась ледяным, липким потом.       Тут же, пока я пытался не сдохнуть в состоянии блядского овоща, на меня бесстыдно запрыгнула пьяная в дугу бывшая одноклассница, Рози. Она даже, блять, не заметила, что я обгашенный донельзя и просто начала тереться киской о мой раскалённый ствол через ткань джинсов. На ней, как сейчас помню, были пиздецки короткие джинсовые шорты и укороченная футболка. Но для моих уделанных, к тому же слепых глаз, она была просто бледным пятном с чёрными волосами, которое с блядским напором впивается когтями в мою грудину.       В глазах всё двоилось, нещадно плыло и плавилось, пока я до ярко-красных следов сдавливал её худосочные бёдра в длинных пальцах. Это был пиздец какой медленный, тягучий, бесконечный трах под убойным кайфом. Эта гребанная ешка и Рози со своим мягким, нежным телом помогли мне забыться, заткнув в башке ёбаную пластинку о моей бесконечной, душераздирающей скорби.       Под вязкий, вибрирующий в костях ритм басов время будто превратилось в липкую, текучую резину, растягивая каждую сраную секунду до бесконечности. Я остервенело, с исступлением вколачивался в узкую щель сидящей на мне девки, пока она пыталась неуклюже прыгать на члене, шлёпая упругими булками о мои ляжки. А сам задыхался от непрекращающихся резей в яйцах, которые в наркотическом приходе усиливались с каждой ёбаной секундой. Я пытался выморить галлюциногенным трипом эту ненасытную тварюгу внутри. Но это отродье, кажется, обретало всё больше сил — ведь последний сдерживающий меня оплот был навсегда погребён глубоко под землёй. — Ну так что, поделишься? — донёсся до меня сквозь толщу собственных воспоминаний писклявый, пиздецки раздражённый ультразвук Миранды.       Реальность обрушилась на меня в одночасье блядским, оглушающим обухом по башке. Пальцы в карманах тряслись, судорожно сжимая зажигалку, стояк ломил джинсу, исходя ебучим предэякулятом, а перед глазами плясали ослепительные вспышки — маячки блядского наркоманского прошлого. И настоящего тоже.       Я открыл рот, собираясь лениво послать эту идиотку с её ебанутыми расспросами про дозу, но в ту же секунду желудок скрутило в тугой узел от резкой, ублюдской судороги. В глазах моментально потемнело, а уши заложило оглушительным звоном, который отозвался тупой болью в крестце. Горло пережал удушливый, конвульсивный спазм, подталкивающий тот самый желчный ком, который я сглотнул несколько минут назад, наивно полагая, что обманул свой ёбнутый, поломанный организм. Изнурённое ломкой и адреналиновым перегрузом тощее тело просто выдало тотальный сбой, не выдерживая бешеного давления в зудящем паху.       Я резко согнулся пополам, упираясь дрожащей ладонью в шершавую, грязную кирпичную стену, и меня рывком, до глухого, свистящего хрипа и сдавленных звуков горла, вырвало прямо под ноги Миранды на серый бетон. Рот сразу заволокло мерзкой, вязкой хуйнёй, которая осела на эмали и оставила на языке горькое послевкусие, скапливаясь налётом вокруг металлической штанги. Не справляющийся желудок наизнанку выдавил из себя жгучую, противную желчь вперемешку с блядским утренним кофе. Я панически хватал холодный воздух ртом, другой рукой поправляя грязные очки, съехавшие на кончик носа. Пиздецки остро ощущал, как по подбородку медленно стекает густая, липкая слюна какого-то неестественно мутного цвета, а висках продолжает ебашить кровь. Блять, мой прогнивший организм стремится убить меня в наказание за то, что я ещё, блять, каким-то чудом не потрахался.       Миранда от такого зрелища сдавленно пискнула и, как ошпаренная, отпрянула назад, стараясь не загадить свои блядские красные балетки в моей ёбаной рвоте. Её привычный прущий изо всех щелей цинизм моментально сполз с загорелого лица, а под дешманским автозагаром бронзового оттенка проступила трупная бледность. Она вытаращила на меня свои голубые глаза, в ахуе наблюдая, как я бьюсь в конвульсии. — Блять, Нишимура.. Да что с тобой? — сдавленным от испуга голосом пролепетала Эванс, медленно пятясь к дверям пожарного выхода. Мерзкий, оглушающий шелест её подошвы шкворчал по сухому асфальту, как наждачка, заставляя кровь в висках стучать с утроенной силой. — Ты бы завязывал торчать. А то сдохнешь тут нахуй прямо сейчас.       Я медленно выпрямился, чувствуя, как холодный, липкий пот покрывает бледную, застывшую от мороза кожу, и от этого меня бросает в новый приступ крупной, неистовой трясучки. Превозмогая ноющую резь в тазе, которая заставляет, сука, намертво прирасти к земле, я грубо, наотмашь утёр мокрые губы тыльной стороной ладони, смахивая остатки желчи. Поправил облепившую потный лоб чёрную чёлку, под которой бешено билась вздутая, толстая вена — будто порывалась прорваться сквозь бледную кожу. Под моими глазами словно налился свинец, а тёмные круги залегли ещё глубже. — Закрой пасть, Эванс, — мазнув по ней безразличным взглядом сквозь грязные диоптрии, выплюнул я, не обращая внимания на сочащуюся с потрескавшихся губ мутную слюну. — Где Вега? Мне срочно нужно трахнуться.       Миранда наконец упёрлась спиной в ржавую, обглоданную дверь, к которой так стремительно пятилась, стараясь на заляпаться в моей ядовитой, горькой рвоте. Противный скрежет её подошвы о бетон наконец стих, ослабляя влияние на мой воспалённый, наэлектризованный мозг. Я видел, как её тонкая шея содрогается каждый раз, когда Эванс делает сухой, судорожный глоток, пытаясь подавить свой бешеный испуг. Блять, даже жаль её. Никому нахуй не пожелаешь пойти в курилку после тяжёлой пары и увидеть, как ёбнутый нимфоман со свистящим чердаком и стояком, плавящим всё живое в штанах, блюёт на грани жизни и смерти. А потом ещё и заявляет, что ему нужно просто потрахаться, и всё пройдёт. Я вообще поражаюсь, что эта брезгливая дрянь всё ещё стоит тут, а не уебала в ужасе, едва завидев мои рвотные массы. — В раздевалку полетела, в душ. Отмываться от твоих слюней пошла. Или остужаться, — загорелыми лопатками вжимаясь в холодный металл, произнесла Миранда, цинично прищурившись.       Она всё ещё косилась на меня с явной, осязаемой опаской — будто я зверюга, которая отгрызёт руку по локоть, если подойти ближе. Хотя, блять, может так и есть. Я не знаю, искренне, блять, не знаю, на что способна моя внутренняя, вечно голодная чернота. — Но ты смотри там, девчонок не напугай, которые переодеваются. И мисс Дэйнти. Она сегодня рвала и метала на утренней тренировке. Не дай бог попадёшься ей на глаза — она тебя собственноручно четвертует.       Миранда искренне думает, что её блядские, ничего не значащие предупреждения меня остановят. Хотя, возможно, она уже поняла своей куриной башкой, что я мало задумываюсь о последствиях, когда речь идёт о животном, безудержном трахе. Тем более с Вегой. Которая сейчас намыливает своё загорелое, блестящее от пены тело. И волосы. Даже не подозревая о том, какой пиздец её ждёт через несколько минут.       Я ничего не ответил. Лишь мазнул ленивым взглядом по Эванс сквозь засаленные диоптрии. Она продолжала греть спиной холодный, ржавый металл дверной створки и переминаться с ноги на ногу — то ли от зубодробительного холода, то ли от дикой боязни меня. Я и сам не на шутку замёрз. Дрожащие, тонкие руки покрылись красными, саднящими цыпками, челюсть ходила ходуном ещё сильнее, чем от колёс, а стояк на холоде чуть ли не до хруста впивался в мокрую ластовицу боксёров, конвульсивно подёргиваясь при малейшем дуновении ветра.       Развернувшись, я тяжёлым, рваным, пиздец каким импульсивным шагом двинулся прочь с прокуренного, промозглого пятачка, оставляя Миранду коченеть на сквозняке в одиночестве. Разрывающий спазм в паху ебашил с такой силой, что каждый шаг отдавался тупой, ноющей болью где-то в хребтине, по которой крупным бисером сыпали зудящие мурашки. Но ублюдский, натянутый до упора стояк гнал меня вперёд, не давая ни секунды на блядские сомнения.       Стоило оказаться в удушливом тепле коридора, как реальность ебанула под дых, оглушая шумом студентов и слепя мои затуманенные похотью глаза флуоресцентным светом. Зудящие красные пятна, высыпавшие на бледной коже от холода, начали понемногу рассасываться, оставляя после себя свербящее пощипывание. Сука, я был готов заживо содрать с себя кожу, лишь бы сбить всю спесь животного возбуждения.       Спортивный комплекс находился в отдельном южном крыле, и этот блядский путь до него был сродни дороге на эшафот, на который я добровольно кладу свою наглухо отбитую башку. Лишь бы, сука, утолить раздирающий голод и наконец присунуть Веге прям до желудка. До мокрых, пиздецки громких шлепков яиц о её упругую, латинскую жопу. Одна мысль об этом — и на меня накатывал новый приступ тошноты. Сука, счёт шёл на минуты. Иначе я внатуре откинусь прямо посреди сраного коридора в толпе студентов с натянутым до треска стояком.       Чтобы добраться до спортивного блока, нужно было пересечь длинную стеклянную галерею-переход между корпусами на третьем этаже. Блять, эти триста метров казались мне непреодолимой преградой — каждое движение давалось пиздецки тяжело. Член вовсю сочился смазкой, создавая, блять, ебучего лизуна в промежности. Горло жестоко саднило, а слюна отдавала мерзкой горечью. На эмали и штанге пирсинга ощущался склизкий, пушистый налёт с кислым, желчным вкусом.       Кажется, люди, завидев меня за километр в этом ёбаном тесном, застеклённом проходе шарахались в стороны, как от чумного. Я выглядел, как восставший из ада, который вылез из собственной могилы, ведомый ёбнутым, жёстким стояком для такого же жёсткого, тягучего траха. Ну ещё бы блять. Тощий, до жути бледный выродок с растрёпанной на ветру чёрной чёлкой, с тёмными кругами под глазами и засохшей мутной слюной в уголках рта идёт напролом наперевес с выжигающей пах эрекцией, размазывая по чистому паркету сырую, уличную грязь со своих дорогих кед.       От меня, наверно, за версту пёрло табачищем, кислым желудочным соком и животным адреналином, который ебашил по моим вискам. Но мне было похуй на всех. На придурков, которые смотрели на меня, как на прокажённого. На преподов, которых я запросто мог встретить. Сука, абсолютно на всех. Сейчас в моём поломанном, гнилом мире существовали только я, Вега и мой ебучий, ноющий стояк, который буквально умолял оказаться в тёплой, сочащейся дырке Виксен.       Я наконец преодолел этот бесконечный стеклянный проход, и ватные, пиздецки подкашивающиеся ноги в тяжёлых кедах вывели меня в шумное южное крыло. В нос сразу же ударил въедливый, удушливый запах хлорки, разогретой резины и застоялого пота — верный знак, что спорткомплекс уже близко.       Каждое блядское движение давалось через силу. Сухая, судорожно пульсирующая резь в тазу заставляла буквально волочить ноги, налитые раскалённым свинцом, по резиновому напольному покрытию. Подошва истошно скрипела под моим, казалось бы, не самым большим весом, пока я упрямо пёр вперёд, как ёбаный танк. Руки до сих пор било крупной, непрекращающейся дрожью.       В этот момент мне захотелось закинуться ядрёным колесом, чтобы хоть немного сбавить обороты, которые лихорадочно наматывало изнурённое чёрной, первородной похотью тело. Но я не мог. Хотел взять Вегу, будучи абсолютно трезвым, чтобы в красках запомнить весь её первостатейный ахуй. И её сочную, мокрую киску, которая в считанные, блять, секунды поглотит мой пульсирующий ствол в себя, засасывая глубоко до матки. Хотел помнить каждую миллисекунду нашего мокрого сношения под струями горячей воды, когда вокруг снуют мелкие шлюхи-чирлидерши и искренне охуевают от того, с каким диким напором я трахаю эту спесивую дрянь прямо у них на глазах.       Мимо моего оголтелого тела, ноющего тупой болью и стремительно надвигающегося на ничего не подозревающую Вегу, проносились пустующие лестничные пролёты, двери тренерских, спортзалов и высокие панорамные окна за трибунами, через которые был виден зелёный стадион, где столпилась команда по бейсболу. Но мне было поебать. Не было, блять, времени рассматривать обшарпанные, холодные интерьеры этого чуть ли не подсобного помещения, когда меня заживо режет собственный стояк.       Свернув в левое, самое глухое ответвление тесного коридора с тусклым, подвальным освещением и запахом сырости, я прошёл мимо тёмных, пустующих трибун и упёрся взглядом в цель. Пластиковая, пиздецки хрупкая дверь, которую я бы смог вынести с ноги, с надписью "Женская раздевалка".       Стоя напротив, я уже чувствовал, как меня обволакивает эта сучья, душная атмосфера влажного тепла и приторных ягодных духов. Хотя, блять, какие там ягоды, когда Вегой с её пачули и жасмином разит за чёртов километр? Моё пиздецки обострённое обоняние без малейшего труда смогло выцепить её удушливый, тяжёлый шлейф. И я даже дверь ещё не открыл. Член уже отозвался глухой, раскатистой пульсацией, которая заставила меня хорошенько так вспотеть. И не от страха. А от надвигающегося оргазма. Я настолько, блять, зависим, что мне даже входить в неё не надо, чтобы заставить себя брызгать спермой.       Блять, риск того, что меня поймают прямо сейчас, с парализующим стояком напротив женской раздевалки, как последнего извращугу, был охуеть как высок. Если кто-то из здешних сук, которые толпились внутри и непрерывно что-то обсуждали, распиздит об этом, или их тренерша Дэйнти застукает меня на этой территории — меня с позором вышвырнут из универа. А учитывая ещё и тот пиздец, который я устроил на лекции Грейса, меня вообще, сука, обратно в Японию депортируют. И похуй. Голодная червоточина внутри уже окончательно сорвала любые планки и стопоры, стирая страх перед законом и миграционкой.       Я вынул из кармана дрожащую, липкую от пота ладонь и дотронулся до металлической ручки жилистыми пальцами, на которых отчётливо вздулись вены. Замерев на долю секунды, я уловил этот обычный женский трёп, который лился через щель между полом и дверью. Эти дуры даже не старались шептаться, наивно полагая, что их один хер никто не слышит, уже вовсю обсуждая сорванную мной лекцию на полную громкость. Сука, слух о том, что я невменяемый, озабоченный псих, который лижет пёзды под партами, пустил свои корни. Скоро, блять, весь универ встанет на уши.       Я грубо, одним рваным движением опустил ручку вниз и толкнул створку плечом, врываясь без стука внутрь прямо в разгар обсуждений меня и Веги. Блять, сраные сплетницы. Лучше бы за собой следили, раз такие набожные. Половину из тех, кто тут сейчас стоит и смакует грязные подробности нашей с Виксен связи, я имел, блять, в разных локациях, позах и на разных условиях.       В нос мгновенно ударил густой, влажный пар, который стоял коромыслом и покрывал зеркала конденсатом. А также плотные, почти осязаемые запахи женского пота, сладких фруктовых спреев, мыльной испарины и мокрого трикотажа. Около десятка девок из группы поддержки и футболисток толпились в узких проходах между скамеек и железных шкафчиков. Они громко смеялись, а оживлённые обсуждения не замолкали ни на секунду. Сука, как им удаётся так много пиздеть и делать параллельно какие-то бытовые вещи? Они, блять, могут красить глаза и без умолку, во всех подробностях обсуждать кто с кем трахнулся. Или натягивать чистые шмотки на свои распаренные, сочные тела и делиться последними ебанутыми слухами.       Но моё внезапное появление подействовало на этот шипящий змеиный клубок, как ушат холодной воды. Раздался оглушающий, дружный девичий ох, чуть ли не переходящий на визг, шуршание тканей и глухие удары о железные створки шкафчиков — они панически начали прикрываться полотенцами и раскиданными худи, выпучивая свои глаза на меня, как на восставшего из мёртвых покойника. Но мне было глубоко поебать на них всех.       Я пёр напролом, даже не пытаясь скрыть свой членораздирающий стояк, просвечивающий через плотную ткань джинсов. Из-за дикого, выжигающего кровь адреналина и ломки я пиздец как безошибочно узнавал в этой массовке знакомые лица, скользя по полуголому стаду ленивым, мёртвым взглядом сквозь грязные диоптрии. И даже не думал останавливаться. Блять, аж смотреть тошно. И вот эти потаскухи, которые сами прыгали на мой член за зачёты, презентации и эссе, рассуждают, блять, о порядочности Веги и моей заодно? У самих рыло всё в пуху, и я это не понаслышке знал — ведь сам принимал участие в их грехопадении, имея во все дыры в туалетах кампуса, на парковке и в пустующих аудиториях. И ни одна из этих сук не стоила и ногтя Веги.       Не раздеваясь, я дёрнул с плеча кожаную бордовую сумку Acne Studios, в которой лежал макбук, и с высоты своего роста кинул её на кафельный пол. Мне было абсолютно плевать — разобьётся ли дорогостоящая техника или нет. Головка, сочащаяся влагой, упиралась в ширинку джинсов настолько тесно, что мошонку стрельнуло острой судорожной резью, заставляя подтянутый пресс конвульсивно напрячься под тонкой тканью футболки. — Нишимура, ты, блять, совсем с катушек слетел? — донёсся мне в спину визгливый, стервозный, надрывный голосок одной из чирлидерш. Развернувшись, я увидел перед собой Шейлин.       Рыжая, конопатая, спесивая сука с третьего курса журналистики, которая сейчас стояла передо мной и судорожно натягивала спортивные шорты в обтяжку на свою мокрую после душа, подтянутую задницу. А совсем недавно она стояла передо мной на коленях в мужском туалете, заглатывая член до самых яиц и делая, блять, хомячка за отчёт по её практике в издательстве. Совсем осмелела, видимо, после незаслуженно полученной пятёрки и похвалы за проделанную работу. — Проваливай отсюда, пока мы Дэйнти или Веласкес не позвали! — блять, эта Шейлин стояла и корчила из себя пиздец какую праведную недотрогу, а сама даже пальцем не пошевелила, чтобы прикрыть свои немаленькие, натуральные сиськи с затвердевшими после горячей воды розовыми сосками. Ещё и этот позолоченный крестик, инкрустированный бриллиантами, искрится под гудящими белыми лампами. Сука, он тогда тоже был на ней. Когда она, как дикая, глотала мой член, капая слюной на грудь, и на этот самый, сука, католический крест. Лицемерная дрянь.       Мой осатанелый взгляд намертво впился в неё сквозь грязные стёкла очков. Она тут же стушевалась, поджав свои пухлые губы и смотря на меня в ответ. Я, блять, видел с каким животным интересом её взгляд скользнул к моему рту, на котором ещё были засохшие остатки слюны, коркой прилипшие к губам и подбородку. Запоминает, чтобы потом во всех деталях рассказать об этом своим сучьим подружкам, которые не присутствовали при этом. — Интересно, Фокс, почему ты не божилась позвать Дэйнти и кого-то там ещё, пока я трахал твой поганый рот в кабинке мужского туалета за отчёт по практике? А, наверно, потому, что пасть была пиздец как занята насаживанием на мой ствол, — ядовито, во всеуслышание выплюнул я, втаптывая эту холёную суку-чирлидершу в грязь перед её же собственными подругами.       Хотя, блять, дружбой тут вовсе и не пахнет. Эти дуры вечно только соревнуются друг с другом за внимание, любовь и одобрение. Стоит только отсюда выйти какой-нибудь Фэй, которая стоит в углу и прижимает к тощим сиськам своё махровое розовое полотенце (будто я там что-то не видел), как все гнилые огрызки полетят ей в спину. И в первую очередь от тех, кто больше всех лезет со своей приторной дружбой. — Завали ебало и молча одевайся, пока я тебе снова по гланды не запихнул.       Пока я холодно, ядовито цедил эти слова, внутри меня разверзался самый настоящий портал в ад. Горло, сожжённое недавней желчной рвотой, нещадно драло и саднило, а к корню языка подступал новый, кислый спазм тошноты, который я с трудом сглотнул, удерживая непроницаемое, каменное выражение лица. Чистая, первородная похоть скручивала мои тяжёлые яйца в тугой, изнывающий узел, отдаваясь болью даже, сука, в колени. По худой спине крупными каплями тёк холодный, липкий пот, стекая дорожками на ткань боксёров. Сука, я держался исключительно на морально-волевых.       Рыжая от такой блядской наглости аж воздухом подавилась, и её сиськи начали сотрясаться в такт её кашлю. Её бледное, веснушчатое лицо вмиг порозовело, и она со звонким ударом впечаталась спиной в дверь шкафчика, готовая провалиться сквозь землю под охуевшими, дикими взглядами своих подружек.       Больше не оборачиваясь, я рванул ручку двери моечного отделения на себя и шагнул в белое, удушливое облако пара прям в одежде, которая в момент, блять, прилипла мокрым балластом к моему телу. Стёкла очков за секунду запотели, и я сразу же сорвал с переносицы бесполезный кусок пластика, отшвырнув куда-то в сторону, ориентируясь на оглушительный, бьющий по перепонкам и башке шум воды, которая с жёстким напором била в кафельный пол. Я словно в ёбаных джунглях оказался — здесь было настолько душно и влажно, что не продохнуть.       Вода стекала по потрескавшимся кафельным плитам на стенах бледно-розового цвета, а само небольшое мрачное, скользкое помещение тонуло в полумраке, заставляя меня усердно щуриться, чтобы, блять, хоть что-то разобрать. Кафельный пол под ногами был залит водой вперемешку со склизкой, ароматной пеной, которая смешивалась с грязью с моих кед. Резиновая подошва охуительно громко и мерзко скрипела. Блять, из-за этих истошных звуков, я, не выдержав, подтянул к колену сначала одну ногу, а затем другую, с глухим грохотом скидывая с потных, босых стоп кожаные оковы. Штанины низко сидящих на костлявых бёдрах джинсов теперь волочились по сырому полу, впитывая мыльную жижу, а голые ступни и пальцы ног обжигал холодный, мокрый кафель. Похоть внутри, подогретая этим душным паром, вспыхнула с новой, утробной силой, отчего натянутый до изнывающей боли член конвульсивно дёрнулся, выпуская наружу щедрую струю смазки, которая тут же размазалась липким мазком по ластовице боксёров.       Я не стал раздеваться дальше — на это просто не было блядских сил, меня ломало слишком жестоко, отдаваясь дикой пульсацией в каждый выступающий позвонок на моём хребте. Здесь не было никаких дверей, пластиковых шторок и застеклённых кабин. Душевые были разделены между собой только короткими, холодными плиточными стенками сбоку, из-за которых во все стороны летели горячие брызги.       Пройдя ещё немного вглубь мойки двумя широкими, рваными шагами, ориентируясь только на блядский звук бегущей воды, я замер. Прямо там, под лопающейся от напора хромированной лейкой, стояла она. Вега.       Сука, мой напряжённый, налитый горячим свинцом член в ту же секунду больно, пиздецки бешено дёрнулся, выжигая лобок адской, конвульсивной болью, которая заставила меня сжать зубы до глухого скрипа. Она стояла ко мне спиной, запрокинув башку и подставляя своё сучье лицо под горячие струи воды, которая жёстким дождём била её по щекам, носу и подбородку. С темно-шоколадных длинных волос стекала белая, густая пена, и воздух наполнился сладким до скрипа зубов ароматом миндаля и ванили.       Сука, какая же она вкусная. Хочу её снюхать, как самую забористую дорогу, и забыться в её смуглых, пиздецки цепких руках.       Загорелое тело лоснилось от влаги и пены, стекаемой по её сочным, мясистым изгибам, на жопе виднелся бледный след от бикини, которым она всегда так старалась светануть перед моими глазами. Сука, и блядская татуировка с красными вишенками на правой ягодице, которой раньше не было. Блять, эта сучка реально пошла в тату-салон и набила на своей заднице шлюшьи, пиздецки примитивные вишни? Это осознание ёбнуло меня по голове тяжёлым молотом, а член уже был готов разорвать к херам последнюю преграду в виде мокрой ткани джинсов. Как же я хочу прокусить её зубами, оставляя глубокий, собственнический след на упругом, плотном мясе. Крупные капли воды дорожками стекали по идеальному прогибу поясницы, задерживаясь в тех самых неглубоких ямочках, и срывались вниз, очерчивая контур круглой, накачанной жопы.       Она стояла в этом влажном аду абсолютно безмятежно, перебирая длинными ногтями мыльные пряди шоколадных волос. И даже не подозревала о том, что прямо сейчас за её хрупкой, блестящей от воды спиной, тяжело дыша и исходя предэякулятными соплями, стоит голодный зверь, дичающий с каждой блядской секундой.       Превозмогая дикую, стреляющую боль в коленях, я сделал ещё три шага вперёд, хлюпая босыми, липкими от пены подошвами по скользкому кафелю. Шум падающей воды ебашил по черепной коробке и закладывал уши, но я, блять, не останавливался, жадно, со свистом глотая ртом запахи её приторного шампуня.       Завернув за короткую, сырую стенку бледно-розового цвета, я замер, стоя вплотную к мокрой, лоснящейся от воды и пены латинской жопе. Вега, блять, всем своим нутром сейчас ощущала моё загнанное, горячее дыхание, запах табака и кислятины, но упорно не шевелилась. Протянув бледную, испещрённую надутыми венами руку вперёд, я со всего размаху, наотмашь лупанул её загорелую, упругую булку, и звук шлепка эхом отскочил от голых, влажных стен.       Ну всё. Сегодня я точно сожру её.