Глава 10. «Я люблю тебя.»

POV: Vixen       Глухая, разрывающая чернота в черепной коробке начала рассеиваться. Дикий адреналиновый угар на секунду просто выбил пробки в моей башке. Но я быстро пришла в себя, когда услышала жалобные, надрывные хрипы Нишимуры сверху. Тяжёлая струя из старинного смесителя била прямо ему в морду, заливаясь в рот и ноздри — блять, как он ещё не захлебнулся? В его наглухо зажатой, дрыгающейся глотке неистово, с инородным свистом бурлили остатки воздуха, которые он отчаянно пытался протолкнуть сквозь сжатое ремнём горло. Резкое осознание того, что я сотворила, ударило под дых. Вместо панического страха пришёл нечеловеческий, зверский голод. Я продолжила с силой вгрызаться в беззащитную, бледную плоть его бока, прокусывая до крови влажную жемчужную кожу. Твёрдые зубы впивались прямо в родинку на его правом боку. Я накусывала её, чувствуя пульсирующими губами эту шершавую текстуру с жёсткими маленькими волосками.       Моя одурманенная башка продолжала по кругу гонять одни и те же мысли, заставляя меня упиваться безропотным подчинением этого выродка. Я действительно это сделала. Надела на него смирительный поводок из его же кожаного ремня и заставила задыхаться, закатывая глаза до полуобморочного состояния. От этого молниеносного, жёсткого инсайта в черепе забурлила кровь. Казённая душевая поплыла перед полузакрытыми глазами, смешиваясь в одну сплошную размазанную паром массу.       Мы оба задыхались в этом белом, густом мареве, пахнущем едкой хлоркой и илистыми испарениями канализации. По наэлектризованным телам со всей дури обжигающими иглами хлестала вода, заставляя судорожно вздрагивать. Особенно Нишимуру. Он бился, как бедный, загнанный в угол зверёк, не в силах даже сделать вдох. Кожаная удавка на его шее с хрустом врезалась в выпуклый кадык, полностью подчиняя мне его жалкую жизнь.       Мне было абсолютно поебать на отвратительную кашу из мутной пены, слизи и чужих прогнивших клочков волос под коленями, больно впивающимися в ледяной пол. Я была на самом пике. Я заставила этого придурка хрипеть до крови в горле, пока сама, как покорная подстилка, отбивала перед ним коленные чашечки о плитку.       А вообще, блять, он сам виноват. Нишимура сам напросился, когда залез сюда со своей разрывающей член эрекцией, желая использовать мою сочащуюся смазкой щель для быстрой, лёгкой разрядки. Теперь этот упырь платится за своё импульсивное распиздяйство. Вспенившаяся слюна из его открытого рта вскипала и крупными влажными комками капала на мою чистую макушку, склеивая волосы. Но и это меня не остановило. Он получит своё вымученное, отмоленное удовлетворение только тогда, когда я этого захочу.       Я смотрела на него исподлобья с блядским, нескрываемым наслаждением. Нишимура ломано дёргался, со всей дури вжимаясь худой спиной в холодный, выцветший кафель. Его тяжёлая голова в конвульсиях елозила по плитке так яростно, что затылок уже превратился в одну сплошную гематому. Из-за дикой асфиксии его тело работало на пределе человеческих возможностей. Он исступлённо тёрся выпирающими лопатками, растирая горячие капли воды по известковому налёту.       Его пах с членораздирающим стояком дергано, хаотично ходил из стороны в сторону, а тощая задница глухо билась о стену липкими шлепками. Острые колени подгибались. Он с мерзким, мыльным скрежетом соскальзывал вниз, оставляя красные, саднящие полосы на мертвецки белой коже. Но этот неубиваемый мудак снова упрямо поднимался, расцарапывая себя в хлам.       Тяжёлая петля заставляла его громко давиться воздухом. Рики судорожно ловил синеющими губами тяжёлый пар и жалобно, утробно сипел на всю душевую секцию. Из полуоткрытого рта, в который через край заливалась вода, выплёскивались мутные ручьи вперемешку с густой слюной. Сквозь это бурление доносился глухой, режущий слух лязг — металлическая штанга пирсинга в его языке ритмично билась о внутреннюю сторону зубов. Сведённый судорогой рот ломано открывался ещё шире с пронзительным хрустом в челюстном суставе. От этого противного звука меня обдало колючим жаром. Блять, он реально бился в предсмертных конвульсиях. От этого осознания внутри всё оборвалось и ухнуло вниз, отозвавшись гулкой пульсацией в наэлектризованном тазу.       Этот судорожный скрежет пирсинга о зубы, мыльные разводы от его скользящих по кафелю пальцев — пиздец. Меня выкрутило от гнилой похоти до блядских колик в животе. Но самое сладкое в другом: этот отбитый придурок даже не пытался спастись. Ему достаточно было просто поднять руки, заломленные мокрой тканью в плечах. Взяться за пряжку и ослабить блядское давление. Или вообще нахер стянуть этот ремень к чертям, пуская его тонуть в канализации с гнилостными волосами. Но Нишимура просто позволял кожаному шнуру ещё глубже врезаться в тонкую, прозрачную шею, оставляя кровавые гематомы растекаться под кожей.       Мой взгляд сквозь густой, удушливый пар медленно скользнул ниже, останавливаясь на его раздираемом возбуждением паху. Тяжёлый, синюшный член, раздутый предсмертной асфиксией, дёргался в конвульсиях прямо у моего лица. Взбухшие вены на нём выдавились наружу, грозя полопаться в любую секунду. От глухих, обречённых толчков таза ствол хлестал по низу живота Нишимуры и по худым бёдрам, выплёскивая густую смазку — солёные, белёсые капли тягучими, увесистыми сгустками свисали из уретры, задерживаясь на багровой головке, и тут же смывались кипятком в забитый слив.       Я с огромным усилием разжала сведённые судорогой челюсти, неохотно выпуская его бок. Натянутая нить слюны между моей пастью и искусанной кожей дрогнула и через секунду разорвалась от горячей капли воды, упавшей с его волос. Подняв чёрный, пиздецки похотливый взгляд кверху, я встретилась с его дикими, почерневшими глазами. Зрачки растянулись во всё глазное яблоко, капилляры предательски полопались. С чёрных прядей сплошным потоком бежали ручьи, и Нишимура, с силой сжав непослушные челюсти, со всей накопленной бурлящей яростью выплюнул мне прямо в лицо мутную воду вперемешку со слюной. Вот же тварь. Плевок стёк незамедлительно, а смачный, тёплый белый харчок задержался на моём лбу, стекая густой каплей по переносице и оседая на галочке губ. Он думает, что это меня остановит? Не на ту нарвался.       Я с пиздецки довольной, сумасшедшей улыбкой выпустила розовый язык и издевательски медленно, прямо под его ебанутым, диким взглядом, слизала его слюни с собственных искусанных губ. Смаковала эту мерзость с горьким привкусом курева. У этой сволочи от ярости и удушья все вены на лице налились, вздулись и натянулись, как струны, а кожа превратилась в багрово-синюшную, воспалённую маску. Но мне было похуй. Хочу, чтобы он меня всю обхаркал, если ему вздумается. Пусть плюёт мне в рот, исходя злостью, пока ремень медленно высасывает из него жизнь. — Ещё, Нишимура, — шевельнула я одними лишь губами. Истошно плюющаяся сверху лейка сразу же сжирала мой хриплый, осевший голос. Мясистые соски налились невыносимым жаром и потяжелели от нахлынувшей крови. Блять, боюсь ещё немного, и из проточных каналов молоко брызнет прямо в него.       Острый кадык на шее Нишимуры заметно дёрнулся, шевельнув тугую чёрную кожу ремня, отчего ребро серебряной пряжки с металлическим коротким лязгом врезалось в его горло. Он послушно втянул щеки насколько мог, обнажая свои точёные скулы и скапливая из глубины своей прокуренной пасти новые слюни. И через секунду с его посиневшей нижней губы просочилась вязкая, мутно-белая, пузырящаяся капля. Она растянулась длинной, толстой нитью и зависла прямо над моим открытым ртом. Мои пальцы с длинными ногтями резко, до красных полумесяцев и костлявого хруста, впились в его дрожащие, мокрые икры. Я старалась хоть как-то удержать равновесие и тупо не упасть навзничь, прямо ему в ноги. Затёкшие колени скользили по мыльному полу, пока я запрокидывала башку вверх, ловя в морду очередной харчок. Плевок сорвался прямо на мой язык, а прозрачный остаток размазался по подбородку и губам горячим, клейким пятном.       Пальцами я подхватила каплю с подбородка, засовывая их в рот чуть ли не по глотку, слизывая с собственной кожи его горькие слюни. Я искренне упивалась его беспомощным сопротивлением, этим клокочущим внутри ядом вперемешку со злостью. Он должен был видеть: каждая капля его страданий делает меня одержимой сволочью.       Ладони двинулись выше. Наращённые ногти до суставного хруста в пальцах вцепились в бледную кожу на его напряжённых бёдрах. Нишимура крупно вздрогнул от моего животного напора и надрывно всхлипнул, ловя ртом спёртый воздух. О да. Это то, что я хотела бы слушать вечно, до изнеможения и крови из ушей — как он хнычет, хлюпает и задыхается. — Пожалуйста, ещё, Рики, — протяжная мольба сорвалась с моих раскалённых губ и смешалась с треском воды. Я придвинулась к нему максимально близко. Так, что его до боли натянутый член упёрся в мой правый сосок. Блять, я до жути наслаждалась его жалостливыми всхлипами. Но сама, как последняя шваль, делала то же самое — хрипела и сипела, стоя на коленях, лишь бы он размазал свою слюну по моему лицу.       Нишимура рвано дёрнулся всем своим худым, закостенелым телом. Ремень на шее натянулся так, что по душевой раздался сухой, пугающий хруст гортанных хрящей. Сказать что-то вслух через зажатую в тиски, распухшую глотку он не мог — изо рта вырвался лишь сдавленный, влажный свист вперемешку с булькающей слюной. Я смотрела на него снизу вверх, как на блядское божество. Будто я стою на коленях не перед подыхающим задротом, а перед самим Христом.       Сука, увидь меня сейчас Марица — мне головы не снести. Если бы мать могла слышать мои мысли прямо сейчас, как я провожу аналогию между Всевышним и жалким, подыхающим Нишимурой, то придушила бы меня голыми руками. Закопала в землю под одну плиту вместе с измождённым, греховным телом, которое билось в агонии напротив меня. Но мне даже не стыдно признать, что Нишимура для меня — своего рода Бог. Бог, которому я, как самая чистая, невинная послушница, готова целовать пальцы на ногах.       Его дикие, покрасневшие глаза, которыми он был готов меня испепелить на месте, горели такой чистой ненавистью и похотью, что матку едва не вывернуло от спазматического оргазма. Онемевшие губы трупно-синего цвета беззвучно задвигались. Нишимура пытался, блять, выдавить из себя хоть один членораздельный звук, но выходил лишь несчастный, сдавленный хрип. Одними лишь мышцами рта, захлёбываясь льющейся водой и исходя утробной яростью, он чётко, по слогам выплюнул мне прямо в лицо: «Мра-зь».       И тут же вонзился в мясо собственной нижней губы резцами. Он прокусил её чуть ли не до кости, безуспешно пытаясь подавить в себе потребность с силой вогнать сочащуюся плоть в мою пасть. Но тело не обманешь — его хер реагировал на удушье слишком яростно, словно в черепной коробке Нишимуры сидел какой-то ненасытный, маниакальный бес. Посиневший ствол, содрогающийся и пульсирующий каждую блядскую секунду, тёрся о мой сосок, пачкая его в густом предэякуляте. А толстая вена по центру взбухла от горячей крови так, что тонкая кожа на ней натянулась до прозрачности.       Вот же сука. Подыхает, заходится в предсмертной агонии, но всё ещё умудряется исходить концентрированной желчью, когда сам буквально час назад ползал на коленях под партой и вылизывал мои ноги. У меня башка шла кругом от того, как этот придурок на грани смерти втаптывает меня в грязь. А я возбуждаюсь до колик.       Вдоволь насладившись его сладким, отчаянным бунтом, мой полуживой взгляд опустился на место укуса. На его правом боку, под клеткой из острых рёбер, прямо на глазах наливался багрово-сизый, уродливый подтёк. Это была чёткая, ломаная дуга моих зубов. Кожа вокруг его шершавой родинки мгновенно припухла, наливаясь тёмной, застойной кровью прямо под тонким слоем эпидермиса. Меня саму в этот момент дёрнуло недетской судорогой. Я прокусила фарфоровую кожу, заставив его грязную, чёрную кровь толчками выбиться наружу. Сердце в глотке заклокотало от предоргазменной волны между ног, которая со всего маху ударила по клитору и ушла в ритмично сокращающийся анус. Я неотрывно наблюдала за тем, как из прокуса в четырёх местах лениво, неохотно заструилась густая, желтоватая сукровица.       Меня внезапно накрыла извращённая, пиздецки мучительная нежность к изувеченной мной плоти. Пока сверху продолжалось утробное хрипение из глубин саднящего горла Нишимуры, а вода хлестала по моей дрожащей спине, я с влажным шлепком впечаталась лицом обратно в его торс, судорожно втянутый под рёбра. Мой горячий, липкий от слюны язык размашисто, грубо прошёлся по свежему синяку. Я начала исступлённо, с грязным причмокиванием зализывать сотворённую мной рану. Я высасывала из прокусов сочащуюся горькую сукровицу, глотала её вместе с летящей сверху водой, которая быстрыми каплями стекала по Нишимуре. Губы скользили по взбухшей коже вокруг родинки, натыкаясь на жёсткие волоски.       Повреждённая плоть Нишимуры под моими мокрыми ласками крупно, импульсивно вздрагивала. Приток крови к гематоме бил меня в губы и язык прямо сквозь тонкую плёночку кожи. Мышцы пресса ходили ходуном от каждого прикосновения, пока сам Нишимура продолжал выламывать свою пережатую шею, закидывая башку назад и чуть ли не упираясь носом в кафель в этом ебанутом положении. Я лечила и уничтожала его одновременно, мысленно упиваясь тем, какой зверский пульс содрогает его сухое тело прямо сейчас. Прямо мне в язык. — Прости, — едва ощутимым, тёплым выдохом мазнула я по искалеченной, саднящей коже Рики, прижимаясь мокрой щекой к гематоме. Я даже не надеялась на то, что Нишимура сможет расслышать это сквозь толщу бьющей из смесителя воды. Прости, прости, прости.       В мою щёку бил загнанный пульс, и я чувствовала, как плоть прямо сейчас наливается свежей, ещё горячей кровью. Мой больной мозг беспрестанно молился на его калечное тело, пока он хрипел наверху от удушья. Странная, животная нежность накрыла меня новой, всепоглощающей волной.       И тут же, прямо из этой минутной слабости, меня изнутри наотмашь резануло поднимающимся со дна гневом. На саму себя. Какое, блять, прости?       Я словно пришла в себя. Нутро разгорелось настоящим пожаром, требующим новой, ещё более жестокой расправы над этим выродком.       Я оторвалась от лихорадочного, бьющего пульсом пятна на бледной коже. Оно смотрелось пиздецки инородно, словно червивая гниль на спелом, сочном фрукте. Припав обратно к его телу, я издевательски медленно поползла губами ниже по сырому, втянутому животу Рики. Мой горячий язык оставлял едва влажную дорожку по ввалившемуся прессу. Из-за адреналинового напряжения, ебашащего по нам обоим, его торс так сильно скрутило внутрь, что еле заметные очертания кубиков проступили острыми, резкими гранями.       Я на несколько долгих, пиздецки тягучих секунд зарылась лицом в его неглубокую ямку пупка. Там скопилась мутная, склизкая жижа из мыльной пены, горячей воды и лихорадочного, едкого пота. С влажным, смачным причмокиванием мой открытый рот погрузился туда, высасывая всю горечь и мерзкую грязь с удушливым запахом его тела и хлорки. Мой язык, при попытке зайти глубже каждый раз натыкался на плотное, глухое дно, судорожно скручиваясь лодочкой от этого препятствия.       Я размашисто, с неподдельной яростью и уродливой заботой, вылизывала нежную складку кожи изнутри, цепляясь за её натянутые грани кончиком. Пока сам Нишимура слабо брыкался и низко, сорвано кряхтел, даже не стараясь спастись. Внутри меня всё плавилось от осознания его тотального бессилия и слабости: я пачкалась им, впитывала своей пастью его агонию и пот, кончая от одной мысли о том, что он безропотно позволяет творить с собой всё что угодно.       Вылизав до липкого блеска эту небольшую щель, губы съехали ещё ниже. Лицо уткнулось прямо в его раздираемый конвульсиями, раскалённый пах. Шнуры вен, идущие от пресса и уходящие в член, натянулись до предела, пока на них гроздьями задерживались капли проточной, ржавой воды перед тем, как стечь ниже по бёдрам. Тяжёлый, побагровевший член с выдавленными наружу жилами мелко дёргался, слепо тыкаясь головкой в мясистые изгибы моих раскрасневшихся губ.       Я мягко, но крепко зафиксировала его худые бёдра руками, жадно вонзаясь в бледную плоть тощих ягодиц острыми ногтями. Под кожным покровом механически, ритмично перекатывались напряжённые мышцы. Но традиционный минет, на который, скорее всего, рассчитывал теряющий сознание Нишимура, был слишком тривиальным. Тем более, что он уже тонул в моей глотке несколько дней назад и не передал бы и сотой доли той ноющей, похабной нежности, что выжигала меня изнутри. Вместо того чтобы по обыкновению вобрать горячую плоть до гланд, я начала лениво, ужасно медленно мазать губами по фиолетовой головке, оставляя на ней влажные, долгие, тягучие поцелуи. Сука, нужно было накрасить губы ядовито-красной помадой, чтобы это клеймление было видно невооружённым взглядом.       Я с силой вжималась губами в гладкую, до опизденения мягкую плоть, оставляя липкие следы слюны и смачные, голодные поцелуи. На слизистой стороне губ собирались белёсые капли его горько-сладкой смазки, которую я тут же сглатывала, пропуская едкие выделения в свой блядский пищевод.       Острые колени Рики дрогнули, и он едва не потерял равновесие, начав крениться вперёд. Мои ногти до ослепительной боли впились в мясо сильнее, заставляя его обратно впечататься костлявой, потной спиной в кафель, покрытый мутными разводами от его тела. Глухой удар головы о керамику сопроводился немым, еле слышным скулежом. Мокрая футболка, стянувшая его плечи так, что торчащие лопатки касались друг друга сзади, шлёпалась о твёрдую поверхность, разбрызгивая капли во все стороны.       Оставив последний, самый влажный и громкий поцелуй на багровом конце, я мазнула языком по уретре, исходящей обильной смазкой. Скрутив язык в трубочку, я попыталась проникнуть в маленькую, узкую щель, но тут же столкнулась с ебанутым сопротивлением. Она будто бы начала закрываться от инородного тела, а Нишимура громко хлестанул слабой ладонью по мокрой, мыльной стене, давая знать, что ему больно. Сука, но сам, несмотря на то, что брыкался как умалишённый, позволял мне делать даже такую первостатейную грязь, граничащую с препарацией живого тела.       И я видела, блять. Видела по его измождённой шкуре, что адский укол боли в самую чувствительную точку вывернул его наизнанку не только от зубодробительной муки. Обречённое тело этого выродка работало по каким-то своим, извращённым, психопатским законам: вместо того чтобы замертво опасть и приклеиться к ляжке, его разбухший, багровый член от языка в уретре и удушья налился ещё плотнее, чуть ли не до разрыва кожи. Костлявый таз рефлекторно, судорожно дёрнулся вперёд, глубже вжимаясь уретрой в мой скрученный язык. Сука, извращенец хренов. Какие там черти в башке совокупляются, что вынуждают его действовать вот так? Трахать свою уретру о мой язык. Что, блять, творится в этом поганом черепе?       Нишимура задыхался, пытаясь застонать. Безуспешно пробовал ухватиться за ускользающий кафель склизкими пальцами, оставляя на керамике размазанные отпечатки ладоней. Он был переполнен слепым, животным гневом, но какое-то блядское, грязное наваждение заставляло его продолжать, а дьявольщина внутри сжирала эту концентрированную боль, как деликатес высшей пробы.       Пользуясь его секундным ступором, я съехала лицом ещё ниже, ведя кончиком носа щекотливую дорожку от головки до яиц. Они тяжело висели между ног двумя красными, разгорячёнными кусками мяса. Я вжалась в них всей физиономией, проводя мокрым кончиком языка по шву, разделяющему чувствительную мошонку. Они были пиздец какие горячие, словно именно в них температура превышала все человеческие нормы. Посиневшая кожа пошла крупными мурашками, а тонкие, фиолетовые вены взбухли. Я хотела вгрызться в них зубами. Растерзать до крови и спермы. Но так издеваться над этим худосочным, дрожащим придурком я не могла. Хоть он и ловил первосортный кайф от этих мазохистских унижений.       Липким, слюнявым языком я начала основательно, размашисто вылизывать его яйца, щекоча влажную кожу горячим дыханием. Закостенелые колени уже начинали изнывать от тупой боли, причиняемой твёрдым полом, но сейчас мне было абсолютно поебать на собственный комфорт. Намного важнее было довести Нишимуру до точки невозврата. Вылизать, искусать и трахнуть его наконец.       От тактильного шока, смешанного с хлещущим душем сверху, его яйца боязливо сжались, подтягиваясь вверх, к самому основанию набрякшего члена. Я со всех сторон, как одержимая сука, облизывала, сосала и исступлённо целовала эту гладкую, мясную плоть, ртом собирая всю воду, которая херачила из лейки. Блять, мог бы уже давно дотянуться и закрыть блядский кран, чтобы ничего не мешало. Но его неугомонные руки сейчас были заняты судорожным хватанием за фантомную спасительную соломинку в плоской стене мыльными пальцами.       Оторвавшись от стянутого судорогой и возбуждением паха, я оставила на нём смачный, громкий поцелуй и медленно начала подниматься выше по липкому телу. Член, который во всю длину лежал на моей голове, пока лицо было занято нализыванием яиц до блеска, трамплином сорвался с волос и запружинил. Я приподнялась на корточки, поднимая красные, сбитые колени и подставляя ссадины под обжигающий душ.       Я застыла в этой пиздецки неудобной позе, и мои колени надрывно хрустнули. Скользкие пятки так и разъезжались по пузырящейся пене на поддоне, заставляя меня буквально балансировать. Капли густой, пахучей смазки из моего лона гулко хлюпали при любом движении, стекая по внутренней стороне бедра прямиком на пол. По спине бежал холодный пот от запредельного адреналина в крови. Пульс в башке херачил с колоссальной силой, выдавливая уродливые вены на висках под смуглую кожу. Но я, блять, ещё не закончила.       Длинными пальцами я взметнулась вверх, отдёргивая трясущуюся руку Нишимуры с облупленного кафеля, в который он вцепился, ища опору для своего пережатого, бренного тела. Его стопы с мыльным скрежетом полоснули по сколотым плиткам, колени обессиленно подогнулись, и торс Рики резко перекосило, заставляя член глухо ударить меня по шее. Я подняла глаза кверху. Блять, он держался на какой-то невиданной воле. Шея пошла крупными, уродливыми кровоподтёками прямо под ремнём. Ему придётся ходить с гадким, бордовым синяком во всю шею. Светить им перед всеми в универе. Видеть его каждый день в зеркале. Возможно, даже его мать увидит это. Эта случайная, молниеносная мысль заставила меня глухо заскулить, прижимая его блядскую мыльную ладонь, которую он тут же сжал в каменный кулак, к своим губам.       Развернув к себе податливую кисть тыльной стороной, я с психопатичной нежностью припала к ней раскрытым ртом. Жёсткий, жаждущий язык начал жадно, с животным трепетом вылизывать покрасневшие костяшки его сжатого кулака, с упоением целуя каждую, сука, выступающую косточку и щекоча разогретую кожу опаляющим дыханием. Не отрываясь, я поползла языком выше с закрытыми глазами, прокладывая влажную, липкую дорожку по рельефному рисунку зеленоватых вен. Я всем естеством чувствовала, как застойная, лишённая кислорода кровь ошалело циркулирует по надутым жилам, отбивая пульс прямо в мой рот. Перехватив его руку, я наткнулась на центральную вену, идущую от тонкого запястья к локтю по внутренней стороне предплечья. Она вспучилась с такой жестокой натугой, что кожа буквально истончилась, став прозрачной плёнкой.       Я смачно прошлась по выпуклому зелёному жгуту всей шириной языка, губами чувствуя предсмертную вибрацию его истошно бьющегося сердца. Кровь переливалась внутри, и я будто слышала этот утробный шум. А что будет, если перегрызть его вену? Он сдохнет? Или словит бледного? Истечёт кровью? Блять. Любопытство взяло верх — и вот, мои жёсткие, пытливые зубы уже смыкаются над набрякшей полосой, вонзая в неё острые клыки.       Зубы с влажным хрустом пробили тонкую фарфоровую плёнку прямо над сизым сосудом. Язык тут же обожгло железным привкусом его густой, венозной крови. Она слабо сочилась из четырёх небольших, аккуратных проколов от моих клыков. Я засосала этот участок кожи до вакуума, вытягивая алую жидкость и не давая проточной воде смыть хоть капельку горячей крови. Ослабленное тело Нишимуры лихорадочно забилось, а из сдавленной глотки вырвался утробный, гортанный, пиздецки влажный звук, похожий на рёв дикого зверя. Его пальцы судорожно сжимались в кулак, разгоняя застойную кровь и выбрасывая ещё больше отдающей металлом жидкости в мою голодную пасть. Блять, он прям кайфует от того, что происходит. Любой другой уже давно бы послал меня нахер и ушёл. А этот продолжает стоять здесь, балансируя на грани жизни и смерти, пока я измываюсь над его порочным, тощим телом.       Вдоволь насытившись его тёмной, горькой кровью, я отстранилась от повреждённой вены с чавкающим звуком, оставляя вокруг укуса влажный ободок из своих слюней. Увидев четыре небольших прокола от зубов, под которыми уже начал наливаться красноватый синяк, я почувствовала, как меня будто высоковольтным разрядом прошибло. Я изуродовала его бледную, чистую кожу окончательно. Искусала, опорочила и оставила на ней следы своих зубов. Половые губы налились кровью до ноющей боли в эту же секунду. Меня до одури заводил тот факт, что этот урод будет ходить со ссадинами после меня. А его помешанная, сдуревшая суть и вовсе не против.       Я лизнула место укуса, собирая капли лимфы языком, чтобы облегчить задроту приступ ноющей боли. Переплетая наши пальцы друг с другом, чтобы было удобнее удерживать его на месте, я начала бережно зализывать проколы, согревая повреждённую кожу горячим дыханием. У Нишимуры, мне кажется, внутри лютует ломаный диссонанс от моих жестоких пыток и извращённой заботы после них. Но он лишь хрипит, вдавливая кадык в кожаный жгут на шее, и цепляется вялыми, размоченными пальцами за мою кисть, пока я, как псина, лечу его собственным языком.       Оставив на предплечье невесомый поцелуй, я, не отпуская пальцев его руки, начала нарочито медленно подниматься с карачек. Колени больно хрустнули, выпрямляясь, а торс начал скользить вверх, вплотную прижимаясь к его бьющему жаром телу под потоками воды. Холодный пирсинг в моём пупке издевательски заскользил по натянутой, мокрой коже его пресса, чертя невидимую линию по бледной коже. Нишимура сильно сжимал мои пальцы своими, до суставного хруста, поднимая наши сплетённые руки вместе со мной. Он крупно, нервно вздрогнул, когда его чувствительной кожи коснулись мои вставшие, твёрдые, больно изнывающие соски, царапая его торс и где-то шероховато зацепляясь за мокрую, наэлектризованную плоть.       Горячие, пульсирующие губы двигались выше, поцелуями прокладывая дорогу к его костлявой, работающей на износ грудине. Я поднялась почти во весь рост. Наши сплетённые пальцы были на уровне его плеча. Моя рука неестественно натянулась, а тело выгнулось на один бок. Настолько я, сука, не хотела расцеплять этот замок. Лбом я вжалась в острую, прорывающую кожу ключицу, а влажный рот намертво сомкнулся на коричневом соске Нишимуры. Твёрдая горошина тут же упёрлась мне в язык. И я, не нежничая, вцепилась в толстую кожу зубами, перетирая маленькую пипку между передних резцов. Сдавленное, надломленное клокотанье в глотке Нишимуры в ту же секунду оглушило меня, раздавшись слишком близко к моему уху. Я словно в крытом куполе оказалась. Продолжая остервенело вонзаться зубами в чувствительный бугорок, я сменила гнев на милость. Начала вылизывать всей подошвой языка сжавшийся от моего сучьего напора сосок, иногда прикусывая.       Налитый свинцом член Нишимуры, который, сука, даже не думал падать, упирался в мой пупок, дёргая вдетую звёздочку головкой. Рики вжимался в меня настолько сильно и отчаянно, что я думала, его раскалённый стояк реально проткнёт меня насквозь. Губы продолжили изощрённые пытки его сосков, влажными, сочными поцелуями передвигаясь на другую сторону груди. Мокрые волосы прилипали к липкой коже его тела, распадаясь витиеватыми узорами. Я всем своим испорченным нутром чувствовала, как даже в его тонких костях пышет нечеловеческое пламя, выжигающее всё живое изнутри. Свободной рукой я всё-таки спустилась вниз, обхватывая тяжёлый, разбухший член пальцами, чтобы хоть как-то облегчить участь этого поехавшего придурка.       Большой палец собрал густую каплю смазки с головки, размазывая солёную жидкость по всей набрякшей длине, пока мои губы исступлённо продолжали терзать левый сосок Нишимуры. Языком я собирала крупные, росистые капли воды, чувствовала твёрдую, сморщенную текстуру его плоти и вонзалась в неё зубами с сумасшедшей силой. Горячее, прерывистое дыхание Рики опаляло мою сырую макушку, посылая жёсткие, колючие мурашки по позвоночнику. Свежая татуировка на заднице тупо отозвалась одним пульсирующим ударом, заставляющим меня до скрежета сжать челюсти на маленькой коричневой горошине. Клитор зашёлся пульсацией с такой блядской силой, какой обычно меня кроет во время оргазма. Сука, а я ещё не выебала это полуживое существо. Нужно быстрее это исправлять.       Рики выгибал спину навстречу мне, продавливая корсет рёбер наружу. Его худые, почти бессильные ноги нещадно скользили, стараясь удержаться мокрыми стопами на склизком полу. Другой рукой он нащупал мою спину и впился в смуглую, распаренную кожу подушечками пальцев, вкладывая все оставшиеся силы в этот блядский бунт. От неожиданности я взвизгнула прямо в его растёртый, набухший сосок, вжимаясь сильнее лбом в острую ключицу. В ответ я до влажного скрипа сжала его член в ладони, на что эта сволочь ранено зашипела, прикладываясь затылком к прохладному кафелю. Поганец мелкий.       Наигравшись с его сосками, я неохотно выпустила чувствительную горошину изо рта с тонкой, дрожащей нитью слюны. Облизнувшись, я подняла свой хитрый, порочный взгляд на Нишимуру, который запрокинул голову назад, не в силах даже смотреть своими слепыми, расфокусированными глазами с лопнувшими капиллярами. Он всё ещё намертво впечатывал ладонь в мой бок, а другой рукой с завидной хваткой сдавливал мои пальцы в переплетении со своими. Я выпустила член, слегка шлёпнув по натянутой плоти кончиками пальцев, отчего тот запрыгал, ударяя низ живота Рики и рикошетя в мой. Он глухо взвыл и опустил свой тёмный, налитый кровью и похотью взгляд на меня. Свободной рукой я скользнула вверх по его туловищу, с ходу хватая его за импровизированный кожаный ошейник, который последние несколько минут медленно высасывал жизнь из его тощего, порочного тела. — Ты точно уверен, что полностью здоров, Нишимура? Или твоя башка набекрень окончательно съехала? Тебя здесь душат насмерть, а твой хер стоит так, словно ты готов перетрахать весь этот поганый кампус. Какая занятная задротская патология, — прохрипела я, подавшись ближе к нему и буквально насаживаясь пупком на его сочащийся член. Рука на ремне резким движением дёрнула за него, глухо лязгнув длинными когтями по серебряной пряжке.       Его взгляд мгновенно вспыхнул чистой, концентрированной яростью и похотью. По тонкой спине пробежали иголки страха. Будто бы своей случайно выплюнутой шуткой я неосознанно ткнула раскалённым металлом в открытую кровоточащую рану, которую он ненадёжно спрятал под пластырь. Рики беззвучно разинул рот, но выдавить из себя ничего не смог. Вены на его лбу ходили ходуном, судорожно пытаясь протолкнуть сгустившуюся кровь. Левая рука, которая жадно хваталась за мой изгиб, согнулась в локте, сопровождаясь мокрым треском футболки, переброшенной за его голову. Он поднял её, насколько позволяло его положение, и, проскользив по моему смуглому телу, остановился у основания шеи. Пытался даже сжать ватные пальцы, но, сука, не мог. Только не тогда, когда у самого петля до хруста врезается в гортань.       Хватит. Ему действительно пора было дать глотнуть кислорода, иначе этот упырь подох бы прямо здесь, у моих ног, до того, как я успею насадиться на его стояк. Пришлось высвободить руку из его длинных, цепких пальцев, разбив тем самым мыльный, мокрый замок. Вена на прокушенной руке Нишимуры всё ещё сочилась кровью, но она уже начала запекаться, превращаясь в синяк с коркой. Я максимально прижалась к нему и наступила на его мокрые ступни, приподнимаясь на носочках. Схватившись пальцами обеих рук за ремень на шее, я ловко, с яростным металлическим скрежетом рванула застёжку на себя, ослабляя удавку сразу на несколько делений. Под чёрной кожей ремня расползлось мутное, красновато-синее пятно, огибающее всю его шею. Увидь его кто сейчас, сразу бы догадались, что задрота пытались убить самым изощрённым способом — удушением.       Стоило ремню пасть на мокрый пол с глухим металлическим лязгом, как Рики тут же судорожно, рвано глотнул воздуха поглубже. Его дыхание — громкое, паническое, ломаное — эхом отскакивало от пустых стен, оглушительным куполом сгущаясь надо мной. Он с мыльным скрипом выпустил мой бок из стального хвата и прислонил пальцы к горлу. Придурок сам не поверил, что смог снова задышать. Небось уже с жизнью успел попрощаться. Но я не настолько безжалостная, маньяческая сука. Не могу я убить то, что мне… дорого. Просвечивающая грудина вздымалась так, будто её насосом накачивали. Живот впал чуть ли не до позвоночника. Я с блядским упоением наблюдала, как Нишимура вновь возвращается к жизни. Как его лицо приобретает привычный цвет. Вены на лбу успокаиваются. Челюсть сводит животной судорогой. И как на фарфоровой, гладкой коже расплываются багровые синяки после меня.       Только Рики отдышался и пришёл в себя после удавки, как его буквально перекосило от бешеной ярости. Его красные глаза с огромным зрачком устремились на меня исподлобья, заставляя попятиться. Рики медленно вышагнул из мокрых, почерневших джинсов, которые скомкались гармошкой на его щиколотках. И, не успела я скользнуть мокрыми пятками с места, как этот урод, набравшись сил и не обращая внимания на футболку, сковавшую его сзади, подхватил меня за бёдра. Усадил задницей на свои искусанные предплечья и со всего размаху впечатал в соседнюю стенку. Башка глухо ударилась о кафель, отчего я поморщилась и шикнула сквозь зубы. Нишимура навалился на меня всем своим весом, впечатывая кости в мою грудь.       Моё тело с глухим, костяным звуком врезалось прямо в пластмассовую полку для шампуней и прочей утвари. Позвоночник пронзило острой болью, которая горячим, пиздецки быстрым потоком разлилась по жилам. Бутылки с грохотом посыпались на пол, разлетаясь по углам душевому отсеку. Ягодицы с мокрым шлепком ударились о кафель. Сука, прямо свежей татуировкой. От раздирающей боли у меня чуть искры из глаз не посыпались. Но я даже двинуться не могла. Рики намертво заблокировал меня. Его свистящее, сиплое дыхание мокрым жаром оседало на моих ключицах и груди. Горошины торчащих сосков тесно тёрлись о его грудь, заставляя меня чуть ли не подпрыгивать от этого сумасшедшего трения. Щиколотки впились в его тощие, впалые ягодицы. Я старалась удержаться пальцами ног, но они то и дело соскальзывали с его мыльной кожи. Его жёсткий, пульсирующий член был в шаге от того, чтобы наконец войти в моё исходящее смазкой нутро. И если этот мудак не сделает этого сейчас, то плохо будет нам обоим.       Нишимура, ещё хрипящий и жадно хватающий кислород, с животным рвением впился в мои распухшие губы своими, похолодевшими и синими. Его напряжённые пальцы въедались в мясо на бёдрах, удерживая меня на весу. Это было пиздецки голодно и маниакально. Он с ходу затолкал свой горячий, склизкий язык чуть ли не до глотки. Повернул мою голову вбок, вжимая меня в розовую, облупленную плитку до хруста в шее. Мои крупно дрожащие пальцы заскребли ногтями по его спине, натыкаясь на отвратную, липкую ткань футболки, и проскользили выше. Нащупав жёсткие, мокрые волосы Нишимуры, я остервенело вцепилась в них, оттягивая назад чёрные пряди. Другой рукой я осторожно смахнула с его горячего лба мокрую чёлку, которая щекотала моё лицо и лезла в глаза. Зачесав его волосы назад, я ещё сильнее впилась в них, как за последний оплот реальности.       Наши языки скручивались вместе с громкими, чавкающими звуками. Раскалённые, искусанные губы влажно бились друг о друга. Пирсинг Нишимуры проходился по моим зубам с внутренней стороны, издавая мерзкий скрежет, который словно пронзал токовым разрядом. Носы касались друг друга, а слюни стекали по подбородкам, перемешиваясь в одну сплошную мутную жижу. Горечь его слюны раздавалась даже в моём горле, когда я судорожно сглатывала её. Нишимура запихивал свой тяжёлый, шершавый язык глубоко, вылизывая мой рот изнутри и царапая слизистую холодом металла. Он обхватывал мою напряжённую мышцу губами и нагло сосал. Слизывал стекающую слюну с моего подбородка.       Я отвечала ему той же дикой взаимностью. Исступлённо кусала его пухлые губы, пуская кровь. Щекотала кончиком шарик пирсинга, который двигался вверх-вниз на штанге. Вылизывала его рыхлое от курения нёбо, чувствуя эту мерзостную горечь. Мы с громким, грязным причмокиванием смаковали языки друг друга, сплетая их в один живой, напряжённый узел. Я буквально давилась от его сучьего, мстительного напора. Рики будто хотел удавить меня таким способом. Но, сука, в то же время этот психопат с какой-то вымученной, задавленной нежностью тёрся кончиком носа о мой собственный прямо в тот момент, когда вылизывал уздечку моего языка.       Рики резко, нехотя отпрянул от моих губ. Между нами натянулся толстый жгут слюны, который Нишимура тут же всосал в себя, напоследок опалив меня своим лихорадочным дыханием. Одной рукой опустившись от мягкой ягодицы, он резко вскинул ею вверх. Некогда слабые, обмякшие пальцы угрожающе сомкнулись на моей шее, прямо над ключичной впадиной. Но он их не сжал. Рука еле поднимались из-за отсыревшего, натянутого за спиной хлопка. Его бледное, осунувшееся лицо перекосило в животном оскале. — Тварь сумасшедшая. Думала, сдохну? — хрипло сорвалось с его мертвецких губ и тут же утонуло в истошно барабанящей по кафелю воде.       Бордовый след от ремня на его шее становился всё темнее, грозя превратиться в реальную кровавую гематому. Кадык судорожно дёрнулся, когда Нишимура сухо сглотнул. Пальцы поднялись выше по моей шее, чуть ли не обхватывая её полностью. Схватившись за горло покрепче, он грубым движением оторвал мою голову от кафеля, а затем так же толкнул её обратно, больно ударяя меня затылком. Мразь мстительная. — Если бы хотела тебя угробить — ты бы уже давно валялся тут бездыханным телом, Нишимура, — просипела я, смело вглядываясь в его бесноватые, чернушные глаза.       Сука, я видела в них своё отражение, как в зеркале. Они блестели как бусины. Жуть какая. Он реально не человек. Инкуб хренов. Мои пальцы, которые било дрожью, продолжали зарываться в его густые, чёрные волосы. Я подушечками ощущала, какая нездоровая пульсация херачит в луковицах. У него сердцебиение будто перешагнуло отметку за двести. Может, это адреналин, состояние аффекта или наркотическая ломка. Но, блять, это действительно что-то неадекватное. Его член ни на миллиметр не опустился. Такое ощущение, что только сильнее наливался от бешеного давления. — Сучка конченая. Я бы тебя и в аду достал, — утробно прошептал Рики, позволяя пальцам безвольно соскользнуть с моей шеи. Не сказать, что я испугалась, но, сука, чувствуя, какой у него запредельный пульс, я бы не хотела играть со смертью. Только не со своей.       Его искусанные, потрескавшиеся губы вновь приблизились к моему лицу, мокро впечатываясь в правую скулу. Это пугало ещё больше, чем его сексуальная агрессия. Непонятно откуда взявшаяся нежность реально вводила меня в первобытный ступор. Губы Нишимуры продолжили с маниакальной, пугающей лаской целовать мои щёки, нос и глаза. Слюнявые, липкие следы на загорелой коже холодило хлорированным воздухом душевой. Пока его влажный рот был занят пожиранием моего лица, Нишимура спустил меня на пол, поднимая мою левую ногу вверх и перекидывая её через свой локоть. Мои ватные, затёкшие руки без особого сопротивления выпустили его мокрые волосы из стального хвата.       Оставив влажный, горячий поцелуй в уголке моего рта, он ненадолго отстранился. Другой рукой Рики обхватил свой тугой, натянутый член и направил его к моему раскрытому лону, собирая прозрачную смазку головкой. Нишимура не стал входить сразу. Сначала навалился на меня всем своим длинным, худым телом. Притёрся изнывающим пахом так тесно, что налитая головка влажным, склизким мазком прошлась от сочащейся дырки вверх по раздутым половым губам, и упёрлась в пульсирующий клитор.       Я опустила глаза вниз, чтобы не пропустить ни минуты того, что он делал. Мой пресс намертво скрутился внутрь от дикого, животного напора Нишимуры. Он придерживал багрово-фиолетовую головку члена большим и указательным пальцами, используя её как вибратор. Правда, без вибрации. Каждое мизерное круговое движение гладкой, вымокшей плоти по набухшему клитору отзывалось во мне высоковольтным разрядом, бьющим по вискам с нечеловеческой силой. Наши жидкости смешались в один едкий, феромоновый коктейль, которым несло за километр. Конец с громким чавканьем то и дело соскальзывал с наэлектризованного бугорка, проходясь по чувствительным изгибам малых губ и снова возвращаясь назад. Сука, теперь настала моя очередь вжиматься пятернёй в жёсткий, бездушный кафель, скользя подушечками по извести, пока Нишимура изощрённо дрочил своим членом мой возбуждённый клитор.       Я до хруста позвоночника выгибала спину, стараясь удержать равновесие на одной ноге, пока вторая была надёжно зажата локтем Нишимуры. Наращённые ногти с надрывным скрежетом скребли кафель, упираясь в заплесневелые швы между плитами. Я судорожно хватала воздух глоткой, хрипя на весь казённый душевой зал. И Рики видел, как меня корёжит от его медленной, издевательской препарации. Мы смотрели друг другу в глаза. Его — чёрные, с блядской чертовщиной внутри, и мои — полузакрытые, медленно, но верно закатывающиеся назад. Он втирался всё яростнее, напористее и наглее. Я думала, будто там от трения скоро искры полетят во все стороны.       В следующую секунду Рики с остервенением толкнул тощий таз вперёд, медленно, со скрипом входя в мою лоснящуюся, узкую дырку. Одним глубоким толчком он вошёл до упора. До самой матки. Без презерватива. Хотя сам ещё три дня назад плевался от одной мысли о том, чтобы трахать меня без резинки. Ехидно шутил, что меня только с двумя сношать безопасно. Вот сволочь лицемерная. Сейчас, как миленький, вбивал своё раскалённое, голое мясо внутрь, напрочь забыв о своей напускной чистоплотности. — А-ах, сука… — протяжный, жалобный стон сорвался с моих губ. Одной рукой я пыталась ухватиться за скользкую стенку, другой — до судорог в пальцах впивалась в напряжённое, острое плечо Нишимуры. Я припала лицом к его ключице, вжимаясь лбом в твёрдую, выпирающую кость.       Рики поддерживал мою ляжку рукой, сжимая её между предплечьем и локтевым сгибом. Другая рука судорожно схватилась за мои торчащие рёбра, чуть ли не поднимая меня от земли на адреналиновой ломке. Спустившись ниже по телу, он всё-таки подхватил и вторую ногу. Закинул её на костлявое бедро и навалился на меня всем весом, намертво вжимая в стену. Моё обмякшее тело сейчас было полностью в его власти, и если этот урод хоть на секунду ослабит хватку — я соскользну по мыльному кафелю и разобью башку. Отцепившись ногтями от стены, я сомкнула их на затылке Нишимуры, до побеления костяшек впиваясь в скальп.       Нишимура не торопился. Не херачил на скорость. Его тело, отравленное недавним кислородным голоданием, двигалось лениво, ломано, с тягучей монотонностью. Он на пару секунд замер внутри, вдавливая пунцовую головку в шейку матки, которая тут же спазматически сжалась. Давал моему лону растянуться и привыкнуть к его налитому, толстому стволу с очерченными венами. Я осязала каждый блядский миллиметр его анатомии: бугристые, жёсткие петли вен, похожие на натянутые под кожей зелёные провода. Розовые, мясистые внутренности, исходящие густой влагой, буквально впитывали этот рельеф. Я чувствовала, как рьяно, с бешеной скоростью переливается застоявшаяся, венозная кровь. Она глухо, тяжело лупила пульсом прямо в мои беззащитные, узкие стенки. От тиска моих сжимающихся мышц кровь внутри него разгонялась ещё судорожнее, доводя ткани до предела. От одной мысли, что мы сейчас сшиты в единый кусок кровоточащего мяса, моё лоно сжалось в мёртвую петлю, выдавливая наружу тягучую, белую каплю смазки, которая тут же стекла на налитые свинцом яйца. Мы — один организм. Общие жидкости. Общая температура. Общая кровь, циркулирующая по кругу.       Его ладонь сорвалась с моих рёбер и взмыла к моему лицу, жёстко отрывая его от кафеля. Пытливые пальцы вцепились во влажные, спутанные в узлы пряди. Он рванул их назад, заставляя меня прогнуть шею. Я утробно всхлипнула, поднимая на него затуманенный, расфокусированный взгляд с лопнувшими капиллярами. Позвоночник с хрустом вжимался в пластиковую подставку, торчащую из стены. Острый скол пластика планомерно разрезал кожу на спине, но я, сука, сглатывала эту боль. Душила на корню. Слизывала с истерзанных губ солёный пот вперемешку с каплями из душа и не издавала ни звука.       Нишимура начал двигаться. Издевательски медленно, вязко, с утробным сырым хлюпаньем. Член, густо измазанный моей влагой, с натяжением проникал внутрь. А затем Рики тягуче, миллиметр за миллиметром, вытягивал налитую, разбухшую плоть обратно, увлекая за собой вывернутые стенки. Сука, это было почти физически больно — чувствовать, как раскалённый, бугристый ствол с глухим, чавкающим вакуумным звуком преодолевает сопротивление узкого, судорожно сжимающегося нутра. Пальцы ног до костного хруста впились в его сухие, впалые ягодицы, пока он медленно, испытующе, словно тупым ножом, пластал меня изнутри.       Пах буквально распирало, кости таза трещали от этого раздирающего изнутри объёма, когда он вбивался во всю длину, тупо ударяясь в шейку матки. Адреналиновый шторм, бьющий по вискам, глушил слух и выжигал глаза белой пеленой. На сетчатке оставались только дикие, осатанелые зрачки Нишимуры — огромные, чёрные, бездонные. В казённой душевой стоял плотный, оглушающий звук хлюпающих, болезненно соединяющихся тел вместе с глухими ударами костей друг о друга. Этот монотонный, сочный стук смешивался с агрессивной долбёжкой острых, горячих игл воды, которые с силой лупили в его костлявую, бледную спину.       Мои пальцы соскользнули с плеч и поползли по торчащему, острому позвоночнику. Протиснувшись под мокрый жгут ткани, сковывающий его плечевой пояс, я с ходу рванула ногтями околевшую от сырого хлопка кожу. Рики даже не дрогнул. Он продолжал толкаться внутрь — так же медленно, плотно и до одури глубоко. Он двигал тазом с какой-то изнуряющей, садистской размеренностью, вытрясая из меня остатки воздуха. Нишимура будто намеренно превращал этот трах в животную пытку для нас обоих.       Наши мокрые лобки тёрлись друг о друга с влажным хлюпаньем, размазывая мерзкий, солёный коктейль из пота, смазки и хлорированной воды. Тяжёлые, синюшные от прилива крови яйца с глухим, монотонным стуком шлёпали по отёкшим, пухлым половым губам. При каждом его выходе между нашими телами натягивались толстые, вязкие канаты мутной слизи. Протянувшись от моего раскрытого лона к его мошонке, они становились всё гуще с каждым новым толчком. Натягивались до влажной упругости и лопались с тихим чавканьем, оставляя на бёдрах липкие, остывающие следы.       Я с ебанутым усилием оторвала голову от его тонкой ключицы и вжала затылком его ладонь в охлаждающий, запотевший кафель. Мягкость его кисти не позволяла мне долбиться башкой о твёрдую поверхность. Он с остервенением хватался за раскалённый скальп. Как тогда, в библиотеке. Когда хотел насадить моё горло на член ещё глубже. Чуть ли не до кишок. Нишимура, завидев мой обмякший, полумёртвый вид, вжался своим мокрым лбом в мой. Его пульсирующая вена тут же ударила меня со всего маху, подстраивая мой пульс под себя. Вокруг нас звучала целая какофония грязных, оглушающих звуков. Но мой слух зацепился за совершенно новый, который раньше тонул в толще воды. Утробный, непристойный, липко чавкающий. Он добивал меня окончательно, выжигая остатки здравого рассудка.       При каждом медленном, глубоком толчке моё лоно захлёбывалось смазкой, издавая сочные, хлюпающие звуки, которые грязным эхом рикошетили от мокрых стен пустынной душевой. Нишимура вбивался внутрь, и моя киска жадно, со свистом засасывала разрежённый воздух, чтобы в следующую секунду с удушающим, влажным скрежетом вытолкнуть его натянутый стояк наружу вместе со струйками природной влаги.       Этот блядский аккомпанемент нашего животного соития ласкал слух сильнее любого грязного шёпота. Я ловила дикий, маньяческий кайф от того, как моё блядское тело звучит под его весом. С каждым новым движением это трение мяса о мясо становилось всё гуще, бесстыднее и громче. Пальцы на затылке Нишимуры судорожно тряслись, хватаясь за волосы как за спасательный круг. Наши губы сомкнулись, но мы, сука, не смели целоваться. Лишь выдыхали душный воздух друг другу в рот, не пропуская и капельки свежего кислорода между нами. Жилистые пальцы резко слетели с моих волос, заставляя меня неожиданно удариться башкой о мокрую керамику. Сука, глаза предательски закатились.       И тут раз. Резкая вспышка. Хлёсткий, оглушительный удар ладонью по щеке, который выбил из сдавленных лёгких последний воздух. Голова, как ватная марионетка, метнулась обратно, мгновенно возвращая судорожное сознание. Смуглую кожу моментально обожгло саднящим пожаром, в ушах гулко зазвенело, заглушая все остальные звуки. На чистом рефлексе я с мясом отцепилась от его спины и прислонила мокрую ладонь к ошпаренной, пульсирующей щеке, которая тут же налилась горячей кровью. Острая, кратковременная боль ударила в виски тяжёлым обухом. Из губы хлынула алая струйка крови, которая быстрой каплей стекла по подбородку.       Сволочь. Просто грёбаная, недотраханная сволочь. В его диких глазах тут же блеснуло животное, щенячье раскаяние. Но, блять, этот удар, эта пощёчина обожгла пах с новой силой, вытесняя панический ужас волной первосортного кайфа. Сердце сделало бешеный, рваный кульбит и ухнуло куда-то в пятки. Покалывание в налитых сосках отдавалось во всю грудную клетку. Я до одури хотела чувствовать на себе его опасную, неконтролируемую ярость. Нишимура, даже не думая останавливаться, продолжал всё так же изнуряюще медленно, глубоко, чуть ли не до желудка, входить в меня, вытрясая из стенок последние капли влаги.       Его лицо, которое было в миллиметре от меня, обрело до опизденения жалостливый вид. Но глаза, бездонно чёрные, продолжали искрить блядской дьявольщиной. Его истерзанные, пухлые губы макнулись в кровь, сочащуюся из моей ушибленной нижней губы. Язык с холодным металлом пирсинга нагло, по-хозяйски слизал жидкость с привкусом железа. Меня обдало новой волной животного жара. Лоно крепко сжалось вокруг члена, а соски скребли натянутую, бледную кожу его груди. Он высасывал мою кровь. Точно так же, как это делала я несколько минут назад с его прокушенной веной. Тёплый язык издевательски нежно проходился по небольшой ране, вылакивая обжигающую, едкую жидкость.       Измазав нас обоих в моей крови, Рики упрямо, по-собачьи ткнулся носом под мою ладонь, с чуждой ему осторожностью выталкивая руку с лица. Пятерня, которой он хлестнул меня наотмашь, съехала с моего плеча вниз, до белых кругов впиваясь в талию. Он прижал меня к стене ещё плотнее, пока торчащие позвонки продолжали больно елозить по острому краю мыльницы, прибитой к кафелю. Его губы, вымазанные моей кровью, опустились к горячему ушибу на щеке. Шершавый, мокрый язык мазнул по багровой отметине, заставляя спину покрыться колючими мурашками от прикосновения холодной штанги его пирсинга к пылающей коже. Нишимура начал жадно, клинически нежно зализывать причинённую им же самим рану. Собирал капли холодного пота и ржавой воды. Я закрыла глаза, глухо ударившись затылком о замшелый кафель сзади. Вылизав мою саднящую щёку долгими, широкими мазками, он припал к этому горящему следу с поцелуями. Нежный, затяжной, почти нуждающийся поцелуй, пахнущий солью и железом.       Икры, которые железным хватом сомкнулись на его бёдрах, свело непроизвольной судорогой от его сдавленной, незваной уязвимости. Его костлявый таз продолжал двигаться навстречу моей мокрой, вывернутой наружу плоти, планомерно растягивая стенки налитым членом. Его губы маниакально, влажно, с этим ласковым причмокиванием кружили над моей раскрасневшейся от удара кожей. — Сука… Как же я люблю тебя, — выплюнул он прямо в мою пульсирующую, отёкшую щёку, пока губы продолжали оставлять влажные отметины с оттенком крови. Его голос звучал непривычно. Надломлено, тихо и пиздецки уязвимо. Небывалое отчаяние смешивалось с не пробивной злостью и кумарной яростью. — Люблю, блять, понимаешь? Если ещё раз отключишься — я тебя собственными руками тут же утоплю. Поняла меня? Терпи, — рычал он сквозь зубы, опаляя мою кожу своим загнанным, растормошённым дыханием.       В моём затухающем разуме это признание, зажатое между матом и обещанием утопить, сдетонировало диким, режущим диссонансом. Какая, блять, любовь? О чём этот пришибленный вообще говорит? Моя рука когтями вцепилась в его согнутую шею, пока он губами спешно, отчаянно метался над разбитой щекой. Я безжалостно, со всей силы, что была в угасающем, летящем к разрядке теле, вонзила ногти в торчащий шейный позвонок. Кость от моего напора судорожно перекатилась под кожей, а Нишимура болезненно выдохнул. Горячая струя воздуха из его рта обожгла ушибленное место, бьющее лихорадочным, рваным пульсом.       Мазнув последний раз по моей щеке влажным ртом, Нишимура поднял голову. Устремил свои ядовитые, чернушные глаза прямо мне в зрачки. Сука, это ебучее щенячье выражение лица вперемешку с нечеловеческим, потусторонним взглядом пустило по спине колючие мурашки от первобытного страха и запредельного, выбивающего все стопоры кайфа. Я крупно вздрогнула всем телом, сильнее насаживаясь на его тугой, тяжёлый член.       Глухо, под толстой, непробиваемой коркой цинизма, вспыхнула искра — тягучая, горькая, непроглядная. Я сломала его. Нащупала блядское одиночество. Это изношенное, худосочное, черноглазое подобие человека с бордовым следом от удавки на шее, с прокушенной веной и бочиной выворачивалось наизнанку от бессилия и кумарного аффекта. Хрипело о любви.       Не успела я открыть пересохший рот, чтобы выплюнуть очередную порцию яда прямо ему в лицо, как из левой ноздри Нишимуры хлынула струя густой, горячей, почти чёрной крови. От этого бешеного перегруза даже его капилляры позорно сдались. Его лоб был прижат тесно к моему, зрение расфокусировалось, но я отчётливо видела, как кровавая капля гроздью нависает на галочке верхней губы. Запах железа мгновенно заполнил тесный зазор между нашими лицами. Рики будто не заметил, что из носа херачит кровь — даже не дёрнулся, не поморщился. А меня накрыло новой, припадочной вспышкой извращённого удовольствия. Мне достаточно было просто достать язык изо рта, чтобы слизать эту ебучую каплю. И я это сделала. Толкнула язык наружу и всей подошвой прошлась по его сомкнутым, пухлым губам. Собрала на рецепторы густую, свежую струю и звучно проглотила вместе со слюной. Мой язык планомерно пластал по розовым, упругим валикам до тех пор, пока кровотечение не сбавило обороты. Вкус железа, соли и хлорки заполнил пасть.       Мы как два ёбаных психопата. Пускаем друг другу кровь, бьём и душим. А затем, в припадочном, жутком треморе со звериной лаской зализываем нанесённые друг другу раны. Сука, это пугает до жопы. Но и одновременно пиздецки тянет, как мотылька на огонь. На верную, неминуемую смерть. — Ты нихуя не знаешь о любви, Рики… Мы трахаемся, как умалишённые в угаре, о какой любви ты, сука, смеешь говорить? — ядовито прошептала я ему в губы, которые несколько секунд назад лихорадочно вылизывала.       Его пальцы сильнее вдавились в мою талию, чуть ли не протыкая меня насквозь. Подвздошные кости до хруста продавили смуглую кожу, когда я попыталась сделать рваный вдох. Кровь из его носа продолжала сочиться, но уже лениво — светло-красные капли медленно выкатывались из ноздри, срываясь на подбородок и оставляя за собой бледный, запёкшийся след. На секунду член во мне остановил свои размеренные, пронизывающие толчки. Нишимура оцепенел. Похоже, мои слова полоснули его прямо наотмашь. Загнанное дыхание, которые он выдыхал в мой приоткрытый рот, оборвалось. Но в ту же секунду этот раскумаренный, изголодавшийся зверь мазнул носом по моей щеке, размазывая по ушибленной коже свою блядскую венозную жидкость. Я рвано выдохнула, мёртвой хваткой вцепляясь в его плечи. — Раз говорю — значит так и есть, блять. Думаешь, я бы позволил кому-то ещё измываться надо мной до полусмерти? Грызть? Пускать кровь? Да, я подохнуть готов от твоих грязных рук, — хрипло, со злобным судорожным скрежетом челюсти выплюнул Нишимура мне в лицо.       Кончик его носа продолжал пугающе ласково касаться моего лица. Сука. В таком состоянии я боялась его ещё больше, чем когда он просто плевался в мою сторону. В глубине своей жалкой душонки я надеялась, что всё, что он говорит — жёсткое состояние аффекта.       Сердце пережало такой дикой, неожиданной судорогой, что я думала ещё чуть-чуть — и рухну замертво. Копчик предательски сжался. Заполненное до отказа нутро испустило щедрую порцию смазки прямо на пульсирующий ствол, испещрённый вздутыми венами. Больно изнывающие, твёрдые соски будто вдавились обратно от напора его поджарого тела. Это какая-то пытка. Изощрённая, пугающая, до стылой крови нежная пытка.       Распирающий меня изнутри стояк вновь задвигался. Таз Нишимуры застучал навстречу мне с новой, восполнившейся силой. Медленные, тягучие толчки закончились. Рики окончательно сорвало с петель — видимо, хотел компенсировать прорвавшуюся, как гнойник, ласку и уязвимость грубым, карающим трахом. Он резко, почти до конца вытянул плоть из меня, заставляя растянутые стенки сиротливо сжаться с громким, чавкающим звуком. А затем, без предупреждения, с диким, оглушительным хлюпаньем вбился обратно — так глубоко, что кости моего таза с хрустом встретились с его напряжёнными, жёсткими бёдрами.       Рики начал трахать меня. Быстро, грязно, с громкими шлепками кожи о кожу. Брызги воды с наших тел беспощадно разлетались по сторонам, оседая росистыми каплями на запотевшем кафеле. Мои ноги, которые держались за его тощие ягодицы пальцами, свело неистовым, больным спазмом, и они вяло соскользнули вниз, на что Нишимура тут же среагировал.       Жёсткие, жилистые пальцы схватили меня под колени, не давая безвольно сползти на холодный пол. Его короткие ногти до костей вжимались в моё мясо, с силой удерживая обмякший вес. От резких толчков, я начала подпрыгивать, терзая затёкшую спину этой ебучей мыльницей. Нишимура словно намертво врос в скользкую плитку ногами — даже ни разу не соскользнул. Его лицо опустилось ниже. Шершавые, мокрые поцелуи рассеивались на чувствительной коже за моим ухом, обжигая её лихорадочным дыханием. Отцепившись одной ладонью от плеча, я взмыла ею вверх, упираясь в стену над головой. Неестественно вывернутый сустав жёстко хрустнул, ногти с мерзким скрежетом заскоблили по керамике в поисках точки опоры. Я запрокинула голову назад, со всего маху ударяясь теменем о стену.       Осоловелые, закатанные глаза разлепились. Взгляд скользнул за костлявую спину Нишимуры, который не глядя крыл горячими, липкими поцелуями изгиб моей шеи. Блять, какой пиздец там был внизу. Мокрые джинсы Рики валялись лепёшкой посреди душевого загона — в тяжёлом, стоящем колом дениме застревали чужие волосы, склизкая пена и прочая дрянь. Рядом чёрной змеёй скрутился кожаный ремень, от которого он чуть не подох. Серебряная пряжка блекло сияла под люминесцентным, тусклым светом гудящей лампы. Шампунь и гель разлетелись по разным углам душевой. Ещё дальше — блядские кеды Нишимуры, валялись прямо у входа, как бесхозные. Неподалёку стёклами кверху блеснули его поганые очки. Сука, как они ещё оставались целы?       Острый, пиздецки внезапный укол его сомкнувшихся зубов на моей плоти заставил меня истошно пискнуть. Перед зрачками вновь всё поплыло. Резцы впились прямо в неглубокую ложбинку между ключицей и шеей. Режущая боль тут же растеклась по оголённым нервам, выжигающим разрядом, бьющим прямо в пах, где клитор непрерывно, с мясом тёрся о жёсткую тазовую кость Нишимуры. Меня, блять, прошибло так забористо, что один из ногтей, которыми я старалась удержаться за ржавый, цементный шов между плитами, со щелчком отлетел с пальца. Другая рука чуть ли не до сердца впилась в торчащие со спины рёбра Рики, раздирая к чертям скомканную на плечах ткань футболки. — А-а-аххх… Рики, блять… — надломлено, претерпевая боль от укуса и сломанного ногтя, проскулила я. Нишимура с надрывом отстранился от мокрого слепка своих зубов на горячей коже и устремил свой захлёбывающийся чернотой взгляд на меня.       Его толчки стали ещё разъярённее, наглее и глубже. Усеянное паром пространство наполнилось липким, чавкающим грохотом тела о тело. Каждое натужное, бешеное вколачивание отдавалось жаром в наглухо стянутом узле лобка. Кажется, невооружённым взглядом было видно, как головка продавливается сквозь толщу защитного маточного жира и кожи внизу моего подтянутого живота. Сочные, животные скрежеты, стуки и пыхтения раскатистым эхом рикошетили от сдавливающих нас стен. Шлепки яиц о вымазанную в смазке уздечку моей задницы оглушающим куполом сомкнулись над моей ватной башкой.       Взгляд Нишимуры, которым он будто смотрел сквозь меня, окончательно остекленел. Белка в его глазах больше не существовало. Только немая, звенящая глушь с чертями. Он будто впал в глубокий, кумарный транс прямо на ходу. Выглядело это пиздец как жутко. Нишимура вбивается в меня, держит за колени, но я не знаю здесь ли он. Со мной ли он вообще. — Люблю тебя. Люблю… Люблю, люблю, люблю… — монотонный, зацикленный шёпот жалобным голосом сдавил мои уши в тиски.       Он психопатически повторял это как мантру. Сам задыхался, скручивал живот внутрь, но продолжал вдалбливаться до кишок. От этого безумного, механического лепета меня пробрал леденящий ужас. По расцарапанному позвоночнику крупным бисером поползли мурашки. Этим упырём словно бесы овладели.       Этот безумный шёпот в адреналиновом бреду глубже вбивался в мой мозг при каждом новом, голодном, отчаянном толчке внутрь меня. Рики не замедлялся. Его таз молотил с какой-то механической, садистской скоростью, жёсткими ударами выбивая из лёгких остатки кислорода. Я не дышала. Просто сдавленно охала при каждом резком проникновении члена до упора. Трение внутри становилось раскалённым, сухим, на грани с разрывом тканей. Я думала, моё нутро вспыхнет изнутри адским пламенем. Нас обоих несло к ебанутейшему оргазму. Жёсткая ломка, перешедшая в состояние аффекта, закладывала уши и выжигала остатки окружающего пространства белой рябью. Все тормоза давно оставлены позади.       На пике наши тела окончательно потеряли привычную человеческую оболочку, спаиваясь в одну сплошную, хлюпающую мясорубку. Разбухшие стенки лона, обожжённые запредельным трением, горели так, будто внутрь выверенно заливали расплавленный свинец. Нишимуру накрыло с головой. Его худое, ослабшее тело свело финальной, дикой судорогой. Кости его бёдер намертво впечатались в мой таз, соединяя наши пульсирующие лобки в одно целое. Он замер внутри, не шевелясь, и закрыл глаза. Густые чёрные ресницы затрепетали от оргазменной конвульсии. Белки дергано проглядывались сквозь приоткрытые веки.       Из его сдавленной глотки прорвался глухой, надрывный всхлип, напоминающий чем-то детский плач и срывающийся в утробное, животное рычание. Его набрякшая, вздутая плоть начала выстреливать внутрь меня первыми порциями горячей спермы. Нутро тут же обожгло. Я рвано, загнанно задышала, чувствуя, как матку заволакивает раскалёнными потоками густого семени. Член распирал меня изнутри, давя на мочевой пузырь. Я взвыла, до хруста прикусив нижнюю губу. Тягучие, тёплые струи заполняли шейку матки. Нишимура кончал долго, дергано и болезненно. Содрогался всем своим обмякшим телом, до ломаного скрежета вдавливая меня в стену. Поскуливал, как побитый волчонок. А после продолжал, как заведённый, шептать о любви прямо в мои мокрые губы.       Меня накрыло следом. Лоно в ответ на этот горячий внутренний душ взорвалось удушающим, ломающим кости спазмом. Стенки конвульсивно, мёртвой хваткой сомкнулись вокруг его дёргающегося в посторгазменном припадке члена, не позволяя ему выскользнуть. Всё внутри стянулось в тугую, раскалённую петлю, а из глубин лёгких вырвался протяжный, жалобный, побитый стон. Разрушительный оргазм вывернул мышцы наизнанку. Промежность затопило горячим, липким месивом, а внутренности продолжали ритмично сокращаться кольцом вокруг его ствола.       Мы оба выпотрошено хрипели, выдыхая разрежённый воздух в носы друг другу. Перед глазами разлилась белая, пугающая пелена. Из моего раздолбанного нутра лениво, со звуком лопнувшего воздушного пузыря вытекла густая капля ядерной смеси из спермы и смазки. Она стекла и глухо стукнулась о голую ступню Нишимуры, остатками повиснув на опустившихся яйцах.       Мало-мальски отдышавшись, Рики осторожно, с влажным, глухим щелчком выскользнул из меня наружу. Из моего развороченного, опустевшего лона вытекла небольшая капля густой, мутной спермы. Она вязко засочилась по моему задранному бедру и капнула на пол, тут же исчезая с потоком воды в канализации. Обмякший, но не опустившийся член Нишимуры брякнул по его ляжке, оставляя на коже липкий, склизкий след.       Его жилистые пальцы разжались, выпуская мои ватные колени, и он безвольно отпустил меня со своих рук. Ноги ужасно затекли, мышцы одеревенели, поэтому, почуяв под ногами твёрдую поверхность, я чуть с грохотом не завалилась на бок. Вцепившись в покусанное предплечье Нишимуры стальным хватом, я проскользила по мокрому кафелю на гудящих ногах и сползла спиной по стенке, приседая на корточки. Суставы ломило от костных колик. А Рики так и остался стоять во весь рост — мёртвым, выпотрошенным бревном. Я подняла уставший взгляд на него.       Он тяжёлыми, дрожащими руками стянул с плеч кусок мокрой футболки и отбросил его в сторону с противным шлепком. Едва переставляя ногами, он с усилием качнулся вперёд и просто облокотился лбом о холодную кафельную плитку, намертво закрыв глаза и зависая в этом посторгазменном ступоре. Торчащие лопатки ходили ходуном при каждом его судорожном вдохе, подставляясь под напор горячей воды из лейки. Руки бессильно обвисли вдоль туловища плетьми. Но член продолжал дёргаться так, будто всё ещё находится внутри меня. Сам Нишимура был донельзя вымотан и измождён от пережитого. Нас обоих колошматило крупной дрожью — от изнеможения и остывающего адреналина. Оставаться в этом месиве из пота, чужих волос и эпителия было тошнотворно.       Не говоря ни слова, я молча поднялась на парализованные ноги. Конечности всё ещё не слушались, но я старалась пересилить эту сковавшую тело слабость. Я наклонилась к упавшему флакону с гелем. Пальцы било крупной дрожью, из вырванного с мясом ногтя сочилась сукровица, стягивая всё запястье болью. Выдавив на ладонь щедрую порцию скользкой химозной жижи, я, пошатнувшись, сделала шаг вплотную к Нишимуре. Чуть ли не впечаталась окаменевшими сосками в его узкую спину. Он даже не шевелился. Мокрый, липкий, безумно интенсивный трах высосал из него все блядские силы. Осталась только пустая, изношенная оболочка, абсолютно покорно отдавшая себя в мои руки. — Наклонись, — тихо, почти интимно прошептала я, стоя сзади него с мыльными ладонями. Сука, заразил меня своей изнуряющей, ломаной нежностью. Хочу позаботиться о нём. Насколько умею.       Нишимура молча, не проронив ни звука, развернулся ко мне лицом и покорно опустился на корточки, смачно хрустнув коленными суставами. Я потёрла ладони друг о друга, вспенивая приторный, ванильно-миндальный гель. Медленно, с упоительной, выстраданной нежностью мои пальцы плавно скользнули в его чёрные, промокшие, заросшие пряди. Ногти заскребли по бьющему пульсом скальпу, продираясь к корням. Запах пота и наших выделений перемешался со сладкой отдушкой химозной ванили. Обеими руками я нашоркивала его голову, массажными движениями втирая в луковицы приторный гель. Нишимура молчал. Молчал и снова позволял делать с ним всё, что мне вздумается.       Мысли терзались от его ебанутых, абсолютно неадекватных слов о любви. Но спросить я не могла. Слишком, блять, много гордости — как собачонке, выспрашивать у него о действительном положении дел. Захочет — скажет ещё раз. Нет — значит нет, и мы никогда не будем поднимать эту тему, возникшую на пустом месте. Пальцы продолжали раздирать ногтями его скальп, намыливая темя и затылок.       Рики неожиданно, по-свойски крепко обвил мои ляжки руками и притянул к себе, вжимаясь лицом в низ живота. Сбитое дыхание щекотнуло область пупка, а обжигающий лоб вжался в холодный металл пирсинга. Он навалился на меня всем весом своей тяжёлой башки. По-собачьи послушно подставлял свою чёрную макушку под мои пальцы.       Не дав ему смыть мыльную шапку с волос, я выдавила на ладонь ещё немного пахучего геля и перешла на его обмякшее тело. Нишимура так и сидел, сиротливо вжимаясь лицом в живот. Сука, ну и что мне с ним делать? Оставаясь в таком положении, я начала намыливать его осевшие, костлявые плечи. Заднюю часть шеи с торчащими позвонками, бережно обходя багровый, изнывающий след от удавки. Но так продолжаться не могло. — Встань, — вновь тихо скомандовала я, уперевшись мыльными руками в его угловатые плечи. Дважды просить не пришлось. Нишимура пиздецки нехотя оторвал лицо от тёплого, клокочущего изнутри живота и выпрямился передо мной во весь рост, устрашающе возвышаясь.       Дрожащие пальцы продолжили омывать его бренное, окаменелое тело. Прошлись по острым ключицам и впалой груди. Спустились к бокам, минуя отёкший след от укуса. Намылили его вдавленный вовнутрь торс и перешли к лобку. Всё ещё стоячий, натянутый ствол я мыла с особым блядским трепетом, бережно намыливая всю длину и опустошённые яйца. В моих движениях не было ни капли цинизма и прежнего яда. Наоборот, это была странная, механическая тщательность, похожая на убаюкивающую, хищную заботу.       Я подставила его голову под летящие струи кипятка, тщательно вымывая остатки пены с чёрных прядей. А затем Рики словно, блять, опомнился. Он перехватил мои пытливые, мыльные пальцы, переплетая их со своими. Боялся упасть. Хватался за меня, как за спасательный круг. Наши ноги то и дело разъезжались в этой расквашенной, пенной жиже. Найдя надёжную точку опоры, Нишимура со скрипом отпустил мои ладони и подхватил с пола всё тот же бутылёк. С громким, надрывным звуком выдавил густую каплю себе на пальцы и развернул меня к себе спиной. Задница упёрлась в его стояк. Сука, он ни на секунду не уменьшился. Но сейчас мне было похуй. Длинные, умелые пальцы Рики начали тонуть в коричневых, спутанных прядях. Теперь он начал мыть голову мне.       Руки двигались плавно, отстранённо, но с какой-то чуждой ему, убаюкивающей заботой. Ногтями он бережно массировал скальп, осторожно намыливая корни волос. Он стоял сзади, служа опорой для моего шатающегося, ослабленного туловища. Нишимура делал всё слишком тихо. Слишком нежно. Будто я была единственной ценной вещью в его никчёмной, испоганенной жизни. Мы стояли под потоками воды, намертво сцепленные телами, и молча отмывали друг друга, возвращая своим оболочкам прежние, чистые границы.       И именно в этот момент наш грязный, порочный купол единения начал с треском лопаться. Адреналиновый гул в ушах потихоньку стихал, возвращая нас обоих в реальный, сука, мир университета. Стоило Рики закрыть кран, оставив нас двоих стоять в удушливом, остывающем пару, как сквозь тонкую пластиковую створку, разграничивающую моечное отделение и предбанник, начала просачиваться чужая, грубая, никому не нужная жизнь. По ту сторону послышался десяток чужих женских голосов, истерический смех, скрип шлёпанцев о паркет и глухие удары железных дверей шкафчиков. В душевую планомерно проникали звуки их бытовых, ублюдочных сплетен.       Этот контраст лупил наотмашь. Мы жёстко трахались, буквально балансируя на грани жизни и смерти, а за дверью текла обычная, студенческая жизнь.       Когда белый пар окончательно рассеялся, а кафель под ногами высох и стал ледяным, вся эта вымученная, поганая нежность между нами испарилась, словно её и не было никогда. Наступил брезгливый, сухой, болезненный откат. Рики резко отстранился от моего горячего, трясущегося тела, будто вырывая вместе с собой часть меня. Грубо, панибратски отпихнув меня плечом, он отошёл в сторону, чтобы дотянуться до угла кабины.       Вымотанное, истерзанное тело Нишимуры, покрытое царапинами от моих ногтей и синеющей гематомой на шее, затряслось от резкого приступа раздирающего кашля. Насмерть перепуганный тем, как сильно он только что передо мной открылся, он судорожно, напролом возвращал себе прежнюю броню.       Даже не глядя в мою сторону, Рики согнулся пополам и схватил с пола мокрые, тяжёлые джинсы, которые вобрали в себя литры воды и кучу блядских волос. Дрожащими пальцами, путаясь в отсыревших штанинах и спотыкаясь о край поддона, он начал натягивать ледяную, липкую ткань на сырую, распаренную кожу. Матерился сквозь зубы, давился кашлем, с трудом попал концом ремня в серебряную пряжку, не затягивая его. Подобрал мятую, мокрую футболку и, распрямив тяжёлую ткань, с усилием натянул на себя. Пошёл к выходу. По очереди нацепил на ноги свои блядские высокие кеды и подобрал очки, резко цепляя их на переносицу.       Я стояла неподвижно, впитывая в себя каждое его действие. Очки на его глазах мгновенно запотели, скрывая от меня его бесстыжий взгляд. Рики замер на долю секунды. Повернул свою башку в мою сторону. Сквозь пелену мазнул по мне абсолютно пустым, безразличным взглядом торчка на жёстком отходняке. В этом животном, ненавистном взгляде не осталось нихуя от недавнего транса. Никакой любви, никаких соплей. Только звериное отчуждение и желание перегрызть мне глотку за то, что позволил мне увидеть его беззащитным, зашуганным щенком.       Он резко, с плеча толкнул пластиковую дверь, выпуская наш пар наружу, и вышел в потную, женскую раздевалку. Там, видимо, завидев его пугающий, изувеченный вид со следом удавки на шее, на секунду всё смолкло. Девки наверняка ни на шутку пересрались от вида этого обезумевшего, вытраханного придурка.       А я осталась одна в этом ледяном, кафельном гробу.