Глава 11. Долгожданное возвращение домой.

POV: Riki       Белый. Слишком плотный, слепящий свет выжег зрачки. Из глаз брызнули слёзы, обжигая щёки. Я резко зажмурился до прыгающих пятен, шумно втягивая воздух ртом. Разлепил тяжёлые, воспалённые веки. Проморгался. Картинка вдруг проявилась до безумия чёткой, резкой — без единого размытого контура. Наглая, пугающая стерильность. И до жути настоящая. Уши заложило от внезапной звенящей тишины, будто меня только что выплюнуло из-под толщи грязной воды на залитый солнцем берег.       Тяжёлое, затёкшее тело ломило от утренней прохлады. Я намертво увяз голыми ступнями в сочной лужайке. Кожу приятно щекотали покрытые росой травинки. Вокруг — ни души. Ни людей, ни машин, ни привычного городского, удушливого смога. Это даже не пригород, а самая настоящая глушь, в которой сразу же захотелось раствориться. Идеально подстриженный газон расстилался до самого горизонта. Запах свежескошенной травы застревал в ноздрях, но я вдыхал его так глубоко, будто сам хотел прорасти этой яркой, летней зеленью.       Я судорожно огляделся по сторонам. Сощуренные от слепящего солнца глаза наткнулись на небольшой коттедж из тёмного дерева. Сквозь огромные окна в пол проглядывала светлая, минималистичная кухня. Белые кружевные занавески сквозняком выбило наружу из открытых створок. Рядом с домом расположилась приземистая стеклянная оранжерея, увитая цветущим розовым плющом. Сквозь полупрозрачный настил виднелись аккуратные стеллажи с одинаковыми глиняными горшками, в которых проросли ароматные специи. Из грунта витиеватыми стеблями тянулись томаты черри. Налитые, пунцовые гроздья тяжело свисали с тонких веточек и достигали земли, готовые вот-вот лопнуть от переспелости. Дом со всех сторон окружали гигантские, уходящие ввысь секвойи и раскидистые кедры. На земле валялась опавшая влажная хвоя. Резкий, продирающий запах смолы, мха и чистой прохлады прошиб меня насквозь.       Ошалелые глаза продолжали скользить по непривычно уютному, стерильному двору. Мазнув взглядом вправо, я увидел маленькую крытую беседку. Под тенистой яблоней темнел деревянный стол, накрытый чистой, белоснежной хлопковой скатертью. Испускающая тяжёлый пар после духовки, на ней остывала свежая выпечка, а рядом лоснилась большая миска, до отказа засыпанная спелой вишней. По центру исходил жаром противень с индейкой. В нос резко ударил жирный, дурманящий запах зажаристой корочки, пряных трав и чеснока.       Внутри разлилось странное, тёплое чувство. Будто из груди с мясом вытянули ржавый штырь, который отравлял меня годами. Моя кровь и плоть наконец-то стали девственно чистыми. Я больше не прикасался к дряни, не увязал в системе и бесконтрольном сексе. Всё это осталось в прошлом. Спокойствие. Я ощутил именно его.       Рот наполнился густой слюной, которую я судорожно сглатывал, подавляя накативший голод. Тело замерло в пугающей гармонии с этой стерильной, воцарившейся идиллией. В голове наконец-то стало тихо. Я был полностью свободен от ужасов прежней жизни и гнилостных пороков. Я почувствовал себя живым, здоровым человеком впервые за долгие шесть лет. Передо мной открылся новый, кристально чистый мир, который ещё не успел увязнуть в моей поганой грязи и гнили. И не увязнет. Я не позволю.       Вдохнув полной грудью, я впервые почувствовал долгожданное облегчение. Я опустил взгляд и шевельнул пальцами ног, зарытыми в густую зелень. Будто пытался доказать самому себе: это всё — новая реальность. Пальцы согнулись. Шероховатая, мокрая почва подо мной промялась. Всё взаправду. Я могу шевелиться, дышать, чувствую сырость земли и тепло солнца.       Стеклянный купол тишины наконец раскололся. Заложенные уши вновь начали улавливать звуки по нарастающей. Пение птиц, шелест крон деревьев, тихое женское напевание какого-то до жути спокойного, убаюкивающего мотива. И детский, заливистый смех.       Передо мной вихрем пронеслись две маленькие девчонки лет трёх. Черноволосые близняшки в одинаковых джинсовых комбинезонах и белых футболках. Розмари и Рене. Их лица были до одури похожи на моё — те же пухлые губы, небольшой нос и слегка торчащие уши. Но смуглая, переливающаяся на солнце кожа и лёгкие волны в волосах принадлежали ей. Моей Виксен.       Рене с разбегу врезалась мне в колени, намертво обхватив их пухлыми, маленькими ручками. Я на собственной шкуре почувствовал её ласковое, живое тепло сквозь тяжёлую ткань джинсов. Розмари подбежала ближе и потянула за руку. Крошечная, влажная, липкая от ягодного сока ладошка сжала мой указательный палец. Эти невинные прикосновения ощущались до боли родными, домашними. В груди дико защемило, а сердце отозвалось гулким кульбитом. Девочки громко, искренне смеялись, запрокинув головы и устремив свои одинаковые взгляды на меня. В их глазах, которые будто сорвали с моего лица и пришили к ним, была безусловная детская любовь и интерес. Чистый, звонкий смех затопил всё пространство вокруг. — Пап, возьми на ручки, — доверчиво пискнула Розмари, слабо стискивая мою ладонь, и вдруг замерла, вскинув ручки вверх.       Я улыбнулся. Искренне, открыто — так, как никому никогда в жизни не улыбался. Нагнулся и с небывалой аккуратностью подхватил её под мышки, отрывая от земли. Прижал к груди невесомое тело, как хрупкое переплетение косточек, которое панически боялся раздавить. Свободной рукой огладил мягкие детские волосы. Она доверчиво уткнулась мне в шею, спрятав нос прямо под подбородком, будто ища тепла. Девочка дышала мне в ключицу — мирно, размеренно, подстраивая моё привыкшее работать на грани сердце под свой спокойный ритм. Лицо обжигало полуденным зноем.       Розмари со всей мочи вцепилась крошечными пальчиками в ткань моей футболки. Будто знала: отпустит — и я исчезну. Ведомый глухим, животным порывом, я сам уткнулся носом в её макушку. От неё пахло солнцем, морской солью и ягодами. Внутри разлилось незнакомое, немое, по-настоящему живое тепло. Я дома. Наконец-то дома. — Пап! Мама пирог испекла, твой любимый, — донёсся тоненький голосок снизу. Рене ухватилась за мою ногу, повиснув на ней как обезьянка. Я слегка подался вперёд и собственнически щёлкнул её по крошечному носу. — Ну пап, не делай так! Ты же знаешь, мне не нравится! — её возглас забавно надломился напускной обидой. Даже не видя лица девочки, я почувствовал, как она насупилась. — Не дуйся, Рене! Я же любя, — выдохнул я. Собственный голос показался мне до одури чужим. Тихим, мягким. Полностью обезоруженным. Из горла впервые вылетел чистый звук без привычного хрипа.       Внутри грудной клетки, где на протяжении шести мучительных лет круглосуточно выл ненасытный зверь, требуя новой крови и плоти, наконец-то воцарился абсолютный штиль. Кажется, такого я не испытывал с младенчества. Тот болезненный, сводящий с ума зуд, планомерно выжигающий мой мозг в городе, просто исчез. Сдох. Тело стало до невозможности лёгким. Оно больше не требовало грязной, ломающей кости разрядки. Не искало, кого бы использовать, чтобы хоть на полчаса заткнуть глубокую черноту внутри. Никакие лживые маски здесь не нужны. Я могу быть самим собой. Настоящим. Абсолютно здоровым.       Лёгкий детский вес на мне, доверчивый лепет дочерей, это ласковое «пап» — всё это переехало меня бульдозером, и я даже не пытался сопротивляться. Меня будто вытащили из загаженного притона, отмыли, отогрели и заставили дышать чистым лесным воздухом. И самое главное — мне не хотелось назад. Возвращаться в эту гадкую, душную черноту казалось настоящей пыткой. Я будто всю жизнь бежал марафон ради этой секунды.       Я сглотнул вязкую скопившуюся слюну, пытаясь справиться с чувством незваной тревоги. Она резко подскочила от одной мысли о том, что всё вокруг — не по-настоящему. Но я ведь ощущаю тепло маленького тельца, хрупкий вес на ноге и этот чистый, детский пудровый запах. Сердце, привыкшее биться на грани фола от нескончаемой химии и беспорядочного секса, сейчас стучало медленно, ровно, качая по венам здоровую кровь. Я физически чувствовал себя другим человеком. Совершенно новым, правильным и счастливым.       Розмари и Рене были слишком невинны, слишком чисты для того, чтобы быть моим продолжением. Но я всеми клетками своего тела чувствовал: они мои. Все их маленькие косточки, каждый волосок и даже ноготки на крошечных пальцах принадлежали мне. Моё, и точка. Впервые в жизни я держал кого-то с нежностью хищного зверя, защищающего своё потомство. Не ради похоти, не ради сделки или необузданной ломки. А просто, чтобы чувствовать родное тепло, вдыхать запах прогретых на солнце волос и знать, что в этих малышках течёт моя кровь, а в их ДНК заключены мои гены. Осознание этой тихой, отцовской власти затопило меня с головой. — Пап! Посмотри, какие они огромные выросли! — Рене отлипла от моей ноги и активно зажестикулировала в сторону распахнутой оранжереи. — Пойдём покажу! Там такие помидоры красные, я сама их поливала!       Её личико озарилось такой искренней гордостью, что я окончательно растаял, полностью отдавшись моменту. Рядом с этими маленькими черноглазыми кнопками я наконец понял ценность этой жизни. Осознал своё истинное предназначение. И, кажется, обрёл семью. — Покажешь, обязательно покажешь. Только сначала маму найдём, хорошо? Где она вообще? — перехватив поудобнее Розмари, спросил я у девчонок, и улыбка сама расползлась на лице.       Рука заботливо гладила спину уткнувшейся в меня дочери. Я кожей ощущал жёсткий деним её джинсового комбинезона, мягкий хлопок футболки и тихое дыхание, которое слегка холодило ключицу. — Да вон же она! Бельё развешивает! — Рене звонко хохотнула, посчитав мой вопрос дурацкой игрой, и уверенно ткнула пальцем вперёд.       Я поднял глаза. И прямо передо мной, у натянутых между многовековыми секвойями верёвок, стояла Виксен. Нежная, домашняя. На ней не было её привычной брони в виде шпилек и вызывающего мини — только приталенный сарафан в мелкую голубую клеточку чуть выше колена, облегающий тонкую талию, и повязанный на бёдрах белый фартук. Вязаная косынка небрежно удерживала волосы. На ногах — туфельки на небольшом каблуке, в которых она плавно ступала по траве. Ветер шевелил её чистые, непослушные пряди, пока она неторопливо вскидывала руки, развешивая на верёвки влажные белые простыни. Они глухо хлопали на ветру, как натянутые паруса, на мгновение отгораживая Виксен от меня.       Запах стирального порошка, мыльного раствора и чистого хлопка забил ноздри. Виксен выглядывала из-за мокрой ткани, с которой тяжёлыми каплями медленно стекала вода. Смотрела на меня в упор. В её бездонных карих глазах не осталось цинизма и похоти, которые я так любил вышибать из неё своим телом. Не было присущего ей яда. Только скромная, безопасная нежность. На смуглой щеке белел небольшой след от муки. Готовила обед. Ждала.       Перекинув последнее махровое полотенце через верёвку, она вытерла ладони о ткань фартука и сделала шаг навстречу. Улыбнулась — мягко, совсем беззащитно. Так улыбаются своему мужчине после долгой разлуки. — Рики, ты чего там стоишь? — её голос прозвучал чисто, звонко, без хрипоты и стёба, к которым мы оба привыкли. Просто родной голос любимой женщины. В него хотелось завернуться, спрятаться от всего мира, пока она убаюкивающе рассказывала бы о том, как прошёл день с дочками. — Иди сюда. Обедать пора, индейка уже остывает, да и лимонный пирог заждался. И девочек зови.       Она была непривычно нежной. И чертовски красивой. Смуглая кожа на её лице переливалась здоровым блеском, аккуратные родинки на левой щеке казались ярче. Ни грамма косметики, ни длинных наращённых ногтей. Слишком беззащитная. И слишком моя. — Иду, — усмехнулся я, покрепче прижимая малышку на руках к себе и делая широкий шаг навстречу Виксен.       Мокрая трава шелохнулась под ногами, щекоча стопы и заставляя поджимать пальцы при каждом шаге. Рядом семенила Рене, крепко держась за ребро моей ладони крошечной ручкой. Я подошёл вплотную. Почувствовал, как от Виксен пахнет так же, как и от детей — чистым солнцем, свежим кондиционером для белья и морской солью. Никакого тяжёлого пачули, пота и животного запаха её выделений. Наш прошлый ад казался стёртым, будто его никогда и не было. Словно это были не мы. — Пап, пусти, я к маме! — Розмари нетерпеливо заёрзала. Наклонившись, я мягко опустил её на траву. Она тут же с визгом рванула вперёд, обхватывая загорелые, лоснящиеся ноги Виксен. Рене осталась рядом со мной — она послушно шагала в такт моим мыслям, не отпуская мою ладонь ни на минуту.       Виксен с теплотой посмотрела на подбежавшую Розмари, потрепала её по волосам. Присела на корточки, чтобы быть с ней одного роста. Тихо пообещав включить любимый мультфильм после обеда, она мягко подтолкнула малышку в спину. Дочка радостно убежала в кухню и вскоре вернулась со стопкой белых тарелок. Смешно балансируя, чтобы ничего не уронить, она подошла к столу в беседке и с глухим стуком фарфора принялась неуклюже расставлять посуду напротив стульев. — Рене, помоги сестрёнке, — ласково промурчала Виксен, переводя взгляд на вторую дочь.       Но малышка лишь капризно спряталась за мою ногу, ещё сильнее стиснув мои пальцы. — Я хочу быть с папой! — запротестовала она тоненьким голоском, наотрез отказываясь отходить от меня ни на шаг.       Виксен, продолжая сидеть на корточках, медленно подняла взгляд. На меня уставились её глубокие глаза — заботливые, мягкие, ловящие мою реакцию на слова дочери. Дочери, которая так долго ждала своего отца. На лице Виксен растянулась улыбка, какая бывает только у по-настоящему счастливой матери. Я буквально тонул в этом моменте. Не мог насытиться этой женственной, чистой красотой и тем, как она смотрела на меня — с надеждой, любовью и полным, абсолютным доверием.       Она еле заметно кивнула, безмолвно прося меня самого уговорить упрямую Рене помочь сестре. — Рене, я здесь и никуда не денусь, — мягко начал я, смотря на ребёнка сверху вниз. Но самому не верилось в то, что мой рот произносит эти слова сейчас. — Помоги Розмари, а после дневного сна я покатаю тебя на спине, договорились?       Её губки слегка дрогнули, но в глазах блеснуло доверие. Немного помявшись, девочка забегала чёрными глазками между мной и Виксен, будто пыталась уличить нас во лжи. — Обещаешь? — еле слышно спросила Рене. Она смотрела на меня исподлобья. Виксен всегда так делала. Чёрт, это её точная маленькая копия. Сердце звонко ухнуло в грудине. — Конечно, — коротко ответил я, высвобождая кисть из детской хватки и опуская ладонь на мягкую макушку. Погладил её. Дочь нехотя отстранилась и, словно превозмогая себя, поплелась к Розмари.       Девчонки, как два маленьких муравья, шныряли между ножками стола, путаясь в скатерти и запинаясь о собственные ноги. Они едва дотягивались до столешницы, но упрямо двигали тарелки на самый край, с глухим стуком роняя вилки. В этот момент мы с Виксен переглянулись, и на наших лицах заиграли заговорщицкие улыбки.       Виксен мазнула взглядом по бегающим туда-сюда дочкам и выпрямилась. Повернулась ко мне и сделала шаг навстречу. Её хрупкое, уставшее тело прижалось ко мне, а сухие, тёплые ладони легли на плечи, обжигая даже через ткань. На изящном безымянном пальце левой руки блеснуло элегантное серебряное колечко. Небольшой, аккуратный драгоценный камень переливался под солнечными лучами, и яркие блики на мгновение ослепили меня. Взгляд скользнул ниже, к собственной ладони. На моём пальце тоже сидело строгое кольцо из белого золота — тонкое, без дешёвой цыганщины, идеально гладкое. От этого вида внутри в очередной раз глухо заворочалось осознание: мы вместе. Официально, до самого конца. — Поцелуй меня, — тихо, почти умоляюще попросила она, едва касаясь моих губ. Позади тяжело билось на ветру сохнущее белье. Сорванный порывом воздуха сквозняк брызнул в нас мелкими холодными каплями. Виксен чуть потянулась вверх, обдавая моё лицо чистым лавандовым теплом.       Я послушно наклонился, бережно, но крепко перехватив свободной рукой её за тонкую талию. Поцелуй вышел совсем не таким, к каким мы привыкли. Без привычного вкуса металла пирсинга, без дикой животной борьбы, без горького привкуса курева и вечных попыток доказать, кто сильнее. Мои губы накрыли её — сначала осторожно, словно я проверял, не растает ли она от этого прикосновения, а затем осознанно, глубоко и настойчиво. Я ворвался в её приоткрытый рот, сплетая наши языки и слюни в единое целое. Виксен ответила сразу же. Её левая рука взмыла вверх, мягко вжимаясь в мой затылок. Прикосновение пальцев заставило меня коротко вздрогнуть. Они были холодными после мокрого белья. Малиновые губы Виксен были невероятно мягкими, податливыми и сладкими от лимонной глазури, которую она, видимо, слизывала с пальцев, пока готовила начинку для пирога.       Я целовал её медленно, вкладывая в каждое движение языка и губ всю ту невысказанную, глухую преданность, которую я никогда не посмел бы выдать в городе, в университете. Без грамма пошлости, без сексуальной грызни — только чистая, весомая любовь. Пальцы сильнее сжали тонкую ткань её клетчатого сарафана, заземляя меня в этом моменте. Я задыхался от этой беззащитной, эфемерной нежности. Боялся сделать лишнее, слишком резкое движение, чтобы не разрушить мир вокруг нас. Виксен тихо, доверчиво выдохнула мне прямо в рот, обвивая ладонями шею. Этот её дрожащий выдох отозвался во мне лавиной спокойствия.       Было стойкое, пугающее ощущение, что мы оба как-то умудрились переродиться. Словно нам выдали абсолютно новые, чистые тела взамен тех, что мы годами планомерно уничтожали в удушливом городе. Будто всю нашу прошлую грязь, дикость и ментальное уродство просто стёрли, дав нам чёртов второй шанс. — Всё нормально? — тихо спросила она, когда я нехотя, миллиметр за миллиметром, оторвался от её губ с глухим чмоком. Ткнулся лбом в её лоб и облегчённо выдохнул прямо в лицо Виксен. — Выглядишь уставшим. — Теперь нормально, — отозвался я прямо ей в губы, которые ещё горели после поцелуя. — Как они вообще? Как справляешься с ними сама?       Виксен потёрлась кончиком носа о мой, прижав ладонь к моей груди. Сердце трепыхалось, как загнанная в угол птица, отбивая бешеный, нездоровый ритм под её прикосновением. Она слизала с губ остатки поцелуя, смешанные со сладостью лимонной глазури, и лениво улыбнулась. Наши лбы всё ещё были сомкнуты, а глаза всматривались в темноту зрачков друг друга. Какие у неё длинные нижние ресницы. И еле заметная россыпь веснушек, утонувших в бронзовом оттенке кожи. Родинка прямо под правым глазом. Забавно: у меня точно такая же сидела на левом веке. — Розмари целый час помогала мне на кухне с выпечкой, — тихо хихикнула она, соскользнув головой на моё плечо. Жаль. Я не успел рассмотреть её вблизи. Не смог вбить в голову каждую её деталь, каждый малейший изъян. Хотя о чём я? Какие в ней могли быть недостатки? — А Рене караулила тебя у оранжереи. Так хотела похвастаться урожаем, — продолжила Виксен, прислоняясь щекой к моей ключице. Её взгляд был направлен на девочек, которые неумело, но старательно накрывали на стол. Я уткнулся носом в её макушку, втягивая ноздрями запах. Аромат её миндального шампуня резанул без ножа. — Они с ума по тебе сходят, Рики. Спрашивали каждые пять минут, когда ты вернёшься.       Внутри всё окончательно завязалось в тугой узел. Это огромное, неподъёмное счастье еле помещалось в груди, распирая натянутые жилы. Самому до сих пор не верилось, что я дома. С женой и детьми. Пальцы сильнее вжались в жёсткую, чопорную ткань сарафана Виксен, чувствуя, как живое тепло её тела пробивается сквозь лёгкую одежду. — Ладно, идём, — выдохнул я ей в волосы, щекочущие моё лицо. Хотелось простоять так целую вечность. Врасти в эту землю вместе с ней и просто быть рядом. — Ужасно проголодался.       Переплетя пальцы в крепкий замок, мы вместе повернули к деревянному столу, где девочки уже расставили посуду. Старая раскидистая яблоня шелестела листьями на ветру, и на землю то и дело сбивало наливные яблоки, которые с глухим треском лопались в траве. В центре стола исходила ленивым паром сочная, согретая солнцем индейка, окружённая золотистым запечённым картофелем.       Я опустился на стул между девочками, которые нетерпеливо дрыгали ногами под скатертью. Виксен села напротив. Взяв нож, ярко блеснувший сталью под лучами солнца, она принялась ловко разделывать птицу, отрезая каждому из нас по большому зажаристому куску.       Я был счастлив. Несказанно. Только я, она и наши дети в окружении векового леса, тишины и сладкого запаха дома, который сох на солнце, источая аромат смоляных брёвен.       Виксен пододвинула ко мне тарелку с тонкими, сочными ломтиками. Выловила пару картофелин из общего блюда и разложила рядом с разделанной индейкой. Затем то же самое проделала для дочерей. Я наблюдал, как её ладони ловко справляются с этим, как она слизывает с изящных пальцев маслянистый сок, струящийся из запечённой птицы, а затем вытирает их о фартук, оставляя на белоснежной ткани грязные, жирные следы. — Ешь, — ласково улыбнулась она, присаживаясь на своё место и подпирая подбородок ладонью. Виксен смотрела на меня с этой новой, безопасной любовью.       Я перехватил тяжёлую вилку левой рукой, подцепил кусочек мяса и замер, поймав её открытый, светлый взгляд. — Люблю тебя, Рики, — беззвучно произнесли её губы, словно констатируя самый простой и неоспоримый факт во вселенной.       Внутренности обдало сокрушительной лавиной глухого, искрящегося тепла. На мгновение у меня перехватило дыхание. Я посмотрел на дочек, которые с двух сторон от меня уплетали картофель, затем снова на Виксен. Камень в её кольце вспыхнул ядовитой искрой, заставив зажмуриться. — И я тебя, — глухо выдохнул я, чувствуя, как с этими невинными, абсолютно чистыми словами из меня выходит последняя, многолетняя гниль, пожиравшая меня годами. — Больше всего на свете, Виксен.       После этого я отправил сочный, дышащий паром ломтик индейки в рот. Зубы сомкнулись, ожидая почувствовать мягкое, запечённое мясо.       Но вместо этого рот резко обожгло вкусом едкой, леденящей гнили.       В ту же секунду всё покатилось к чертям. Из ниоткуда, прямо сквозь царапающие небо сосновые стволы, прорезался звук — тягучий, хриплый. Будто старый патефон зажевал пластинку. Это была «Optimistic Voices». Долбанные карлики из старой сказки «Волшебник страны Оз» уродливо завыли, замедляясь и проваливаясь в какое-то утробное, сатанинское урчание: «You're out of the woods, you're out of the dark, you're out of the night…»       Мелодия гипнотически вибрировала прямо у меня в челюсти. От этого глумливого «Ты выбрался из леса» дико заныли коренные зубы, и я словно всей пастью ощутил, как они начали шататься в дёснах.       Под этот зажеванный, сводящий с ума хрип весь идеально чистый мир начал плавиться, как пластиковый стаканчик на костре. Вкус сочной птицы превратился в сухую, омерзительную горечь растолчённых таблеток и застарелую кровь. Картофель в тарелке покрылся трупной зелёной плесенью. Картинка перед глазами пошла уродливой белой рябью. Детский смех под этот замедленный, давящий на череп искажённый вой взлетел в оглушающий ультразвук.       Я попытался выплюнуть проглоченный кусок индейки, которая отдавала гнилью, таблеточной пылью и кровью, но горло намертво перекрыл рвотный спазм. Песня орала всё громче, замедляясь до сплошного, нечленораздельного баса. Меня крупно затрясло. Виксен и детей как не бывало — всё покрылось густой, осязаемой чернотой, в которой будто крылась тысяча чужих глаз. И все они смотрели на меня, как на прокажённого.       Идеальный полдень с натужным треском лопнул, как дешёвый презерватив, которые я покупал в неоновых ларьках Токио в свои пятнадцать перед очередным трахом. Вкусный, свежий запах стерильности вмиг испарился, уступая место концентрированной, душной вони сигаретного дыма, палёной химии и своего родного мускусного запаха.       В грудине вновь с диким, судорожным рёвом проснулся ненасытный зверь. Проснулся настоящий я. Сердце сделало оглушительный, ломающий рёбра аритмичный удар, качнув по натянутым венам отравленную кровь. Кристально чистое обручальное кольцо превратилось в пыль, оставив на пальце лишь зудящую, сдавленную кожу. Кровь мучительным, разрывающим плоть толчком хлынула в пах, скручивая тело в припадке. Блядское желание трахаться вернулось прямо посреди этого фальшивого рая.       Резкий, судорожный спазм. Я подорвался на сбитой постели, едва не пробивая башкой бетонную стену сзади. В сдавленные лёгкие хлынул спасительный, спёртый воздух небольшой съёмной квартиры. Родная вонь табака, пропитавшего недорогую мебель, едкой химии и тяжёлого шлейфа любимого мускусного парфюма ударили в нос с бешеной силой. Вдохнув поглубже этот до жути знакомый, въевшийся в подкорку запах, я будто окончательно вернулся сюда — в реальный, сука, мир.       Присев на низком, продавленном, мокром от пота матрасе, который просто валялся на полу вместо кровати, я огляделся. Шевельнул ногами, покрытыми тёпмно-серой простынёй. Я словно хотел проверить, не парализовало ли меня к херам после двух суток глухого, мёртвого анабиоза, в который я провалился. Но, к сожалению, или, к счастью, шевелиться я мог. Хотя каждое движение давалось с ебическим трудом и отзывалось тупой, ломающей кости болью. Обезвоженный и обездвиженный на сорок восемь часов организм буквально разваливался на части, пытаясь снова заработать как надо.       Судорожно осмотрел руки. Пустые. Пальцы било мелкой, противной дрожью. На коже темнели остатки сигаретной смолы. Никакого ягодного сока моих выдуманных дочерей. На безымянном пальце — никакого обручального кольца из белого золота. Никакой жены, никакого лимонного пирога и никакой семьи. Только я. Моя заскорузлая кожа на спине, натянувшаяся от засохшего пота, воняющего кошачьей ссаниной. Дикая, сушащая горло жажда. Закоченелые, неподвижные конечности с тяжёлыми костями.       Подсознание лихорадочно подкидывало мозгу искажённые, вырвиглазные картинки сна, из которого меня с кишками только что выплюнуло. Я постарался зацепиться за привычную, родную, разъёбанную обстановку. Начал судорожно цепляться глазами за углы обжитой хаты, чтобы хоть как-то перебить эту срань в башке. Здесь было по-своему уютно, но весь этот блядский уют был выстроен на моём персональном хаосе.       На кожаном чёрном диване рядом с кухонным островком валялись комья мятой, грязной одежды, которую мне лень закинуть в прачечную по пути в университет. Чуть поодаль сиротливо чернели грязные кеды, из которых я, видимо, судорожно выпрыгнул во время прихода. В противоположном углу комнаты, прямо на полу, тускло исходила кровью красная лава-лампа, пуская по стеклянной колбе тягучие, жирные восковые пузыри, которые медленно плавились и жрали темноту.       Напротив дивана стоял стеклянный журнальный стол, на котором громоздился весь пиздец. Зарядки, очки, переполненная хрустальная пепельница, пустые блистеры от рецептурной хмури и транков и целая стопка незаконченных эссе и дипломов. Белые листы покрывали жирные кофейные пятна, и ещё черт знает что — вся эта уродливая гора высилась посреди гостиной. И среди всего этого дерьма, на самом краю стола, бережно притиснутый к чистому углу, стоял маленький керамический горшок с декоративным перцем. Его мелкие, глянцевые плоды ядовито-красными пулями торчали вверх среди сочной зелени. Без единого жухлого листа.       Я не помнил, когда в последний раз жрал сам. В холодильнике мыши вешались. Но это ебучее растение я поливал строго по часам, словно от его девственной чистоты зависела моя собственная жизнь, кубарем катящаяся в кромешный пиздец. Будто если хоть один лист засохнет — я буду усыхать вместе с ним, начиная с пальцев и заканчивая всем блядским телом.       Этот жгучий красный перец был единственным, что у меня осталось от неё. От Эвелин.       Моей единственной, безумной и пиздецки короткой любви, которая случилась ещё в августе, сразу после моего прилёта из Японии. Помню, как мы пересеклись в очереди к государственному психиатру, в пропахшем хлоркой коридоре. Мне пришлось тащиться туда, чтобы встать на учёт для получения легального рецепта на седативные в Штатах. Она сидела вплотную ко мне, на соседнем шатающемся пластиковом стуле, пока я зажимал в ладонях выпирающую от стояка ширинку джинсов.       Бледная, со рваным чёрным каре и прямой укороченной чёлкой. Её тонкие, длинные руки были усыпаны красными, чесоточными пятнами, которые она раздирала ногтями в кровь. Под глазами красовались небрежно размазанные чёрные тени. Она вся была увешана дешманской бижутерией, которая громко клацала, нарушая эту стерильную тишину.       В глаза бросились её грязные, заношенные шмотки. Короткие джинсовые шорты врезались в костлявые бедра, вместо нормального верха — выцветший лифчик на кулиске от вязаного бикини, еле державшийся на слабом узелке под тощими лопатками. Крупные петли плетения ни черта не закрывали, нагло выставляя напоказ прозрачную кожу плоской груди, усыпанную родинками, и болезненно торчащие рёбра. На длинных ногах — тяжёлые укороченные сапоги с пряжками. Она ходила в разгар лета в глухих, чёрных сапогах и тоненьком купальном лифчике. Сумасшедшая.       Она судорожно пыталась сосчитать на трясущейся ладони мятые, грязные центы. Шмыгала носом, нервно дёргала ногой и чесала затылок. Зашуганно озиралась огромными карими глазами по сторонам в надежде, что кто-то поможет. Ей не хватало пары баксов на транквилизаторы по её рецепту. Но никто не кинулся ей помочь. Никто, кроме меня, блять.       Когда подошла её очередь, она начала хрипло, со слезами на глазах умолять дежурную суку в окошке выдать ей чёртовы таблетки под честное слово, мол вернёт, как разживётся на деньги. Но старая карга лишь брезгливо захлопнула пластиковую перегородку перед её носом, даже не выслушав до конца. Я сам не понял, почему поднялся. Молча подошёл, вытащил из кармана мятую двадцатку и бросил её на стойку. Забрал упаковку транквилизаторов, которые были для лечения пограничного психоза, и, схватив девку под холодный локоть, поволок на улицу, так и не дождавшись своей очереди.       Единственное, что она из себя выдавила, оказавшись на прогретом августовским зноем воздухе, сжимая коробку с химией в дрожащем кулаке, на котором синими шнурами продавились вены, — это то, что она не жрала уже двое суток. В карманах у неё была абсолютная, звенящая тишина, а в рюкзаке не было и пары баксов на блядский кофе из автомата. Наверно, именно тогда во мне проснулся дебильный синдром спасателя. Мне захотелось помочь ей. Если бы оставил её одну, то до конца жизни терзался бы блядским чувством вины, что не накормил её. Не позаботился.       Я довёл её до ближайшей заплёванной фастфудной забегаловки на углу, купил два огромных бургера с картошкой и большой стакан колы на двоих. Поставил поднос на затёртый стол у окна, которое выходило на убыточную заправку. И просто смотрел, как она уничтожала еду, давясь и размазывая по лицу слёзы вперемешку с дешёвой тушью. Она вгрызлась в этот бургер с пережаренной котлетой так, будто её голодом несколько лет держали. Громко хлюпала трубочкой в стакане, высасывая из него побольше колы. А я к еде даже не притронулся.       Там, под монотонный гул допотопного кондиционера, Эвелин хрипло выплюнула мне всю свою убогую, двадцатидвухлетнюю жизнь. Она была круглой сиротой, прилетевшей сюда из Англии — без гроша в кармане, чисто наудачу. Безрассудная девка путешествовала по миру одна, с одним-единственным потрёпанным рюкзаком за тощей спиной. В Америку её занесло чисто случайно. Колесила автостопом по штатам, останавливалась в занюханных пригородных мотелях, проникалась культурой. Никаких планов у неё не было. Только абсолютное, леденящее одиночество, которое я шкурой прочувствовал в каждом её рваном вздохе.       Я узнал в ней себя. Такую же изломанную, выброшенную на обочину жизни тварь. И вместо того, чтобы дать ей пару баксов на автобус и койко-место и уйти, я притащил её в свою только что снятую хату.       Тогда здесь не было вообще ничего — только голые бетонные стены, коробки на полу и продавленный матрас, брошенный прямо в углу гостиной. Он валялся точно так же, как и сейчас. Не сдвигал его ни на сантиметр.       Эвелин зашла, не разуваясь, стуча каблуками по деревянному полу. Увалилась на низкий матрас, сыто улыбнулась и тихо сказала: «А у тебя уютно, Рики. Я остаюсь». И действительно осталась.       Мы вцепились друг в друга как два тонущих смертника. Делили совместный быт. Жили, как блядские молодожёны. Весь тот душный, плавящийся август мы провели в каком-то лихорадочном, грязном угаре, глуша ментальную гниль друг в друге прямо посреди коробок с неразобранными вещами. Мы мотались целыми днями напролёт по блошиным рынкам, копеечным распродажам и грязным барахолкам на окраинах, выискивая хоть какую-то утварь для пустой квартиры. Хотели создать уютное гнездо. За сущие центы торговались с местными продавцами, а потом волоком, ругаясь и споря, тащили потасканную мебель на собственном хребте.       В один из дней на сэкономленную мелочь Эвелин притащила этот чёртов горшок с перцем. Сказала, что раз нам нельзя заводить ни животных, ни тем более детей, у нас должно быть хоть что-то живое, о чём мы обязаны заботиться вместе, чтобы окончательно не сгнить самим.       Мы трахались на этом отвоёванном у барахольщиков диване, на голом подоконнике, на только что собранном кухонном островке, из-за которого вымотали друг другу все нервы — везде, где нас настигал мой ублюдочный, воющий сатириазис. Целовались каждые пять минут, судорожно, до искусанных в кровь губ. Обсаживались таблетками до полного, глухого онемения конечностей. Чуть ли не до потери сознания. Постоянно повторяли это блядское «Люблю» друг другу.       Но это была не любовь. Это было дикое, пугающее одиночество двух потерянных детей, которым посчастливилось найти друг друга в этой блядской помойке. Детей, которые до судорог не могли насытиться друг другом, просто, чтобы заглушить темноту внутри. И именно с ней мой внутренний, изнуряющий голод впервые за неполные девятнадцать лет затыкался на долгие часы. Мозг погружался в блаженную, чистую тишину.       В свой последний вечер, за пару часов до того, как отъехать наглухо, Эвелин сидела на нашем кухонном островке, обернувшись в моё чёрное худи, болтала худыми, бледными ногами и варила раствор. Прямо на моих глазах. Привычным, будничным движением чиркала моей зажигалкой под закопчённой столовой ложкой. Жёлтое пламя лизало дешёвое железо, вонючий героин шипел мелкими пузырьками, а Эвелин, глядя на меня своими затуманенными, медленно стекленеющими глазами, тихо шептала, убеждая саму себя: «Вот увидишь, Рики, мы выберемся отсюда и уедем, куда захотим. Поженимся, заведём детей… Всё будет хорошо».       Я молча наблюдал, как она выверенно вжимала канюлю шприца в грязный ватный шарик, засасывая тёплую жижу внутрь цилиндра, и улыбалась мне своей изломанной, невинной улыбкой с торчащими клыками.       Сука. Всё закончилось слишком обыденно и быстро. Нам хватило каких-то трёх недель, чтобы окончательно пробить дно. В ту ночь я просто вышел на балкон покурить, оставив её в темноте гостиной. Помню, как жадно затягивался, лениво разглядывал чужие светящиеся окна по ту сторону улицы и думал о какой-то бытовой херне. А когда вернулся назад — Эвелин уже не дышала. Она лежала на спине прямо на этом матрасе, раскинув болезненно худые руки вокруг скомканных простыней. Стеклянные глаза навсегда застыли, а губы медленно синели под светом уличного фонаря, пробивающегося сквозь окно. Я слышал, как последний предсмертный хрип сорвался с её окоченевших губ. А затем липкая, тяжёлая тишина, от которой у меня волосы на затылке встали дыбом. Я оставил на её мёртвенно холодных губах последний, невесомый поцелуй. А после вызвал ментов и скорую.       Пока ехала труповозка, я на негнущихся, ватных ногах ползал вокруг неё, в панике сгребая все следы наших трипов в мусорный пакет. Все пустые блистеры, баночки, бутылки — всё это полетело на дно мусорного бака. Я судорожно выпотрошил её рюкзак, на дне которого покоился грязный, замусоленный зиплок с остатками кускового героина. И спрятал его на самое дно комода. Мысленно пообещал себе никогда не прикасаться к яду, который задушил мою единственную привязанность.       Копы быстро замяли дело — кому сдалась ещё одна сторчавшаяся иностранка без документов. А я спустил все свои паршивые заначки, чтобы выкупить ей несчастный клочок земли на окраине городского кладбища. Я не знал ни её фамилии, ни даты рождения. Поэтому на её скромном надгробии красовалось простое и лаконичное «Эвелин».       Помню, как стоял у этой свежевырытой, пахнущей глиной ямы, плавясь от знойного августовского солнца. Вокруг не было ни души. Ни единого родственника, ни одного блядского знакомого — только я, с головы до ног завёрнутый в чёрную одежду, и два ленивых могильщика. И дешёвый сосновый ящик, в котором лежала моя остывшая Эвелин. Моя безрассудная бродяжка с режущим слух британским акцентом. В тот день из меня будто разом выкачали всю кровь, оставив внутри сухую, сгинувшую пустыню.       Иногда, когда внутри становилось совсем хреново, а зверь в паху начинал грызть рёбра, я тащился к её аккуратной, маленькой плите. Просто сидел на траве и молчал часами, слушая, как в этой гробовой тишине наконец-то затыкается мой собственный внутренний зверь.       Я, блять, совершенно не так представлял себе свой первый месяц в США. Когда я садился в самолёт в Токио, я рассчитывал на что угодно — на тяжёлую учёбу, проблемы с визой и на борьбу со своим зашкаливающим либидо. Но я точно не рассчитывал на похороны человека, к которому успел прочными, неразрывными нитями привязаться за каких-то жалких три недели.       До сих пор прихожу к ней в моменты самого губительного, раздирающего отчаяния. Даже высадил на её маленькой могиле белый олеандр. Теперь она лежит там под тенистыми, только набирающими силу ветвями смертельно ядовитого цветка, который совсем скоро зацветёт.       Я с трудом оторвал остекленевший взгляд от перца.       Перешёл к кухне. Матовый гарнитур размывался серым пятном перед слепыми, сонными глазами. Из глубокой хромированной раковины виднелась гора немытой посуды — тарелки с остатками пищи, кружки с въевшимися кофейными разводами на ободке и жижей внутри — всё, что осталось от моих бессонных ночей перед адским марафоном. На островке, где когда-то в августе Эвелин так привычно грела ложку над зажигалкой, теперь валялись контейнеры из фольги, которые я заказал перед тем, как впасть в ебучий двухдневный анабиоз. Судя по кислой вони, еда испортилась, и её пора было выкинуть к херам.       Глаза продолжали впитывать в себя родные, загаженные пенаты. На комоде из тёмного дерева стояло заляпанное овальное зеркало. Не мыл его с тех пор, как Эвелин умерла. Прямо на его обшарпанной раме, на куске поганого скотча с голографическими сердечками висела помятая, дешёвая валентинка из масс-маркета. Ярко-розовое картонное сердце с блестящим медведем и надписью «Be Mine!».       Вега со своей фирменной змеиной ухмылкой подсунула её мне на парту, прямо под локоть, во время лекции четырнадцатого февраля. Препод тогда отвернулся к доске, и эта тварь достала кусок картона из леопардовой сумки и пододвинула ко мне длинными ногтями. До сих пор помню её тогдашний маникюр. Этот ебанутый, тошнотворный цвет розовой фуксии с золотыми звёздочками намертво въелся в мой разлагающийся мозг.       На обратной стороне открытки, её размашистым, острым почерком, сильно вдавливающим ручку в дешёвый картон, было нацарапано: «Хочу стянуть с тебя очки и нацепить их на твой член, пока я давлюсь им до рвоты. С днём влюблённых, Рикки».       Она сделала это для того, чтобы проверить меня на прочность, ожидая, что я покраснею, стушуюсь и спрячу глаза в учебнике. Сука. Но больше всего меня тогда позабавило другое: эта тупая дрянь умудрилась сделать ошибку даже в моём имени, написав его с двойной «к». Настолько ей было поебать. Настолько её собственный, плавящийся от похоти мозг не соображал, что творит. Я тогда и бровью не повёл, даже не посмотрел в её сторону — просто лениво засунул валентинку в карман джинсов, свернув жёсткий картон пополам. А дома прилепил к зеркалу.       Для внутренней, бушующей бездны, для той ненасытной черноты, которую я глушу наркотиками и прочей деструктивной хуйнёй, эта записка стала самым вкусным, изощрённым топливом. Виксен думала, что просто поддразнивает задрота, но, сама того не подозревая, плеснула чистейшего керосина в пламя, разгорающееся в голодной пасти моего внутреннего выродка. Моя ментальная болячка зацепилась за эти два блядских предложения как за соломинку. Весь чёртов месяц, который миновал с четырнадцатого февраля, я засыпал и просыпался с одной-единственной мыслью: как я зажму эту высокомерную суку, когда она будет меньше всего к этому готова, заставлю её давиться болью и слезами, кусать язык, пока я вколачиваюсь в её узкое лоно.       И сейчас эта розовая хрень, покрытая слоем пыли, выглядела как филигранное издевательство над моей потёкшей от химии башней. Ведь пять дней назад, в библиотеке, мы наконец-то перешли от её пошлых записочек к делу.       Чуть ниже, прямо под розовым картонным сердцем, под деревянную раму был прикреплён потемневший полароидный снимок с хэллоуинской тусовки, сделанный пять месяцев назад. На нём я и Вега. Она тогда припёрлась на вечеринку в образе той сумасшедшей одноглазой медсестры из «Убить Билла». Стерильный обтягивающий халатик, контрастирующий со смуглой кожей, шприц в нагрудном кармане, красные чулки в мелкую сетку и белоснежная повязка с красным крестом, наглухо закрывающая левый глаз. Ей даже блядский блондинистый парик не понадобился — её родные, длинные тёмные волосы отлично дополнили образ поехавшей психопатки. Она, блять, была рождена для этого дерьма.       На смазанном глянцевом квадрате Вега, нажравшаяся в слюни, встала рядом со мной, собственнически притянула к себе за шею длинными ногтями и со всей дури впилась красными губами в мою щёку. Нас щёлкнул кто-то с нашего потока, застав меня врасплох. На фото я смотрел не в объектив, а недовольно косился на пьяную Вегу через стёкла очков, вдыхая запах её перегара и сжимая в руке красный стаканчик с дешёвым пойлом. Я был намертво прошит её близостью в тот момент. Сиськи, вываливающиеся из декольте униформы, нагло впечатались в моё плечо, а вторая рука легла на мой живот. Но, сука, по моему взгляду и не скажешь, что мне было пиздец как приятно.       Виксен и подумать не могла, какая чёрная дырища разверзлась тогда во мне. У меня вышибло все предохранители. Я просто, как какой-то школьник, позорно расплавился от прикосновения её губ. Размяк от запаха её кожи и этого пьяного, горячего выдоха прямо в лицо. На снимке этого не видно, но член тогда так натянул ткань джинсов, что пришлось задержать дыхание. Я еле сдержался, чтобы не швырнуть её спиной в барную стойку и не затрахать прямо там, на глазах у всего потока. Но я выстоял. Удержал лицо.       Вега, оторвавшись от моей клеймёной ею щеки, вырвала у фотографа карточку и прямо там, на тусовке, своим размашистым, пьяным почерком выскребла на белом поле внизу: «R + V =?».       Она со своей злой, похотливой ухмылкой сунула снимок в карман моей кожанки перед тем, как окончательно отрубиться на чужом диване в ту ночь. Я нашёл его только утром, когда вытряхивал из кармана мятые деньги и чеки в таблеточной пыли. Я не выкинул это фото. Не сжёг. Притащил домой и засадил прямо на видное место, на зеркало. Ебучий знак вопроса целых пять месяцев мозолил мне глаза, каждое утро служа напоминанием о том, как сильно я хочу содрать с неё высокомерную, сучью спесь.       С трудом оторвав взгляд от комода, я облегчённо, рвано выдохнул. Я дома.       Сердце перестало бешено ломиться сквозь рёбра, норовя выпрыгнуть из груди прямо на пол. Но взгляд продолжал скользить вокруг, словно пытаясь удостовериться, что эта родная грязь сейчас действительно передо мной. Белые стены, как в психушке, давили на и без того каменную голову. А красные, ползающие пятна от лампы выкручивали развившуюся паранойю на максимум. Они будто мне под кожу заползали, щекотали нервы и снова, как ни в чём не бывало, обратно лезли по стене, оставляя под тонким эпидермисом раздирающий зуд. На одеревеневших костях словно роились трупные черви — я каждым волоском чувствовал, как они перебирают своими микроскопическими лапками. Но мой отравленный галлюциногенами мозг ощущал эти мизерные шевеления так, будто по оголённым нервам наживую прошлись ржавой пилой.       Тяжёлые, глухие блэкаут-шторы из плотного чёрного бархата наглухо отрезали меня от противного белого солнца, превращая квартиру в наркотический склеп, где время суток не имело значения. В углу, прямо на скомканных, хлопковых простынях стоял открытый макбук, подключённый к белому шнуру зарядки. На поблекшем экране без звука, на повторе двое суток молотило какое-то жёсткое, грязное порно, в котором я пытался заглушить эту срань в груди.       Мой повёрнутый, наглухо выжженный химией и сатириазисом разум всегда подставлял в видеоряд вместо очередной актрисы со сделанными сиськами и выдавленными стонами Виксен. А вместо механически трахающегося долбоёба — меня.       Единственное различие между нами было лишь в том, что мне не надо херачить стероидами в ствол для многочасового стояка. У меня это, блять, происходит само собой. А Вега… В целом, от этих блядских шлюх её отличают только импланты в сиськах, которых у неё, слава богу, нет.       Её небольшая, аккуратная грудь с вечно твёрдыми сосками была идеальной. Я мог бы сосать эти мелкие сиськи вечно — просто, чтобы уткнуться носом в её чисто женское тепло, выключить к херам расплавленный мозг и хоть на полчаса забыть о том, какое я конченое, сторчавшееся чудовище. Пока она заботливо гладила бы меня по волосам и убаюкивающе качала.       Ладони до сих пор помнят её форму, вес и то, как до боли натянутая, плотная кожа на её ореолах покрывалась крупными мурашками от возбуждения. Помню, как эти твёрдые розовые горошины скребли по моей груди, пока я вколачивался в неё, как в последний раз. Мой ебанутый мозг наконец выучил её анатомию наизусть. Конечно, как после такого животного траха на грани жизни и смерти, который случился всего два дня назад, не запомнишь каждую её родинку, складку и волосок?       Блять, я будто снова провалился в этот густой, удушливый пар, где под ногами скользкий пол, а вокруг — запотевший, потрескавшийся кафель. И Вега — как чёрное пятно в этой медицинской белой стерильности.       Пальцы сами потянулись к шее, чтобы нащупать бордовый синяк. Он служил напоминанием о том, что эта сука чуть не задушила меня моим же ремнём, заодно едва не свернув мне шею к херам. Я, блять, реально бабушку в тот момент видел. Перед глазами была блестящая белая пелена, а тело перестало слушаться, превратившись в мокрую вату. Пока Виксен ползала внизу на коленях, кусала мой бок и шептала своё «Прости». Думала, что я не услышу. Единственное, на что хватило сил в тот момент — харкнуть ей в морду. До ужаса красивую морду с размазанной по щекам тушью, диким похотливым оскалом и высунутым языком. Эта тварь просила ещё и ещё. Но сил харкать больше не было — я даже челюстью двигал с трудом.       На этом она не остановилась. Начала вылизывать пупок, собирая оттуда всю противную, склизкую жижу. Переместилась на член, который, сука, чуть не лопнул от кислородного голодания. Я впервые в жизни ощутил такую тяжесть от стояка — он будто тонну весил, не иначе. Вега даже сосать не стала, решив ограничиться мокрыми, слюнявыми поцелуями, которые щекотали до дёрганых судорог. Грёбаная живодёрка хотела залезть языком в уретру, но это было слишком даже блять для меня. Хотя голодная бездна внутри, в отрыве от моей поехавшей башки, сама двигалась навстречу её сучьему языку, насаживаясь глубже. У этой шлюхи в её маленькой глупой башке наверняка мелькнул вопрос: какого хуя мой член ещё больше наливается свинцом от этой раздирающей боли?       И она, блять, попала в яблочко, когда спросила меня, теряющего сознание, о том, точно ли я здоров. Стояла с засохшей кровью на губах, которую секунду назад, как заядлая зависимая, вытягивала из прокушенной ею же вены на моей руке.       В тот момент, пока по нам хлестала горячая вода, я был обездвижен и слаб настолько, что даже схватить её не смог. Сил хватило только на то, чтобы пальцами вяло обхватить её горло. Я смотрел на Виксен исподлобья пиздецки злым взглядом, в башке уже планируя, как разорву её узкую дырку к чертям этим налитым свинцом, синюшным стояком. Тогда мне хотелось раскрыть её пасть, схватиться пальцами за гнилой язык и вырвать его с корнем, чтоб больше вообще разговаривать не смогла. Но в реальности я еле стоял, прижавшись спиной к холодному кафелю, глотал ржавую воду из лейки и планомерно подыхал от асфиксии, чувствуя, как разрывающая головная боль и пульсация постепенно угасают. Но член ни на йоту не опускался.       Когда эта сумасшедшая сука наконец расстегнула блядский ремень, успевший врасти в мою кожу, я жадно вдохнул полной грудью. Будь это не Вега, а кто-то другой, я бы сразу пришиб её на месте. Заставил бы давиться слюной и молить Бога о том, чтобы просто не сдохнуть здесь и сейчас. Но с Виксен я даже поступить так не мог. Хотя мысли были. Вместо этого, в момент, пока наши тела глухо сталкивались друг с другом, а член медленно растягивал её нутро, мой рот решил выдать это блядское «Люблю». Люблю, сука. Из меня вывалилось это. Не «Я тебя ненавижу, сгниёшь здесь вместе со мной», а сраное «Люблю».       Вспомнил это — и по спине хлынул град из холодного пота. Меня снова будто накрыло этим воспоминанием. В ушах эхом стояли эти омерзительные, сопливые слова, которые вылетали изо рта, как какая-то блядская мантра. «Люблю, люблю, люблю».       Мозг будто окончательно расплавился в тот момент, пока мой член выбивал из глубин её горла сладкие, судорожные стоны. Она даже вдохнуть не могла. Что-то пищала и сжималась вокруг ствола. А как она чуть не отключилась… Я отвесил ей пиздецки звонкую пощёчину, пытаясь привести в чувство. Не хотел оставаться один. Блять, так странно — я в ней, но всё ещё один.       И её ошалелый взгляд тогда, когда она вернулась в сознание, ускользнувшее на пару секунд. Сука, эти чёрные радужки, в которых блеснули слёзы. Как яростно она вжимала дрожащую ладонь в ушибленную щеку. Я был готов оторвать самому себе кисть. Размозжить её об этот же кафель, рядом с её башкой, глухо бьющейся черепом о стенку. Я почувствовал, что жгучая, дикая вина разлилась в груди. Как послушный, провинившийся щенок, я ткнулся носом ей в щеку и начал судорожно зализывать причинённую боль. Целовать как умалишённый. Губы обжигало теплом от этой красной, свежей ссадины. Но я продолжал. Хотел забрать эту саднящую боль себе обратно. Но я всё ещё не люблю её.       Когда мы оба выдохлись и кончили, я просто обессиленно упёрся лбом в стену. Руки висели по швам как жгуты. Но затем тихое «Наклонись» откуда-то сзади — и я послушно разворачиваюсь, больно скобля торчащим позвоночником по твёрдому кафелю. Она решила помыть мне голову.       Я был настолько выжат, опустошён до самого дна этим ебанутым марафоном, что у меня просто не осталось сил на сопротивление. Я готов был стерпеть от неё всё что угодно — удар, укус, очередной до хруста затянутый ремень. Но её ладони вонзились в мои волосы неожиданно мягко, намыливая скальп до леденящих ментоловых покалываний. Тёплая вода смывала с моего затылка пот, ржавчину и пену вместе с остатками нашей животной ярости. Виксен не стала задавать лишних вопросов. Просто молча мыла меня. А я посильнее прикусил язык, натыкаясь зубами на пирсинг. Лишь бы, блять, не начать оправдываться за собственную проявленную уязвимость. Да, зассал. Решил подыграть ей в том, что ничего не произошло. Мы оба безмолвно выбрали забетонировать это секундное помутнение под слоем привычного нам цинизма.       Сука, а я ведь не мылся с тех пор. Промятая подушка и жёсткие, растрёпанные волосы до сих пор пахли этим ебучим миндалём, каждый раз напоминая о том, как её ловкие, длинные пальцы больно растирали скальп. Кажется, корни всё ещё пульсируют в такт её прикосновениям, а лицо инстинктивно ищет её мягкий живот, чтобы ткнуться в него поглубже, пока она перебирает волосы сверху. Всё-таки я люблю её.       Эта мгновенная мысль пронеслась в башке, как молниеносная, выжигающая вспышка. В глазах на секунду потемнело, а тело пробило судорогой. От одного этого слова, беззвучно произнесённого в черепной коробке, мне захотелось с размаху вынести собственные мозги прямо здесь, запачкав эти монохромные стены квартиры. Я дал этой суке беспрекословную власть над собой. Собственноручно легализовал её в своей голове. Сожрал эту наживку с потрохами. И именно поэтому отравленное животной нежностью подсознание тут же выдало этот блядский, рафинированный сон с обедом на лужайке и детьми. Меня чуть наизнанку не вывернуло от собственной слабости.       Подумать только — поехавшая, вмазанная башка женила меня на Веге. Более того, сделала её матерью моих детей. Слово «мать» и имя «Виксен» будто бы вообще не должны стоять в одном предложении рядом. Если только это не какая-то криминальная хроника.       Но больше всего до потери сознания меня пугало то, как я не против этого. Не против того, чтобы эта паршивая дрянь была матерью моих детей. Наших детей. Не против того, чтобы возиться с этими вечно орущими кусками нашей спаявшейся крови и плоти. Не против менять блядские подгузники и сыпать ароматную присыпку. Блять, да что со мной? За такие мысли хотелось оторвать больную голову с корнем и залезть туда пятернёй, чтобы сгрести этот бред в кулак и вышвырнуть в открытое окно.       И я попытался это сделать два дня назад.       Помню, как убегал из женской душевой, которая до краёв была наполнена запахами наших блядских распаренных тел и пота. Даже не посмотрел на неё. Впопыхах оделся и сразу же пошёл прочь, не сказав ни единого слова, оставив Вегу одну посреди мокрого кафеля и белого пара, который поглотил весь кислород. Я выпорхнул в предбанник, где продолжали ошиваться левые девки, правда, уже не те, с которыми я закусился по пути сюда. Подцепил сумку с пола и надел на мокрое плечо, продираясь через женские тела. Они с ужасом отпрянули от меня, как от чумного, завидев на шее расползающуюся синеву от удушья, мои дикие, расширенные зрачки и мокрую одежду, которая облепила все торчащие наружу кости. Никто даже слова сказать не смел. Они судорожно прикрывали сиськи руками, полотенцами или одеждой, впиваясь лопатками в холодное железо шкафчиков, боясь даже сделать вдох. Может, подумали, что если Вегу беспардонно трахнул, то и их участь непременно настанет. Но нет. Моя блядская башка в тот момент была наглухо зациклена на Виксен.       Минуя тесное помещение раздевалки, задев пару девичьих задниц мокрыми джинсами, я вышел за дверь, споткнувшись о порог ватными, непослушными ногами. Чуть не упал навзничь, но успел схватиться пальцами за шпаклёванную стену. Еле переставляя конечности, я наконец вышел на улицу. Холодный, завывающий мартовский ветер ударил в лицо, заставляя съёжиться от зубодробительного холода. Но я не шелохнулся. Единственное, чего мне хотелось в ту секунду, как только я оказался за пределами универа — это, блять, закурить.       Руки ходили ходуном, судорожно тормоша промокшие карманы джинсов. Дрожащие пальцы еле нащупали пачку сигарет, но как только я вытащил её наружу, внутри меня всё окончательно лопнуло. Картон раскис, превратившись в кашу из бумаги и красителя. Струи кипятка, под которыми мы методично убивали друг друга, насквозь пропитали пачку, превращая сигареты в липкое, разваливающееся табачное месиво. Попытался вынуть хоть одну в надежде сделать хотя бы пару глубоких затяжек. Но фильтры разбухли, осыпаясь прямо в ладонь. Ни одной сухой затяжки. Ни единого шанса вернуть мнимый контроль и забить этот удушливый, приторный запах миндаля в лёгких привычной копотью. Этот сраный облом ударил по башке кувалдой с такой силой, что в глазах потемнело от ярости. Я со всей силы швырнул расквашенную пачку в урну рядом со входом в универ и рванул в метро.       Я бежал к станции метро как умалишённый, давясь собственной паникой и сучьим холодом, пронизывающим до костей. В ушах оглушительной сиреной стояло это омерзительное, сопливое «Люблю». Я летел прямо по лужам, брызгая грязью на штанины, промачивая пальцы ног сквозь толщу кед. Мокрая футболка жёсткой ледяной коркой приклеилась к коже, а тяжёлые, пропитанные водой джинсы сковывали движения, высасывая из тела последние остатки тепла.       В вагоне метро я забился в самый угол, вжимаясь продрогшей спиной в жёлтый поручень у дверей. Я обхватил себя руками, пытаясь остановить лихорадочную трясучку. Меня колошматило, как облезлого, замерзающего щенка, оставленного одного в пустой подворотне. Тело содрогалось надрывным, сухим кашлем, а зубы выбивали бешеную чечётку, с лязгом натыкаясь на пирсинг. Стёкла очков мгновенно запотели от моего рваного, горячего дыхания, отрезая меня от мира мутной пеленой. Пассажиры, заходящие в забитый до отказа вагон, с брезгливым ужасом косились на меня. Для них я выглядел как жалкий, трясущийся, тощий упырь, который то ли попал под жуткий ливень, то ли окончательно сторчался.       Они видели во мне вымокшего до нитки ботана в очках, которого трясёт всем телом, а челюсть готова с хрустом вылететь из суставов. Женщина в возрасте, вставшая рядом со мной, настороженно косилась на багрово-синий след от пряжки кожаного ремня. Клеймо удушения, которое выглядывало из-под съехавшего ворота футболки. Я смотрел на неё в ответ так долго, что она сама не выдержала блядского взгляда психопата и отвела глаза на мутное, заляпанное окно.       Кожа вокруг шеи непрестанно зудела, а в башке раздражающим стуком молотка монотонно била одна мысль — поскорее добраться до хаты и выжечь Вегу нахер из своей изношенной кровеносной системы. Стереть все воспоминания о ней. Выкинуть нахер из головы её подпрыгивающие в такт моим движениям сиськи, судорожные стоны, её кровожадную пасть. Обычные колёса экстази казались детским баловством. Мне нужно было то, что заживо сотрёт меня в порошок.       Ворвавшись в съёмную конуру, я даже не разулся. Башка трещала от набатного «Люблю», выплюнутого в лицо Веги в момент ебанутой, неприкрытой нежности. Резко сорвав с мокрого плеча сумку, я рванул молнию и вытряхнул макбук прямо на скомканные простыни, едва не разбив его нахер о деревянный пол. Крышка от удара приоткрылась, экран тускло мигнул, и я леденеющими пальцами ткнул в тачпад, запуская первую попавшуюся вкладку с конченым порно. Выкрутил звук на ноль. Мне просто нужно было хоть как-то расслабиться, забить глаза этой грязной картинкой, пока в грудине всё сжималось от первобытного страха. Видео закрутилось в бесконечной петле, заливая тёмную комнату противным мерцанием.       Пальцы ебашило тремором, пока я, согнувшись пополам, рылся во всех ящиках скрипучего комода, раскидывая шмотки по голому полу. Под стопкой трусов я наконец нарыл тот самый заляпанный, убитый зиплок с куском плотного, коричневого героина. Заначка Эвелин, которую я судорожно прятал в ночь её смерти. Меня аж передёрнуло от наглой лжи самому себе. Смотря на её бездыханное, хрупкое тело, я поклялся, что никогда не притронусь к этой убийственной дряни. Ни в жизнь.       Но сейчас я хотел стопроцентного ментального самоубийства. Мне нужно было во что бы то ни стало выжечь, стереть, выкорчевать из башки это сопливое признание в любви, пока оно не пустило корни глубже, прорастая в моё поганое сердце. Я панически, до коликов в животе боялся этого чувства. Любовь в моей черепной коробке навсегда рифмовалась со смертью, чёрным пакетом и синеющими губами Эвелин на этой самой постели. Мне нужно было уничтожить любые намёки на человеческую нежность внутри, вогнав шприц поглубже.       Впервые за девятнадцать лет я готовил внутривенный раствор. Но я сотни раз наблюдал со стороны, как ловко это делала Эвелин. Весь ритуал казался до опизденения тошнотворным, но я делал его с механической точностью.       Сбегав на кухню, я достал из ящика чистую столовую ложку. Вытряхнул туда серо-бурый плотный кусок камня, придавив его рукоятью ножа. Капнул немного воды из пластиковой бутылки, которая несколько дней стояла открытой. Чиркнул зажигалкой. Оранжевое пламя лизнуло дешёвое железо ложки, и оно тут же покрылось жирной чёрной копотью. Зловонный раствор внутри зашипел, пуская едкие химические пузыри, от которых комнату мгновенно заволокло вонью жжёных покрышек и технического уксуса. Порошок медленно растворился, превращаясь в однородную, мутную янтарную жижу.       Оторвав крошечный кусок от ватного диска, я скатал его в плотный шарик пальцами и бросил на дно, прямо в центр кипящей убийственной херни. Вата мгновенно впитала в себя злой, концентрированный яд. Прижав канюлю пластикового шприца к этому импровизированному фильтру, я медленно потянул поршень на себя. Цилиндр заполнился мутной, тёплой смертью. Внутри пластика застыло несколько опасных пузырьков воздуха — я хладнокровно, как это делала Эвелин, пару раз щёлкнул ногтем по прозрачной стенке, выбивая их к горлышку, и выдавил поршнем наружу каплю раствора.       Игла была тупой и толстой, из какого-то копеечного подвального набора. Кожа на предплечье была уже разорвана и жутко горела — там, прямо посреди вены, красовался свежий, вспухший след от зубов Веги, из которого она голодно высасывала мою кровь. Искать вену на чистом участке кожи не было времени. Я сгрёб ложку с бурлящей янтарно-бурой смесью, зажал шприц в зубах и на карачках переполз к матрасу. Увалился прямо на скомканные простыни, одной рукой выдернул из петель ремень, которым меня чуть не удавили час назад, и, помогая себе зубами, обернул чёрный жгут вокруг локтя, чтобы улучшить кровоток. Натягивая ремень зубами туже, я приставил стальное жало прямо в центр укуса Виксен, наживую пробивая рваное, сочащееся сукровицей мясо. И с хрустом вогнал иглу под кожу.       Сначала промахнулся, попав в сухожилие. Руку прошило диким, парализующим разрядом тока. Но я даже не вскрикнул, лишь сильнее сжал челюсти, чуть ли не кроша коренные зубы, пытаясь сдержать слёзы. Я рвано выдохнул, скорректировал угол и вогнал её глубже, прямо в разорванную вену. В шприц лениво, густой тёмно-бордовой змейкой брызнула кровь. Я зажмурился и до упора, одним длинным, безжалостным движением большого пальца вдавил поршень вниз.       Чёртов приход накрыл меня до того, как я успел вытащить иглу из руки. Это был не кайф — меня будто на полной скорости швырнули под летящий товарный поезд. В затылок ударил тяжёлый железный молот, а в пасти моментально разлился в невыносимый, отвратный вкус ржавчины и технического спирта. Кровь в жилах забурлила, превращаясь в жидкий свинец, который сжигал стенки вен изнутри. Сердце заколотилось с такой небывалой, ломающей рёбра аритмией, словно решило выскочить через глотку на паркет. Зрачки мгновенно расширились, сжирая радужку, а перед близорукими глазами вспыхнула слепящая белая пелена. Воздух из лёгких мгновенно выбило глухим, натужным хрипом. Тело свело такой жестокой судорогой, что челюсти непроизвольно сжались, едва не кроша передние зубы. Я замертво упал на матрас, распластавшись конечностями по сбитой постели, и так и не вынул стальное жало из разорванного мяса.       Желудок скрутило режущим спазмом, и я начал со свистом ловить ртом воздух, всячески подавляя рвотный позыв. Додумался перевернуться на бок, чтобы не захлебнуться собственной блевотиной. Голодная бездна внутри выла, пока мозг окончательно не выгорел от перегрузки, утягивая меня на самое дно.       Два дня чёрного, беспросветного анабиоза начисто выпали из жизни. Сорок восемь часов я валялся холодным трупом на этом блядском матрасе, не издав ни звука. Ни капли воды, ни крошки еды — организм, погружённый в глубокую кому, планомерно жрал сам себя. Обезвоживание высушило меня до костей.       А сегодня я проснулся в этом же дерьме. Язык ощущался как кусок сухой наждачки, намертво приклеенный к нёбу. Потрескавшиеся губы при первой попытке разомкнуть рот лопнули, пуская солоноватую струйку свежей крови. Внутри черепной коробки будто ворочался раскалённый штырь.       До опизденения хотелось курить. Пальцы рефлекторно нырнули в склеившийся карман джинсов, но наткнулись на пустоту. Сука. В голове запоздалым, издевательским кадром всплыло воспоминание о том, как я два дня назад выбросил расквашенный табак в урну возле универа. Как назло, дома не было ни одной паршивой заначки. Облом наотмашь прошиб размякший мозг.       Глаза наткнулись на правое предплечье. Ткань тёмно-серой простыни с мясом присохла к коже, пропитавшись сукровицей и бурой, запёкшейся кровью прямо в центре укуса Виксен. И прямо под этой тряпкой, намертво увязнув в затвердевшей корке, из моей руки под уродливым углом всё ещё торчал пустой пластиковый шприц. За эти двое суток игла успела неразрывно срастись с плотью. Я рванул руку вверх, с мясом выдирая заседавшее в вене железо вместе с присохшей тканью простыни. Из свежей, подсохшей дыры лениво выкатилась струя отравленной венозной крови. Сука, меня чуть не вывернуло. Эта блямба пиздецки мерзко выдавливалась через бледную кожу.       Вся эта ёбаная химия должна была вычистить Вегу из моей башки. Я лихорадочно загонял сталь под кожу с одной целью — устроить тотальную зачистку в воспалённом мозгу. Но даже этот кусок верной смерти, этот мутный янтарный яд, от которого откинулась Эвелин, не справился. Даже в беспробудной, мёртвой отключке мой мозг, сука, саботировал меня: отравленное подсознание крутило на повторе этот идеальный, лавандовый кошмар с лимонным пирогом и близняшками на лужайке.       Вега проросла внутри меня слишком глубоко, пустив свои ядовитые метастазы прямо в подкорку.       Кое-как оторвав задницу от мокрого матраса, я попытался встать, и в ту же секунду мир вокруг накренился под каким-то жёстким, голландским углом. Комната нещадно поплыла вбок. И прямо в это мгновение с правого локтя сухим, тяжёлым шлепком кожи о дерево соскользнул ремень, брякнув пряжкой. Пиздец. За сорок восемь часов глухого невменоза обезвоживание так сильно высушило и истощило мои кости и мышцы, что ремень, до этого намертво врезавшийся в кожу, просто свалился с исхудавшей конечности, как с засохшей ветки. Я даже не почувствовал этого — рука висела неподвижной плетью.       Затёкшие ноги ощущались как два чугунных столба, налитые пульсирующей, разрывающей болью одеревеневших мышц — кровь с трудом пробивалась через пережатые в глухом анабиозе сосуды. Колени пронзительно, сухо хрустнули, эхом отскакивая от голых стен жилища. Перед воспалёнными глазами плыли жирные, липкие чёрные мушки, сменяясь уродливой белой рябью, а затылок словно поместили в наковальню с бесконечно стучащим отбойным молотком. Низ живота сковало голодной, выворачивающей судорогой. Ну, конечно, родной сатириазис никуда не делся — налитый свинцом, гулко пульсирующий стояк снова дал о себе знать, натягивая ткань пропитанных выделениями трусов до разрезающей боли. Ебучее животное внутри меня проснулось раньше рассудка.       Еле переставляя по холодному полу онемевшие ступни, я дотащился до совмещённого санузла. Запнулся о порог, едва не пропахав носом раковину, и вслепую щёлкнул выключателем.       В ту же секунду по глазам со всей дури зарядил безжалостный, выжигающий белый свет диодов вокруг зеркала над раковиной. Зрачки, растянувшиеся на весь белок, в тот же миг сузились до размера игольного ушка. Из отражения на меня вылупился тощий, бледный ублюдок с ввалившимися щеками, растрёпанными, грязными чёрными волосами. Из-под съехавшего растянутого ворота футболки выползало стремное клеймо — багрово-синий, зудящий след от удушья. Вега хорошо постаралась. Под глазами запеклись розовато-лиловые, страшные круги размером со спелую вишню — наглядный маркер тотального обезвоживания и выжженных напрочь рецепторов. На левом нижнем веке, прямо под ресницами, отчётливо темнела та самая родинка. Единственное совпадение с моим блядским сном.       Я дёрнул ширинку на джинсах, которые не снимал с тех пор, как вылетел пулей из душевой, подошёл к унитазу и попытался поссать. — Сука-а-а… — первое, что вырвалось из моего сдавленного горла. Хриплый, утробный рык неожиданно ударил по собственным ушам, когда первая струя обожгла уретру так, словно я мочился битым стеклом напополам с серной кислотой.       Канал буквально резало наживую. Из воспалённой, багровой головки вместе с мочой выдавился сгусток мутно-зеленого гноя, который лениво шмякнулся в унитаз. За эти сорок восемь часов комы, пока мой иммунитет был помножен на ноль героином, бактерии умудрились устроить там настоящий блядский курорт.       Я намертво вцепился в край раковины так, что аж костяшки побелели, оглушая меня суставным хрустом. Пах разразился огнём, а резь прошила низ живота до самых почек. Глаза мгновенно застлали слёзы, а по лбу градом покатил холодный пот.       Башка, всё ещё не пришедшая в себя после наркотического трипа, мгновенно взорвалась слепой, параноидальной яростью на Вегу. Эта грязная шлюха всё-таки умудрилась заразить меня своей клокочущей, сифозной заразой. Сука, как знал, что к ней без презерватива на пушечный выстрел нельзя подходить. Захотелось прямо сейчас сорваться с места, найти её в кампусе, намотать длинные волосы на кулак и хорошенько приложить накрашенную морду о бетонную стену за то, что наградила меня запущенным триппером. Грязная, шелудивая псина.       Еле как закончив этот процесс, который больше был похож на изощрённую пытку, я стянул с себя потную, грязную одежду. Стоило стянуть с себя ткань, успевшую, кажется, врасти в кожу, как тело тут же затрясло от глубокого, костного озноба. Внутренности тут же чуть не разорвало от приступа сухого, лающего кашля. Положив ладонь на грудную клетку, бьющуюся в спазматическом припадке, я наклонился над раковиной, стараясь выкашлять всю хуйню. Горло жгло так, будто туда гвоздей засыпали.       Кое-как откашлявшись, я смачно шмыгнул носом, сплёвывая в слив густые зелёные сопли вперемешку со свежими кровяными сгустками из лопнувших от переохлаждения сосудов.       Закинув тряпки, в которых провалялся двое ебучих суток, в переполненную бельевую корзину, я залез в душ. Врубил холодную воду на максимум, подставляя макушку под бьющую струю. Ледяная, бодрящая струя хлестала по лицу, стекала по плечам и спине, заставляя горящую от лихорадки кожу покрываться болезненными пупырышками.       Вода смывала с измождённого тела остатки беспросветного марафона. Я наспех вымыл голову и ополоснулся, ведь раздирающая боль, циркулирующая в натянутом, пылающем от гонореи члене, не позволяла мне даже разогнуться во весь рост.       Выйдя из душа, я даже не стал вытираться. Мокрый, шатающийся от подступающей тошноты, я подошёл к кухонному островку. Сука. Ебучая нимфомания внутри, несмотря на жжение от инфекции, упрямо требовала скорейшей разрядки. Член стоял болезненным колом, выламывая пах. Сучий, голодный зверь плевать хотел на триппер или хламидии, пожирающие меня изнутри. Ему нужна была плоть.       В голове, как заезженная пластинка, продолжали крутиться блядские стоны Веги из душевой. Эта ёбаная ментальная похоть, смешанная с гонорейным пожаром в уретре, превращала каждую секунду в изощрённое издевательство.       Руки ходили ходуном, а ногти скребли по пластику, пока я наощупь выуживал из свалки всевозможных препаратов горсть жёстких антибиотиков и транквилизаторов, чтобы не сойти с ума от невыносимой боли. В уретру будто ржавую раскалённую проволоку запихнули и мучительно медленно проворачивали по часовой стрелке. Я закинул горькие таблетки в сухую, разодранную кашлем глотку прямо так, не запивая, давясь и судорожно сглатывая вязкую слюну.       Через десять минут я уже натягивал на себя блядскую броню. Грубая ткань зауженных чёрных джинсов жёстко резанула по полыхающему паху, заставляя меня зарычать и согнуться пополам от острой вспышки боли. Ткань тонких боксёров мгновенно впитала новую каплю мутного гноя, проступая изнутри влажным пятном. Тяжёлые кожаные кеды, которые бесхозно мокрым пятном валялись посреди этого сраного притона, с трудом налезли на закоченевшие, отёкшие ступни — мокрая кожа обуви дубовой хваткой сжала пальцы. Вместо ремня я затянул на поясе леопардовый галстук, который когда-то в этой комнате забыла Эвелин.       Резким движением я попытался просунуть правую руку в жёсткий рукав чёрного зип-худи, но продел её лишь наполовину и тут же взвыл, стискивая зубы до судорог в челюсти. Плотная, шероховатая ткань зацепила и с кровью содрала только что запёкшуюся корку на предплечье. Разорванная двухдневным торчанием шприца вена отозвалась такой дикой, раздирающей болью, словно её изнутри вспороли ржавым тупым лезвием. Рука мгновенно превратилась в неподъёмный, ноющий балласт.       Я резко выдернул конечность обратно, загнанно дыша, глядя, как из развороченной дырки прямо по бледной коже, сочась сукровицей, густо поползла горячая тёмно-бордовая струя.       Пришлось согнуться к журнальному столику. Дрожащими пальцами я выудил из кромешного бардака помятую пластину дешёвых телесных пластырей. Зубами сорвал защитную плёнку и с силой, корчась от боли, налепил липкую ленту прямо поверх распухшей блямбы вокруг укуса Виксен. Пластырь лёг криво, но перекрыл свежую сочащуюся дыру от укола. Под пластиком тут же начала скапливаться бурая, грязная жижа. Кожа под ним натянулась до глянцевого блеска, готовая вот-вот пойти по швам от скопившегося внутри гноя, но мне было поебать. Главное — запечатать эту срань.       Со второй попытки я осторожно, едва дыша, продел руку в рукав до конца. На этот раз пластырь удержал напор ткани, хотя предплечье продолжало гореть и пульсировать в такт бешеному сердцу.       Рывком накинув худи поверх голого, влажного тела, я почувствовал, как тёплая, сухая ткань на мгновение согрела меня, заставляя торчащие лопатки содрогнуться. На башку нацепил чёрную шапку, натягивая её до самых бровей, чтобы скрыть залёгшие синяки под глазами. В бардаке хаты нашёл заляпанные очки, цепляя их на переносицу. Уродливый, багровый след от удушения скрылся за воротом худи, которое пришлось застегнуть по самое горло, перекрывая доступ и без того скудному кислороду.       Одевшись, я сгрёб со стеклянного стола кипу испачканных листов — три готовых эссе по политологии для сучек с третьего курса. Белые листы были заляпаны жиром и кругами от кофе, но поебать. Перепечатывать их дерьмо из-за пары пятен я точно не стал бы. Наспех запихав этот мятый хлам на дно бордовой сумки, я швырнул туда же макбук, который успел нагреться до температуры раскалённой лавы, пока нон-стопом молотил порнуху. Туда же, прямо в гору этой макулатуры, полетел наполовину опустевший, заляпанный зиплок с остатками героина и использованный шприц. Не рискнул оставить эту херню дома. Закинув лямку на правое плечо, я схватил ключи с кухонного островка и пошёл к двери, но в самый последний момент замер, как вкопанный.       Взгляд, брошенный через плечо, намертво прилип к декоративному перцу. Сука, я же забыл его полить. Пропустил целых сорок восемь часов из-за своей ебучей спячки. Паника — острая и лихорадочная — сдавила лёгкие похлеще мартовской простуды.       Непослушными, мелко трясущимися пальцами я схватил с пола открытую пластиковую бутылку, в которой оставалось буквально пару глотков тёплой, затхлой воды. Всё, что осталось после варки героина. Сам я не сделал ни единого глотка — во рту по-прежнему язык шуршал наждачкой, а лопнувшие губы покрылись коркой, но я, блять, не посмел отнять у этого растения ни капли.       Сверху вниз, бережно, стараясь не пролить ни миллилитра, я выцедил остатки влаги прямо под корень, в сухую почву. Она с тихим, шипящим звуком мгновенно впитала воду.       Отбросив бутылку в сторону, я опустился на корточки прямо перед горшком. Запотевшие очки едва не коснулись налитых, красных плодов. — Пожалуйста, только не усыхай, ладно? — хрипло, сорванным лающим кашлем голосом выдохнул я прямо в сочные зелёные листья, сглатывая комок слизи из носоглотки. — Мне пиздец как страшно одному, Эви.       Меня сразу же передёрнуло плечами от собственного сумасшедшего бреда, как от удара током. Я опомнился и резко отпрянул от стола, чуть не перевернув горшок на пол, и судорожно выпрямился. Сердце испуганно ухнуло куда-то в пятки — я только что признался в паническом, навязчивом страхе комнатному растению, назвав его именем своей умершей девушки. Крыша ехала со свистом, не дожидаясь окончательного кумара.       На шатающихся ногах я вышел за порог своего наркотического пристанища, больше не оглядываясь. Дважды провернул ключ в замочной скважине и пулей выскочил из подъезда, направляясь к станции метро.       Поездка в душном, переполненном вагоне превратилась в непрекращающийся трип наяву. Недоверчиво зыркающие пассажиры стали чем-то обыденным. Я бы, сука, больше удивился, если бы не словил ни одного брезгливого взгляда. Сегодня мне было глубоко насрать на это. Весь мой выжженный химией фокус внимания сузился до границ собственного разваливающегося тела. Вагон швыряло на рельсах, и каждый глухой подземный грохот эхом, через пятки, отзывался в воспалённом, гноящемся паху и ватной башке.       Рези между ног не прекращались ни на секунду. Сучья гонорея жрала уретру изнутри, и при каждом толчке поезда низ живота скручивало адской, выворачивающей судорогой. Пальцы до ломающего хруста сжимались вокруг поручня, лишь бы не повалиться на заплёванный пол. Калечная правая рука истошно ныла под тканью, кровь конвульсивно приливала к рваной ране, наспех заклеенной дешёвым пластырем. Будто это как-то спасёт. В довершение всего лёгкие то и дело взрывались надрывным, сухим кашлем, который оглушительным лаем отскакивал от стен вагона. Я лишь успевал утирать рот рукавом, собирая набегавшие слюни и кровяную слизь.       В затуманенной башке набатом стучала одна-единственная мысль. Мне нужно было во что бы то ни стало найти Вегу в кампусе. Прямо сейчас. Необходимо до потери сознания. И дело было даже не в параноидальной, оглушительной ярости. Не в желании оттаскать эту грязную дрянь за длинные тёмные волосы и приложить мордой о бетон за её гнойный букет, которым она успела меня наградить. Вся эта злость была простой удобной ширмой, за которой я привык прятаться.       Да, я ненавидел её так, что сводило скулы. За ощущение битого стекла в паху, за то, что нарушил собственную клятву и распотрошил заначку Эвелин. Но за этой злостью прятался глубинный, животный страх. Внутренний, вечно голодный выродок во мне просто панически боялся остаться один на один в этой блядской, звенящей тишине. Меня нервно дёргало от зубодробительного холода, продирающего до костей, и внутренняя бездна, скуля и кровоточа от боли, отчаянно требовала приткнуться хоть к какому-то тёплому, живому куску плоти. Даже если эта плоть и была насквозь пропитана похотью, цинизмом и ядом.       Мне жизненно необходимо было снова почувствовать её нежные, мягкие пальцы в волосах. Уткнуться носом в тёплый низ живота и вдохнуть запах молочной кожи поглубже, чтоб до молекул пробрало. Я просто хотел отключить блядскую, работающую на износ башку хоть на пару жалких минут.       Сука. Я должен был доползти до неё.