Глава 12. Скажи это ещё раз.

POV: Riki       Двери вагона метро выплюнули меня с надрывным металлическим скрежетом, от которого зубы заныли до самых корней. Толпа ринувшихся к выходу пассажиров буквально потащила меня вперёд, зажав со всех сторон непослушное, ломающееся тело.       Негнущиеся ноги еле волочились по заплёванному граниту, покрытому застарелыми, растоптанными жвачками и тёмными пивными подтёками, к которым липла и с мерзким чавканьем присыхала подошва моих кед. К горлу подкатил горячий, маслянистый ком рвоты. Убойная доза антибиотиков и транков, закинутая в сухую глотку, начала разъедать пустой, голодный желудок, выворачивая внутренности спазмами от бурлящей кислой желчи.       Во рту скопилась горькая, вязкая слюна со вкусом желудочной кислоты. Тело изнутри бил лютый, костный озноб, хотя под худи спина уже давно стала липкой от холодного, химического пота. Каждый вдох разрывал воспалённую гортань, провоцируя сухой, лающий кашель, от которого лёгкие были готовы вывалиться наружу.       Ступени. Бесконечные, сука, ступени наверх. Я карабкался, цепляясь озябшими пальцами за грязные поручни, сквозь плотный строй людского скота. Старики, студенты, офисный перегной. Глаза наживую резало от белого кафельного света. Зрачки расширились до краёв радужки, впуская внутрь черепа слишком много этой флуоресцентной дряни. Резко накатила паранойя — концентрированная, чистая. Башка трещала, словно в череп забивали ржавые гвозди.       Мне казалось, что каждый ублюдок в этом переходе смотрит на меня. На мои худые, трясущиеся руки. На серое, осунувшееся лицо. Они вычисляли во мне торчка с одного взгляда. Я буквально кожей чувствовал, как их пытливые глаза буравят мою сгорбленную спину, и ждал, что кто-то из них сейчас не выдержит и смачно плюнет мне между лопаток.       Сука. Ещё и этот полупустой зиплок с грязным, пахнущим уксусом героином и тупым, заезженным шприцом, покоившийся на дне сумки. Весь этот набор лежал под кипой бумаг, но жёг бедро сквозь плотную джинсу, как раскалённое клеймо. От резкого, тошнотворного осознания, что я могу вмазаться прямо сейчас, лоб и спину моментально залило новой порцией ледяного пота. Я ведь клялся, блять, что не притронусь к этому дерьму, возле холодного тела Эвелин, пока она синела на моём матрасе.       Зубы с мясным хрустом впились в щёки изнутри. Я изо всех сил сдерживал ебанутый порыв рвануть в зассанный привокзальный толчок, запереться в изгаженной кабинке и снова пустить раствор по вене. Солоноватая, тёплая кровь заполнила пасть, помогая заземлиться в этом душном, давящем аду развивающейся ломки.       Сорокавосьмичасовая кома ничему меня, ублюдка, не научила. Эта грязная тяга к деструкции возросла стократ. Тело будто помнило, как сердце едва не лопнуло, колотясь о рёбра, но больной мозг маниакально зациклился на одном — увязнуть нахер в этом дерьме. Растворить кости в блаженном тёплом яде. Отключить голову. Впасть в этот безопасный, глухой анабиоз, где меня перестанут жрать зудящие мысли о Веге.       Как же тупо, блять. Ведь я сейчас, буквально собирая себя по кускам и ломая через колено, тащился еле живой в университет только ради неё. Ради её запаха, который, сука, успел стать родным. Её выстраданного тепла. Её прикосновений. Всё моё тупое, израненное естество на глубинном, физическом уровне стремилось к ней. К этой заразной твари, буквально макнувшей меня башкой в полыхающий, разлагающийся ад, который пульсирующим, гнойным жаром отзывался в каждой части измотанного тела.       Сука, больнее всего от того, что я даже трахнуть её сейчас не могу — уретру будто натирали наждачкой изнутри до летящих искр при одной только мысли о её сочащемся смазкой нутре. Если войду в неё, то просто скопычусь от боли нахер. Эта мутная херня, которой она инфицировала меня под свои судорожные, писклявые стоны, толчками выходила наружу. Ткань боксёров уже пропиталась насквозь, разливаясь тёмным, клейким пятном на ластовице. Я каждой клеткой чувствовал, как распухшая головка больно скользила по лоснящейся густым слоем гноя ткани. Казалось, что от меня за версту несёт тухлой рыбой при каждом шаге.       Я на автомате продирался к переполненному эскалатору, с трудом переставляя окаменевшие ноги, когда людской поток резко сдавил со всех сторон. Голова гудела, перед глазами всё плыло, но я, блять, шёл напролом сквозь эту толпу чистеньких, пахнущих мылом ублюдков. Шёл как живой труп, только что вылезший из могилы. Член, который гнил заживо, пронзённый ноющей болью, упрямо наливался горячей кровью. Боксёры с треском натягивались, а жёсткий шов денима врезался прямо в воспалённую плоть.       Ни тонны транквилизаторов, ни героиновый отходняк, бьющие наотмашь по шатким нервам, не могли заглушить эту мучительную жажду животного, грязного секса. Наоборот. Нимфоманское нутро с завидной силой продолжало выжигать затуманенный разум, делая меня блядским, еле живым рабом собственной похоти.       Стук каблуков прохожих вдруг замедлился, трансформируясь в давящий, монотонный гул. Ватная башка пошла кругом, а серая реальность неумолимо поплыла, разваливаясь на куски буквально на моих глазах. Наэлектризованный похотью, воспалённый мозг наотрез отказывался воспринимать этот грёбаный мир. Сука, мне реально казалось, что гранитный пол подземки разверзается под ногами, с грохотом обваливаясь в бездну после каждого моего шага. Лучше бы и меня туда утянуло. Я бы выбрал жариться в адском котле вместе с Эвелин за наши согрешения, чем медленно убивать себя здесь, на земле, планомерно выжигая имя Виксен из своего иссохшего каркаса.       В ушах, перебивая гул толпы, металлический лязг рельсов и грохот рушащихся бетонных сводов, набатом зациклился тихий, леденящий шёпот. Манкий, как блядский керосиновый огонь для мотылька. Я этот стервозный, писклявый голосок узнал бы из миллиона. Виксен.       Извращённое эхо сексуальным, пиздецки вызывающим шёпотом обжигало барабанные перепонки, отзываясь в набрякшем, изнывающем от боли члене. Муравейник вокруг вдруг замер как по щелчку пальцев, а я через силу продолжал идти вперёд, давясь собственным кашлем и чувствуя, как крупные, тяжёлые капли липкого пота скатывались по спине, пробивая русла прямо в ложбинку ягодиц. Призрачный голос Веги не затыкался. Этот блядский шёпот теперь резко холодил затылок сквозь ткань шапки, обдавая заднюю часть шеи диким, мёртвым шлейфом, проникая под шкуру тупыми, ржавыми иглами. «Я люблю тебя, Рики… Слышишь? Люблю… Хочу трахаться с тобой без остановки, круглосуточно, в наркотическом угаре и на трезвую голову. Только с тобой. Пока мы оба не сдохнем».       Я нырнул поглубже в ворот чёрного худи, прячась в него чуть ли не до глаз. Кусал нижнюю губу в кровь, как обезумевший, чтобы заглушить этот тоненький голосок в голове, преследующий даже в жутком бреду отходов. Дрожащие ладони резким движением вбил в карманы джинсов, прижимаясь пальцами к лихорадочному, больному жару бёдер. От блядского наваждения и сладкого шёпота челюсть свело до судорожного хруста, а по торчащим позвонкам пробежала ледяная, колючая волна.       Сквозь ткань одежды я физически почувствовал, как её призрачные, влажные губы впились в кожу. Грязные, тягучие поцелуи покрывали низ моего живота, который горел изнутри. Гноящийся член препарировало болью, точно раскалённым клинком. Фантомная слюна на её горячих малиновых губах казалась плавящимся на солнце мёдом. Она липко скользила выдуманным языком по бьющему пульсом лобку, спускаясь губами к самому очагу инфекции, обдавая воспалённую плоть ледяным, мертвенным дыханием.       Вега звала меня, не замолкала, забивая уши приказами о ломающем кости трахе прямо на грязных железных путях. Я буквально собственными глазами видел, как мы лежим на этих грёбаных рельсах, моя спина кромсается об острый щебень, пока её маленькое тело в агонии скачет на моём члене, ногтями царапая грудь, чтобы удержаться. А на нас на бешеной, запредельной скорости несётся ослепляющий фарами многотонный поезд. Она требовала, чтобы я кончил в неё в ту самую долю секунды, когда стальной бампер накроет нас. Уверяла, что успеет наклониться, тесно прижаться ко мне, и мы оба останемся в живых — наши головы не разлетятся во все стороны кровавыми ошмётками, оседая на пыльных белых стенах тоннеля.       Этот ебанутый, смертельный образ заставлял её призрачные губы ещё наглее впиваться в мой бьющийся в конвульсиях стояк. Каждое фантомное прикосновение отдавалось адскими, разрывающими вспышками боли где-то в глубине таза, словно кости лобка уже трещали под колёсами состава. Из меня мелкими толчками выходила мутная слизь вперемешку со спермой, пачкая бельё, а невидимое тело Виксен продолжало душить меня своим похотливым жаром, не давая даже вдохнуть полной грудью.       Дыхание участилось, как после спринта. Загнанное сердце гулко врезалось в грудину, а эхо аритмичных ударов болезненным перезвоном отскакивало от костей, заставляя их содрогаться под тонкой кожей. Мелкая вибрация шла сквозь измученное тело и уходила куда-то в землю через пятки, пока я нёсся сквозь плотный поток прохожих, судорожно пытаясь выцепить её образ из одноликой толпы. Я перестал соображать, где я нахожусь и кто вокруг меня — в каждом случайном женском плече, в каждом смуглом оттенке кожи или колыхании тёмных длинных волос мне маниакально мерещилась Виксен.       Забитый густыми соплями нос посреди этого людского месива вдруг отчётливо, пиздецки остро поймал фантомный, удушливый шлейф пачули и ванили, химозного миндального шампуня и дешёвых блёсток. Этот коктейль запахов ударил по рецепторам так резко, забиваясь в носоглотку, что в паху рванула новая, парализующая вспышка рези. Член свинцовым колом сильнее упёрся в плотный деним джинсов, царапаясь багровой головкой о шов. Внезапный приступ удушья выстрелил прямо в череп, на секунду выключив зрение.       Я рвано оглянулся, надеясь увидеть её, чтобы не рехнуться окончательно. Но глаза наткнулись на всё те же застывшие силуэты чужих людей, будто бы наглухо забетонированных ботинками в пол. Я ведь только что шёл к эскалатору, но ноги сами притащили меня обратно, на край душной платформы. Блять. Стоило мне снова посмотреть вперёд, как прямо на железнодорожных путях возникла Виксен. Вместе с Рене и Розмари. Они стояли там втроём, улыбаясь, как ни в чём не бывало, и махая ладонями. Те самые близняшки из моего блядского сна, вызванного убойным передозом, вновь возникли передо мной. Всё в тех же джинсовых комбинезонах. Виксен придерживала их за плечи, прижимая ближе к себе. Они ждали только меня. «Пап, иди сюда, к нам. Мы очень соскучились».       Нарочито ласковый детский шёпот эхом рванул в черепе, оглушая меня не хуже барабанных тарелок. Я чуть не споткнулся о собственную размякшую ногу и едва не пропахал носом гранитный пол. Сука, эта сорокавосьмичасовая кома не закончилась. Горячечный кошмар продолжился прямо здесь, прорастая толстыми плющами сквозь череп в реальный мир.       Я медленно попятился назад на неестественно прямых ногах, пока костлявые лопатки со стуком не врезались в холодный кафель стены, покрытый вековой пылью и грязью. Стеклянные, высохшие глаза застыли, продолжая сверлить взглядом силуэты Виксен и дочерей. Я смотрел на них сквозь заляпанные очки, сальные стёкла которых превращали их в мутное, блёклое бельмо. От панического, частого дыхания стёкла моментально запотели. Крупные капли пота, стекающие по лбу и застревающие на бровях, срывались с волосков вниз, попадая прямо в глаза и разъедая слизистую ядрёной солёной жидкостью.       Я судорожно, больно моргал, сжимая глаза до ощущения острых игл в глазном дне. Но они продолжали стоять там, прямо внизу за парапетом, приторно улыбаясь и махая руками в приглашающем жесте. Сука. Я крепко вцепился трясущимися пальцами в стену, сдирая ногтями сухую известь и грязь с межплиточных швов, останавливая себя от любых движений. К сухому, ободранному горлу подкатил горький ком скопившейся желчи, который норовил выйти наружу. Отравленный мозг понимал, что это морок. Ебучая галлюцинация, развернувшаяся после жёсткого героинового отходняка.       Из глубины тоннеля с утробным, металлическим рёвом вылетел ослепительный свет фар. Поезд. Он нёсся на бешеной скорости прямо на них. На Виксен, на Рене, на Розмари. Глотку тут же пережало паническим, блядским страхом. Я не мог выдавить из себя ни звука. Только с глухим челюстным треском размыкал рот, как блядская рыба под толщей льда. Тяжёлое, свистящее дыхание в груди превратилось в предсмертный хрип. На задворках своего разума я понимал, что это всё — галлюциногенный бред, и если я сделаю хоть один шаг к рельсам, то сдохну по-настоящему. Отправлюсь прямиком к Эвелин.       Сердце стучало с нечеловеческой силой где-то между ключицами и грудиной, гоняя бурлящую кровь по натянутым как струны жилам. Я стоял, тесно вжавшись в холодную стену, чувствуя, как моё тощее, долговязое тело бьёт неконтролируемая, мелкая дрожь. Смотрел, как многотонный состав тараном мчится на них — на мою Виксен и моих дочерей, которых больной разум успел дорисовать в момент глухой отключки. Иссохшие глаза застыли, превращаясь в безжизненные, пришитые к лицу пуговицы — я не мог даже моргнуть.       Сука, если я знаю, что всё это блядские игры разума, то почему тогда сейчас готов броситься под поезд, лишь бы эти выдуманные дети и ненастоящий идеальный мир остались живы? Если сдохну я, то сдохнут и они. Полягут под тяжёлыми руинами моего поехавшего сознания. Ведь они — это продолжение меня. До безумия чистое, непорочное продолжение. Мои собственные синапсы, похороненные на самом дне моей черепной коробки.       Их джинсовые комбинезоны, шелковистые волосы, заплетённые в маленькие косички, крохотные кроссовки на ножках — всё это исчезнет в ту самую секунду, когда моё загнанное сердце перестанет выбивать рваный ритм. Стоит стальным колёсам поезда перерезать мне горло — и эта иллюзия сотрётся, навсегда рассеется вместе со мной. Но сука, я всем своим нутром чувствовал готовность сделать этот шаг. И подохнуть ради собственной иллюзии.       И я шагнул. Оторвал окоченевшие лопатки от грязного кафеля, оставляя на кофте белые известковые следы пыли. Качнулся, как падающая башня. Сделал один ломаный, осторожный шаг вперёд, вставая носками на ограничительную линию платформы. Глаза двумя острыми свёрлами маниакально в пустое место на путях, где убитый химией и абстинентным синдромом мозг упорно рисовал семью — мою выдуманную идиллию с Виксен. Ещё один шаг. И ещё.       Ватные ноги громко шаркали по грязному полу, растирая подошвами бычки и жевательные резинки. Тощее тело, разъебанное ломкой и жесточайшими глюками, на автопилоте тянулось к обрыву. К самому краю. Туда, где надрывно грохочут железные пути.       Из темноты тоннеля уже вылетел слепящий прожектор — абсолютно настоящий, стотонный состав нёсся на всех скоростях, бешено свистя и гудя утробным рёвом. Он был в метре от Виксен и близняшек. Ещё чуть-чуть, и их нахер собьёт тараном. Мне осталось сделать один шаг. Свесить ноги и прыгнуть туда, прямо в кровавое пекло.       Я едва удержался на ногах, когда мимо меня с оглушительным, закладывающим уши воем пронёсся вагон. Воздушный поток ударил со всего маху по лицу, обдавая холодом потрескавшиеся губы и знобящий нос. Мои воспалённые глаза с полопавшимися капиллярами продолжали буравить абсолютно пустое пространство на рельсах. Раз — и тяжёлые вагоны пролетели сквозь хрупкие силуэты детей и их матери. Никакой крови, никаких разорванных в клочья кишок — стальной таран просто стёр их, и частицы взмыли кверху, приставая к потолку чёрными, холодными каплями.       Я наблюдал за всем этим, раскрыв пересохший рот. Сведённая наглухо челюсть не давала мне даже сжать зубы. Иллюзия лопнула, как блядский мыльный пузырь, разлетаясь липкими каплями вокруг. Рельсы опустели. Поезд исчез, и его колёса стучали где-то вдалеке. Стоило мне проморгаться, как я увидел, что эти грязные брызги, свисающие гроздьями с потолка — просто ебучий конденсат. Крыша течёт здесь, конечно, знатно.       В это же мгновение морок окончательно треснул: некогда застывшие силуэты прохожих вдруг ожили, резко, дергано шевелясь. Всё вернулось на круги своя. Людской поток спешил, толкался локтями и с бранью втискивался потными телами в переполненный вагон. Мир будто бы включился.       И включился он на полной, сука, громкости, с хрустом выламывая мне барабанные перепонки. От резкого, удушливого возвращения в реальность башку пронзила такая вспышка мигрени, словно в глаза залили жидкой ртути. Сердце, только что отчаянно готовое выпрыгнуть из каркаса рёбер прямо на рельсы, судорожно сжалось в тугой, пульсирующий комок, отдаваясь диким биением в покрасневшие подушечки пальцев. Желудок скрутило новым спазмом — к сухой глотке моментально взлетела новая волна желчной, горькой рвоты, обжигая пищевод. Я тут же сглотнул едкий комок, зажимая рот рукавом, чтобы не наблевать прямо себе на ноги.       Я всё ещё стоял лицом к тёмному зёву тоннеля, обречённо глядя на рассеявшуюся тишину. Сердце отозвалось глухим ударом от осознания, что всё это выдумала моя больная башка. В попытке хоть как-то прийти в себя, я наспех протёр замусоленные линзы очков резинкой рукава. Стало только хуже — я лишь сильнее размазал по стеклу сальную плёнку вперемешку с дорожной пылью, превращая мир перед глазами в мутное месиво.       Свободная ткань на рукаве задралась до локтя, цепляясь за острый, обтянутый кожей сустав. Оголилось правое предплечье с куском отсыревшего, отклеивающегося по краям пластыря. Он насквозь пропитался свежей бурой кровью. Среди вздутых, натянутых вен, зацепившись за выпуклую косточку на запястье, была намотана чёрная, вытянутая резинка для волос. Копеечная тряпка, всё ещё хранившая еле уловимый запах чужого дешёвого шампуня. Не снимал её уже шесть чёртовых месяцев.       Воспалённый, херачащий на грани инсульта мозг выбил шаткую реальность из-под ватных ног. Меня швырнуло в короткую, рваную вспышку из прошлого, заставляя выпрямиться в коленях до суставного, тошнотворного хруста.       Конец августа. Спринг-Лейк, Нью-Джерси. Дикий, пустой пляж близ Атлантического океана на самом рассвете, утопающий в блекло-розовом тумане, который тонкими перьями цеплялся за пенящиеся волны. Это было всего за неделю до её смерти. Наш последний глоток свободы перед тем, как всё окончательно покатилось в кромешный ад.       Мы с Эвелин были наглухо, до розовых соплей обсажены экстази вперемешку с кодеиновым лином. Этот тяжёлый, ублюдский коктейль просто плавил кости. Мы сами наугад приготовили эту фиолетовую жижу по урокам, блять, из интернета. Нашли какое-то блядское пособие для начинающих торчей, у которых нет денег на чистый кайф, и начали бродяжить жижу прямо на нашей кухне.       Спиздили медицинский бланк на аптечный кодеин у кашляющего придурка из очереди в клинике, когда вместе попёрлись за моими колёсами. Эвелин была отличной карманницей. Неудивительно — в её хрупком теле жил побитый, циничный зверёк, который умел выживать.       Мы сливали эту дрянь на дно двухлитровой бутылки из-под Спрайта и кидали туда приторно-кислые конфеты Jolly Rancher, чтобы заглушить горький, химический вкус лекарств, от которого выворачивало желудок.       Этот убийственный химический замес сработал как капкан. Колёса экстази разгоняли пульс до животного ужаса, заставляя бурлящую кровь шуметь в ушах и сводить челюсти так, что зубы крошились. А кодеин наглухо прижимал к земле, разливая по телу тяжёлое, липкое и лихорадочно горячее тепло. В пересохшем рту язык прилипал к нёбу, запекалась кровь от покусанных изнутри щёк, но нам было похуй. Мутное сознание плавилось, как воск. Мы буквально с мясом сдирали собственные губы и щёки, никак не реагируя на тупую, усиливающуюся боль.       Мы притащились на этот пустынный утренний пляж на старом, угнанном со стоянки велике. Обдолбанные в хлам, мы едва вписывались в повороты: чуть не впечатались в бетонный столб, резко срезали угол цветочной лавки и собрали маты от разъярённого уборщика, когда кособокое колесо намотало на себя мусорный бак, расшвыряв гниющие отходы по дороге. Нас несло напролом. И эта бешеная, сломанная траектория в конце концов выкинула наши полудохлые туши на залитый рассветом берег.       Звон просевшей цепи до сих пор отдавался в моих стучащих висках. Ладони мерзко пахли дешёвой резиной руля и мазутом, марким пятном въевшимся в кожу. Холодный песок забивался в кеды, прилипал к лодыжкам, но у нас не было сил даже отряхнуться. Кое-как, цепляясь за руки друг друга и спотыкаясь о прибитые к берегу ночным штормом водоросли, мы доползли до деревянного, полусгнившего шезлонга, который серой корягой торчал у самой линии прибоя. Запах солёной морской воды, мокрой древесины и нагревающихся соломенных зонтов раздирал ноздри, а размеренный шум волн забивал уши мокрой ватой.       Эвелин устроилась прямо между моих ног, откинувшись затылком мне на грудь. От неё пахло дешёвым яблочным парфюмом и каким-то особенным природным запахом, который источала только она. На худых, почти прозрачных плечах, усыпанных родинками, висели тонкие, потёртые бретели застиранного топа в черно-розовую полоску. Выпирающие бедренные кости упрямо удерживали старые джинсовые шорты от неминуемого падения с истощённого тела. Сзади на карманах красовались обшарпанные нашивки с британским флагом.       Я сам откопал их для неё за пару баксов в подвальном секонд-хенде в общей, набитой разным хламом корзине. Хотел сделать ей подарок. Она носила их, почти не снимая. Разве что когда шла мыться, сбрасывала их прямо на ходу, непринуждённо вышагивая из ткани.       Выцветший, растянутый трикотаж топика висел на ней мешком, одна бретелька совсем вытянулась и сползла к острому локтю. Ткань насквозь пропиталась вонью ментоловых сигарет, которые Эвелин курила без остановки. Я чувствовал, как при каждом глубоком вдохе на её спине острыми бугорками проступали позвонки, а бледная кожа покрывалась мелкой, колючей сеткой мурашек от океанской утренней свежести.       Она лежала всем своим лёгким весом на мне, расслабленно вытянув ноги вдоль мокрого шезлонга, и ловила приход. Из-за накатывающего экстаза и противной теплоты лина её ладони инстинктивно нащупали мои. Эвелин судорожно, до белых костяшек переплела свои тонкие, чуть искривлённые пальцы с моими, заторможенно поглаживая мои розоватые суставы. На трезвую голову такая хватка показалась бы пиздец какой сильной, даже болезненной, но сейчас, под плотной ватой лина, нам обоим было поебать.       Её чёрные как смоль, жёсткие волосы рассыпались по моей белой, растянутой футболке. Уткнувшись в них носом, я шумно вдохнул: пахло солью, абрикосовым шампунем из аптеки и тёплым молоком. Для меня этот запах был самым лучшим на свете. Лучше, блять, любого кокаина. Хоть я никогда его и не пробовал.       Из-за сильного ветра её короткая, прямая чёлка то и дело взлетала, оголяя бледный лоб, пока сама Эвелин заторможенно глядела на тяжёлые, свинцовые волны, которые лизали берег. Она вдруг медленно зашевелилась, выпутывая свои пальцы из моего замка, и, ломано наклонившись, потянулась вперёд, к лежащему в песке бумажному пакету. Из открытой бумажной пасти вывалился остывший хот-дог с заветренной булкой и сморщенной сосиской. Мы сдёрнули его с витрины круглосуточного «7-Eleven» пару часов назад, пока ехали к океану.       Скрючившись, она села спиной ко мне и подтянула торчащие коленные чашечки к подбородку. Тонкая бретелька на её левом плече не выдержала этого натяжения — истончённый временем трикотаж лопнул с сухим треском, и черно-розовый топик просто съехал вперёд, оголяя её до самого пояса и комком повисая посередине.       Теперь я изучал её обнажённую спину так подробно, ловя каждую мелочь, будто глубоко внутри уже знал, что мне тупо не успеть запомнить всего. Всех её деталей, родинок и вен. Мне нужно было намертво впечатать в память её вид со спины.       Вот сквозь полупрозрачную, синюшную кожу на её боках просвечивал тонкий чернильный развод — извилистые дорожки вен, уходящие вперёд, к маленьким сиськам с вечно стоящими сосками. Выше — выпуклая, темно-коричневая родинка прямо на шестом шейном позвонке, прячущаяся под её короткими, иссиня-черными прядями жёстких волос. Чуть ниже, на левой лопатке — неровный, сморщенный шрам от детской прививки от туберкулёза. Я вытянул руку вперёд и царапнул мутную, стянутую кожу на клейме коротким ногтем, отчего её тощая спина покрылась колючими мурашками.       И татуировка, тянущаяся вдоль всего позвоночника. Эвелин наверняка набила её в каком-нибудь грязном притоне или заброшенном подвале за зиплок с уличным хмурым, у криворукого мастера, который бил обычной швейной иглой. Древняя буддийская мантра, как говорила сама Эвелин, предназначенная для очищения от ада — «ॐ मणिपद्मे ह» — была выведена красными чернилами, которые местами расплылись под бледной кожей уродливыми багровыми кляксами, напоминающими свежие кровоподтёки. Ломаная линия священных знаков спотыкалась на каждом остром позвонке, превращая выпирающий хребет в подобие чёток. Заклинание, вбитое тупой иглой под кожу, призывало спасти её душу, пока она сама методично травила своё тело.       На меня тогда накатила такая волна удушливой, невысказанной нежности, что я подался вперёд всем телом и впился сухими, шершавыми губами в её холодную спину. Начал оставлять медленные, влажные поцелуи прямо вдоль этой кровавой линии символов, неестественно изгибаясь всем телом и спускаясь от шеи к её пояснице. Кожа у неё была холодной и солоноватой от пота. Эвелин дёрнулась, скукоживаясь и втягивая голову в плечи от щекотки, и тихо, хрипло рассмеялась. — Рики, ну хорош… Щекотно же.       Она заторможенно развернулась ко мне лицом, усаживаясь на костлявые колени прямо напротив меня. В правой руке держала надкусанный хот-дог, а левой — устало придерживала ткань топика у груди. Будто стеснялась меня. Приоткрыв рот, Эвелин с трудом, кривясь, откусила кусок затвердевшего теста вместе с холодной сосиской — челюсти, скрежещущие друг о друга, еле разжались и сомкнулись вокруг куска еды, спасаясь от бруксизма.       От её смачного укуса из надкушенной булки брызнула ядовито-жёлтая, дешёвая горчица. Жирная, липкая капля упала на её мертвенно-бледную грудь. Невесомая кожа там была испещрена тонкими переплетениями сизых вен, витиевато спускающимися к набрякшим соскам, которые пока ещё были отгорожены от моего взгляда полосатой тряпкой из секонд-хенда. Эвелин снова рассмеялась, запрокидывая голову назад.       Вдруг с оглушительным криком над нами взмыла голодная чайка, обдав нас резким потоком воздуха от взмаха крыльев. Птица воспользовалась моментом, выхватила цепкими лапами хот-дог из ослабшей руки Эвелин и улетела прочь к морю.       Эвелин замерла, растерянно глядя вмазанными глазами на опустевшую ладонь. А мой собственный голодный зверь пихнул меня изнутри с такой силой, что боль отозвалась в печени. Ведомый нарастающей похотью и сексуальной одержимостью, я наклонился вперёд и прижался губами к её липкой плоти.       Жадно, дочиста слизал эту горькую каплю с уксусным привкусом, которая уже начинала стекать к комку порванного топика. Горчица яростно обожгла пересохший, онемевший от МДМА язык, застревая на рецепторах жгучими крупинками. Едкий вкус тут же смешался с аптечной горечью разжёванных таблеток. Эта мерзкая, странная смесь приносила извращённое удовольствие, которое заставляло член натягивать вымоченную в смазке ткань боксёров.       Эвелин сильно выгнула тонкую шею, подставляясь под мой горячий язык и обветренные губы. Прозрачная кожа на её горле чуть ли не с хрустом натянулась, обнажая судорожно бьющийся пульс. Мои губы поползли вверх, от неглубокой ложбинки груди, зацепляясь за каждую родинку и приближаясь к очерченной гортани.       Дошёл до её подбородка, прикусывая хрупкую челюсть зубами, отчего Эвелин ломано дёрнулась и чуть отстранилась, тяжело дыша. Её глаза были полузакрыты, зрачки — два расширенных от экстази чёрных колодца, сожравшие всю радужку — плыли и не могли сфокусироваться на мне.       Она притянула меня к себе, хватаясь отросшими ногтями за затылок, и остервенело впилась в мой рот. Поцелуй получился тяжёлым, вязким, неповоротливым. Когда её сухие губы коснулись моих, между нами будто проскочил короткий электрический разряд, заставивший челюсти сомкнуться ещё сильнее. Во рту была выжженная пустыня. Пить хотелось до опизденения.       Из-за дикого обезвоживания слюна превратилась в густую, липкую нить, которую мы передавали изо рта в рот, сгущая белую пену ещё больше. Она натягивалась толстыми жгутами между губами, пока мы, отстранившись, обречённо хватали ртом воздух.       Эвелин толкнулась языком вперёд — он казался огромным, неповоротливым и шершавым как наждак. Он судорожно скручивался каждый раз, когда натыкался на металлическую штангу, свободно гуляющую вверх-вниз в сквозном проколе моего языка.       Химозный вкус колёс смешался с приторной сладостью кодеинового сиропа. Этот ублюдочный коктейль намертво въедался в корень языка, заставляя желудок скручиваться от подступающей тошноты. Нас обоих мутило, но мы продолжали с дикой, щемящей нежностью тереться губами, делясь лихорадочным, больным теплом друг с другом. Я чувствовал, как её мелкие, острые зубы с костяным стуком натыкаются на мои при каждой её попытке углубить поцелуй.       Я отстранился всего на миллиметр, с трудом разжимая онемевшие пальцы. Нам пришлось разомкнуть замок из наших спаянных ладоней, и я на мгновенье почувствовал, как её кожа в секунду остывает без моего тепла. Не выпуская Эвелин, я, теряя контроль над собственной координацией, подцепил зубами край её чёрной резинки, которая была намотана на моё правое запястье. Кое-как, помогая себе свободной левой рукой, я стянул это тугое эластичное кольцо со своей кожи.       Мои ватные, судорожно дёргающиеся пальцы скользнули в её густые, чёрные волосы и принялись собирать жёсткие, пахнущие солью и абрикосами пряди на затылке. Короткое каре ни в какую не поддавалось, но мне всё же удалось скрутить резинку в три тугих оборота, фиксируя маленький, куцый хвостик. От натяжения кожа на её висках слегка покраснела, оголяя точки от глубоко сидящих луковиц. Короткая чёлка распласталась по лбу склеившимися сосульками. — Рене и Розмари, — прохрипел я ей прямо в приоткрытые губы, пока пальцы продолжали путаться в её волосах. Собственный голос показался чужим, сорванным. Язык еле ворочался в иссохшей ротовой полости. — Если заведём детей, то назовём их так.       Эвелин, до этого млевшая с закрытыми глазами под набирающими силу солнечными лучами, лениво разлепила одно веко. Уголки её губ чуть дрогнули, и она мягко уткнулась лбом в изгиб моей шеи. Её холодное дыхание щекотнуло кожу, и я инстинктивно уткнулся кончиком носа в чёрную макушку. — Розмари… — когда она заговорила, её чистый британский акцент прозвучал особенно отчётливо на фоне бьющего пеной океанского прибоя.       Она растягивала гласные, будто пробовала их на вкус. Затем едва заметно качнула головой, и я ощутил, как её длинные ресницы трепещут на моей коже. — «Розмари». Нет, Рики. Сразу ассоциируется с горькой приправой. Я вообще хочу мальчика и девочку. Две девчонки — это слишком.       Я почти не слушал, что она говорила — мой пьяный, размякший мозг зациклился на том, как её плавный голос выговаривал имя «Розмари» со своим чопорным произношением, превращая его в единственный якорь в нещадно плывущем, ускользающем мире. Я физически нуждался в том, чтобы слышать его ещё и ещё, чтобы не провалиться в душную темноту, роняя тяжёлую башку на разбухшие деревянные рейки шезлонга. — Скажи ещё раз, — выдохнул я. Мои пальцы сомкнулись на худых плечах, но я даже не почувствовал, как крепко я её сжимал. — Ну же, Эв, скажи «Розмари» ещё раз. Пожалуйста.       Она игриво закатила глаза, зная, что я ни за что не отстану, пока она не выполнит эту жалобную, пиздецки простую просьбу. Её холодные пальцы проникли в мои волосы, зачёсывая назад чёрные, воздушные пряди чёлки, которые сразу же спадали обратно, оседая на оправе очков. Топ окончательно сполз куда-то вниз, оголяя её набухшие, бледно-розовые соски с вдетыми металлическими штангами. Синюшная нагота Эвелин выглядела в этом сыром утреннем свете до жути беззащитной и истощённой. Призрачная кожа на её рёбрах натянулась так, что можно было пересчитать каждую выступающую косточку. — Роз-ма-ри, — медленно, по слогам протянула она своим заплетающимся, ватным языком, расплываясь в блаженной улыбке. — Розмари… Роз-ма-а-а-ри-и… Всё, отвали, Нишимура. У меня из-за тебя язык к зубам прилипает.       Её ладони прочесали мои волосы вдоль и поперёк, пока не остановились на затылке. Мягкие, приятные прикосновения кончиков пальцев к раскалённому скальпу внушали спокойствие и будто бы детское умиротворение.       Как и ладони Виксен два дня назад, в душевой. — Ещё раз, Эви. Пожалуйста. Скажи, — жалобным скулежом протянул я, притираясь носом к её вытянутому предплечью, испещрённому тёмными дорожками от уколов, которое было на уровне моих глаз. — Розмари… — уже тише, с отчётливым раздражением повторила Эвелин, вцепляясь ногтями в спутанные волосы и оттягивая их назад. Я глухо зашипел от боли, стискивая сильнее её острые плечи в сухих ладонях, на что она рвано дёрнулась, чтобы скинуть мои руки. — Всё, завязывай. А как ты хочешь назвать пацана?       На несколько секунд я будто полностью выпал из реальности, залипнув мажущим взглядом в серую гладь штормящего океана за её спиной. Мысли ворочались тяжело и нерасторопно, как замороженные. Наконец, я просто бессильно уронил голову вперёд, утыкаясь лбом в её острую как лезвие ключицу. От неё всё ещё пахло едкой, уксусной горчицей. — Не знаю. Придумай сама.       Эвелин вдруг резким, судорожным движением вцепилась ладонями в мою голову, заставляя меня вновь поднять лицо и посмотреть на неё. Её тонкие руки выбросились вперёд, и ладони — ледяные, липкие от Спрайта и пахнущие хот-догом — мёртвой хваткой обхватили моё лицо.       Четыре пальца с силой вдавились в левую щёку, проминая бледную кожу до ломаной дуги зубов, а большой палец до тянущей боли вжался в правую, зажимая мою челюсть словно в железные тиски. Мои размякшие губы беспомощно вытянулись в трубочку, а очки свободно съехали набок, соскользнув с переносицы.       Но Эвелин этого не замечала. Её плывущий, мутный от кодеина взгляд на секунду стал осознанным. Чёрные, огромные бездны зрачков, будто уходящие вглубь глазного яблока, тяжёлым якорем приковались к моим. В этом расплывающемся, мутном взгляде не было ни капли страха или паники — только отчаянная, пьяная нежность, помноженная на дикую привязанность.       Она держала мою голову, как единственную осязаемую вещь, которая ещё удерживала на плаву её размазанное сознание посреди этого розового тумана. Ей было катастрофически важно фиксировать мою угашенную морду. Чувствовать тепло моей кожи подушечками пальцев. Вдыхать мой переработанный кислород, который я выдыхал горячими потоками изо рта. Просто чтобы не потеряться в собственном трипе. — Рики… Хочу маленького Рики. Точно такого, как ты, — её голос сорвался на сиплый, едва различимый шёпот. Британский акцент стал совсем тихим, похожим на шуршанье сухого песка.       Она медленно, преодолевая сопротивление липкого прихода, в котором погрязла с головой, выдыхала слова прямо в мои вытянутые, зажатые её ладонью губы. — Такого же придурковатого. У меня же вообще никого нет. Ни там, дома, в Ливерпуле, ни здесь. Я одна. Одна, как сука паршивая. А ты… ты за эти несчастные две с половиной недели стал для меня всем, — вместе с её ровным дыханием в меня вливался стойкий, удушливый запах ментола и горько-кислой химии. — Ты стал для меня этим грёбаным смыслом жизни, понимаешь это своей башкой? Ты дурак. У тебя вечно очки засаленные. Ты параноик страшный, дёргаешься от каждого шороха. Неряха ещё тот. Но когда ты держишь меня за руки — у меня в башке становится тихо. Голоса просто затыкаются, Рики. Понимаешь?       Она на секунду стихла, переводя дыхание. Судорожно сглотнула, и её ледяные пальцы ещё сильнее вдавились в мои щёки, едва не раздирая кожу. — Хочу сына с твоими дикими угольными глазами. С твоими придурошными привычками. Кто, блять, ещё кроме тебя солит арбуз перед тем, как его есть? Хочу, чтоб он так же по-дурацки хмурился, непроизвольно надувая губы. Хочу, чтобы от него пахло тобой, Рики. Твоим этим чистым хлопком и мускусом. Хочу, чтобы он был продолжением тебя. Самым чистым, что когда-либо у меня было.       Эвелин резко замолчала, и на её искусанных губах проступила слабая, пьяная усмешка. Она чуть ослабила хватку, позволяя моему зажатому рту разомкнуться, но взгляда не отвела. В её расширенных зрачках промелькнуло что-то горькое, но одновременно дразнящее. — Главное, чтобы этот мелкий придурок не унаследовал твою башку, Нишимура, — заговорщицки промурлыкала она, явно издеваясь. Отчётливый британский акцент стал совсем вязким. Казалось, она пустила его мне прямо по вене. — Только не твои чёртовы карточки от психиатра. Ну же, Рики. Скажи это слово.       Её рука, которая до этого держала мою скрипящую челюсть в тисках, вяло соскользнула и схватилась за ворот моей белой футболки. Я попытался сглотнуть, но в высушенном рту не было ни капли блядской слюны. Язык ощущался неповоротливым куском сырого мяса, которое отбивали молотком на протяжении нескольких часов. Сведённая вбок челюсть еле слушалась, то и дело с глухим хрустом соскальзывая в сторону. Но её упрямый, плывущий взгляд требовал подчинения. И я подчинился. — Са-ти-ри-а-зис… — я выдохнул через силу, коверкая звуки своим мягким японским акцентом, всегда проступавшим наружу под веществами. — Сатириазис, Эв, — выговорил я, спотыкаясь на шипящих и жёстко обрывая гласные.       Эвелин тихо, хрипло рассмеялась прямо мне в лицо, обжигая губы едким табачным ментолом. Ей явно доставляло извращённое удовольствие то, с каким трудом это медицинское слово — моя персональная катастрофа — срывалось с размякших под кайфом губ. — Ещё раз, Рики. Пожалуйста. Скажи ещё разок. Оно звучит как название какого-то супер-далёкого созвездия. Скажи, — она придвинулась ближе ко мне, нежно притираясь кончиком носа о мой. — Сатириазис. Сатириазис… — повторил я несколько раз, чувствуя, как всё внутри плавится и ворочается от запредельной, чертовски интимной близости. — Хватит, Эви. — Сатириазис… — сонно пролепетала она, еле ворочая тяжёлым языком. Будто пробовала слово на вкус, мягко скругляя звуки на свой ливерпульский манер. — Мой больной придурок.       Её слова падали мне в лицо тяжёлыми, горячими каплями. Этот контраст между её лихорадочно-жарким дыханием и ледяными руками въедался под кожу похлеще любого наркотика. Меня накрыло лавиной всепоглощающей, болезненной жалости к этой девчонке — грудную клетку будто сжало тисками. Я упрямо попытался прохрипеть ей что-то в ответ, требуя, чтобы она продолжала говорить. Лишь бы этот момент никогда не кончался.       Внутренний лихорадочный жар уже гнал по её венам дикую волну тепла — плотная ткань шорт и липкий, сползший трикотаж казались ей тяжёлым, удушливым панцирем, раздражающим кожу. Эвелин медленно, качаясь от прихода, выпустила ворот моей футболки из стальной хватки, оставляя на ткани скомканные заломы, а затем соскользнула с нагретого шезлонга.       Её ноги с глухим шелестом окунулись в холодный песок, и она пошевелила пальцами по крупицам, которые приглаживало морским, леденящим ветром. А я лишь молча наблюдал, болезненно стиснув зубы от того, как резко исчезло её тепло.       Одним движением она скрестила руки на животе, подцепила сползший гармошкой трикотаж с порванной бретелькой, который бесполезно болтался на талии, и стянула остатки топика через голову. Бросила его на шезлонг, почти мне на колени.       Следом, тихо, пьяно чертыхаясь себе под нос, она судорожно дёрнула молнию на шортах, которая разошлась с металлическим треском, показавшимся пиздецки громким в этой тишине. Сбросила грубую, забитую песком джинсу, вышагивая из стоящей колом ткани в одних растянутых, кружевных чёрных боксёрах.       Я двинулся вперёд, ближе к краю шезлонга, едва не перевернув его себе на спину. Не мог оторвать взгляда от её бледного, истощённого тела, купающегося в розово-оранжевых лучах рассветного солнца. Мои ватные, онемевшие пальцы скользнули по её выпирающим бёдрам, цепляясь за тугую резинку трусиков.       Эвелин замерла, опустив голову и глядя на меня сверху вниз своими чёрными зрачками, которые давно сожрали радужку. Тяжело дыша через приоткрытый рот, я медленно, сантиметр за сантиметром, стянул с неё эту влажную от пота ткань, наклоняясь к самым её щиколоткам.       Я чувствовал, как её холодная кожа покрывается сеткой мурашек под моими шершавыми ладонями. Она послушно, переступая с ноги на ногу, вышагнула из белья, которое полностью утонуло в песке. Я поднял его и кинул в сторону шорт, которые точно так же заброшенно валялись у деревянной ножки шезлонга.       Она сделала лёгкий, пружинящий шаг назад, ускользая из моих пальцев. Стояла передо мной — тонкая, хрупкая, с протыкающими кожу рёбрами и лопатками, похожими на сложенные крылья. В розовом предрассветном зареве её нагота казалась призрачной, еле осязаемой. Металлические штанги в сосках тускло ловили первый луч солнца. На её искусанных, высохших губах играла совсем слабая, беззащитная детская улыбка. — Кто последний до воды, тот платит за всё! — звонко, сорванным от жажды голосом крикнула она.       Её бледная фигура с куцым хвостиком круто развернулась и рванула по серому, липкому песку к тяжёлым набегающим волнам. Серые всплески влажной грязи застревали на её вспотевших икрах, образуя грязные, шероховатые разводы на девственно чистой коже.       На задворках моего плывущего сознания промелькнула одна-единственная трезвая мысль: я и так за всё платил. Платил бы и дальше. Купил бы грёбаный телевизор в нашу съёмную квартиру. Доставал бы деньги на ядовитую химию и еду. Тащил бы на своей тощей горбине весь наш убогий, поломанный быт. Потому что у неё не было ни цента за душой, ни одного близкого человека. Кроме меня. Она была моей абсолютной, стопроцентной ответственностью. Моим личным, добровольным крестом.       Услышав её возглас, я сорвался следом. Ватные, затёкшие ноги качались. Онемевшие пальцы путались в дурацких шнурках. Кое-как, на ходу вытряхивая размокшие ступни из заношенных кед и сдирая с себя липкую от пота одежду, я побежал за ней. Мои очки окончательно слетели, зарывшись стёклами куда-то в сухой песок. Весь мир за секунду превратился в сплошное, плывущее розово-серое марево.       Мы с разбегу вломились в прибой. Ледяная атлантическая вода поглотила щиколотки, обдавая кожу солёной, шипящей пеной. А затем и бёдра, наотмашь сбивая с кожи этот лихорадочный, вызванный таблетками жар. От такого резкого температурного перепада лёгкие моментально сжались в тугой комок, намертво перехватив остатки воздуха. Мы плашмя рухнули прямо в набегающий пенистый вал.       Океан швырял наши тощие туши, как две рваные щепки, а мы крепко вцепились друг в друга, захлёбываясь горькой, солёной пеной, которая выжигала глаза и раздражённую слизистую рта. Нас колотило от лютой, костной дрожи. Но мы всё равно продолжали лежать в этой бурлящей, пахнущей солью и водорослями жиже посреди сгущающегося рассвета, кожей чувствуя, как мокрый тяжёлый песок застревает в ушах, липнет к волосам и забивается под ногти.       Я больно зажмурился. Вспышка погасла. Спринг-Лейн растворился, оставив во рту лишь сухой, порошковый вкус таблеток вперемешку с гнилой кровью.       Картинка перед глазами резко качнулась и деформировалась, расползаясь грязными, астигматическими лучами от тусклых, тошнотворно-жёлтых ламп под потолком. Солёный привкус августовского океана на языке сменился удушливой, застоявшейся вонью креозота и сырого, полусгнившего подземелья.       Я сильнее сощурил глаза сквозь замасленные стёкла очков, пытаясь сфокусировать отъезжающее сознание на реальности. Рукав всё ещё был прижат к потрескавшимся губам, сдерживая клокочущие рвотные позывы. А на оголённом тощем предплечье всё так же болталась потасканная резинка. Казалось, на ней до сих пор остались её мёртвые чёрные волосы.       Я перевёл уставший, расплывающийся взгляд на железные пути внизу. Они пустовали, изредка поблёскивая в полумраке тоннеля маслянистыми гранями рельсов. Реальный мир вокруг продолжал кипеть, но для меня в эту секунду всё вновь затихло. Будто мою башку беспощадно топили в жестяной бочке с водой, пока я судорожно карабкался, пытаясь вылезти. Фантомная жидкость затопила уши, прорывая барабанные перепонки и проникая прямо в череп.       Внешние звуки выключились. И я вновь окунулся в глухую, ватную бездну. Только заведённое как мотор сердце гулко ухало где-то в горле, отдавая нечеловеческим, загнанным пульсом даже в озябшие кончики пальцев ног.       Стоя на самом краю платформы, я смутно видел сквозь белёсую пелену, как носки моих кед едва свисали над бетонным обрывом. Под подошвами с тихим шорохом крошилась сухая, чёрная пыль, поднимаясь маленьким столбиком и оседая на ткани джинсов.       И в эту самую секунду прямо внутри черепной коробки, сквозь удушливый смог паранойи и распирающей ломки, звенящим, надтреснутым эхом ударил её голос. Голос Эвелин. Чистый британский акцент, который я узнал бы из миллиона, полоснул по оголённым, расшатанным нервам. Позвоночник судорожно, с противным костяным хрустом выгнуло дугой: — Рики, не надо… Уходи обратно.       Призрачный, до жути родной голос будто окончательно выбил землю из-под ног. Мир вокруг резко сплющился, превратился в плоское, немое кино. Голову будто накрыло глухим вакуумом, а в груди, которая прилипала к позвоночнику от судорожного дыхания, с сухим хрустом сомкнулись невидимые железные тиски, намертво блокируя диафрагму. Воздух в лёгких мгновенно кончился, а новый вдох застрял в ободранной кашлем глотке колючей, непроглатываемой проволокой, царапающей стенки пищевода.       Паника рванула изнутри ледяным потом. Башка закружилась, пол под ногами качнулся и ушёл куда-то вбок. Я инстинктивно дёрнулся, качнувшись назад, и от этого резкого движения в паху резануло так, что в глазах окончательно потемнело. Сучья зараза будто плеснула кислотой прямо в мочеточник, скручивая воспалённый член в тугой узел.       Я завалился в сторону, выставив дрожащую руку, и пальцами нащупал холодную, скользкую мраморную колонну. Ткань худи на предплечье уже насквозь пропиталась кровью. Из свежей дороги, развороченной во время комы, лениво сочилась густая жижа. Рукав с мясом отлеплялся от кожи при малейшем движении пальцев. Дешёвый пластырь не удержал ни хера.       К горлу, перебивая застоявшуюся желчную кислоту на корне языка, моментально подкатил горячий, спазматический комок. Пищевод будто располосовало нагретыми бритвенными лезвиями. Даже вдох давался с ебанутым усилием. Этот ком разбухал внутри, мешая дышать, а носоглотку уже щипало от невыносимой, едкой сырости. Высохшие, воспалённые глаза в момент налились тяжёлой, горячей влагой, размывая и без того смазанный мир.       В попытке скрыться от сотен любопытных глаз я рвано потянул собачку зип-худи вверх, закрывая вымокшее в слезах лицо до самых бровей. Спрятался в плотную чёрную ткань, как забитый зверь в нору. Лишь бы никто из этого людского перегноя не увидел моих осунувшихся бледных скул в солёных дорожках слёз и позорной зеленоватой слизи, текущей прямо на изодранные губы. Уткнувшись носом в тёплый, пропитанный химическим потом хлопок, меня наконец прорвало.       Горячие, уродливые слёзы потекли одна за другой. Сука. Я разрыдался прямо там, посреди поганого метро, впечатавшись лбом в холодный, покрытый старой копотью мрамор. Замер на месте, превратившись в безликий, чёрный манекен посреди этого несущегося улья.       Навзрыд. Беззвучно.       Содрогаясь всем своим долговязым тощим телом. Крупные капли текли по щекам, моментально высыхая и стягивая кожу желтоватой коркой. Хлопок худи быстро намокал и темнел. Глаза отекли, налились тяжёлым свинцом. Каждая новая судорога вышибала из гортани последние крохи воздуха, заставляя жадно хрипеть и хватать ртом холодный, пахнущий сырым подвалом сквозняк подземки. От этих толчков в паху вновь отозвалась вспышка ослепляющей боли, а разодранная вена на правом предплечье заныла с двойной силой.       Прости, Эв. Прости за этот блядский, липкий свёрток с остатками хмурого и шприцем со сбитой иглой, который я прямо сейчас тащу на самом дне сумки, как конченый маргинал. Прости за то, что панический страх перед собственными словами о любви к ней заставил меня распотрошить твой последний заначенный чек. За то, что я нарушил клятву, которую давал, размазывая сопли по твоей простыне, пока ты умирала. Прости, Эви. Но я пытался вытравить твоим ядом Виксен, которая уже успела выжечь все мои тормоза и крепко пустить корни прямо в мясо. Прости за то, что я оказался таким утырком. Из-за этого грёбаного психоза я чуть не шагнул с платформы прямо под колёса, готовый побежать за твоим призраком туда, где ничего нет. И не будет.       Я зажмурился так, что в темноте поплыли белые, слепящие пятна. Наспех, ломаным движением дрожащих кистей утёр рукавами впалые щёки, размазывая месиво из слёз и жидких соплей по серой коже. Всё это мгновенно высохло, превратившись в жёсткую солёную корку. Этот панцирь стянул лицо, кожа на скулах болезненно трескалась от любого движения рта.       Надо было уходить. Наверх. Срочно.       Я резко оторвал лоб от пыльного мраморного столба. Громко, смачно шмыгнул носом, втягивая сопли, которые успел развесить чуть ли не до пят. Снова зарылся поглубже в вымокший от слёз, глухой воротник худи, пряча от прохожих свою перекошенную отёкшую морду. На автопилоте, с трудом удерживая равновесие в тумане астигматизма и замыленных очков, я круто развернулся на пятках и полетел прочь от рельсов, на выход. На свежий воздух. Быстро, насколько это вообще было возможно на моих ватных, непослушных, забитых транками ногах.       Я почти бежал, не оглядываясь. Панически боялся, что стоит хоть мельком посмотреть за спину, и помимо галлюцинации детей с Виксен, которых расплющило стальным носом поезда, я увижу Эвелин.       И тогда точно, блядь, не выживу.       Кеды скользили по шершавому граниту, пока тощее, ссутулившееся тело штормило из стороны в сторону. Изнутри колотил крупный, ледяной озноб. Пот впитывался в ткань шапки, неприятно холодя кожу. Зубы выстукивали лихорадочную чечётку.       Я шёл, как таран, сквозь эту ожившую, дёргающуюся людскую массу, которая теперь свалилась на меня стократно усиленным гулом. Плевать. Я с размаху врезался в какого-то чистенького ублюдка в чёрном пальто, проигнорировал его летящий вдогонку матерный лай. Отпихнул локтем чью-то сумку. Обрушился грубым, сухим кашлем на какую-то девчонку, шедшую навстречу.       В правом предплечье, прямо в растормошённой иглой вене, тупой, горячей болью ныла свежая гематома, похожая на жерло вулкана. Кровь вперемешку с сукровицей не успевала подсохнуть, как жёсткие волокна рукава с мясом срывали едва схватившуюся корку. Но хуже всего было в штанах: там будто открылся филиал ада.       Чёртово возбуждение наложилось на этот зудящий гнойный пиздец. Уретра горела от судорожной, плавящей ствол рези. Головка выплёвывала сгустки липкого гноя на ткань боксёров, и я панически боялся, что тёмное пятно проступит на джинсах.       Минуя безликую толпу, я протиснулся к переполненному эскалатору и запрыгнул на рифлёную ленту ступеней. Пальцы сами ухватились за грязный резиновый поручень. Стальной механизм тащил мою истерзанную тушу наверх, к свету. Подальше от этого мрачного, зассанного подземного склепа. Туда, в город. Где меня ждёт Виксен.       Моя Виксен.       Лента эскалатора выплюнула меня наверх. Кое-как, цепляясь за косяки, я выкатился сквозь стеклянные двери на улицу. Только я шагнул прочь, едва не запнувшись о металлический порог, как тело пронзил стылый мартовский воздух, смешанный с плотной серой пеленой.       На промозглой улице херачил шквальный ливень. Оглушительный дождевой ритм разбивался об асфальт, крыши и пластиковый навес над выходом. Ледяные, колючие капли со всего маху ударили по лицу, моментально размывая грязь на диоптриях и разъедая солёную корку заскорузлых соплей на скулах. Потрескавшиеся, бьющие пульсом губы обожгло холодом.       Промёрзший, седой воздух ворвался в размякшую гортань, заставляя меня скрутиться от нового приступа оглушающего кашля, схожего с лаем простуженного пса. Я согнулся пополам, чуть ли не утыкаясь носом в собственные колени, и закашлялся до распирающей глухоты в ушах. Еле как откашлявшись, выхаркнул густую, горькую мокроту на сырой, тёмный асфальт, переступая через грязную слизь.       От этих конвульсивных содроганий в паху рвануло с такой силой, что я до челюстного хруста сжал зубы, стараясь перетерпеть приступ. Онемевшие от холода и пережитого шока пальцы засунул поглубже в карманы, слабо сжимая их в кулаки. Воспалённый, распухший от гнойного заражения член горячим колом упёрся в шов джинсов, подтягивая яйца выше к стволу. Блять, идти стало вовсе невмоготу. Два налитых спермой куска мяса тёрлись о тощие ляжки, замедляя мои и без того мертвецкие движения.       Меня колотило от лютой, знобящей дрожи, пробирающей до костей. Спина была напрочь мокрой, а завывающий холодный ветер проникал под толстую ткань кофты, заставляя химический пот застывать ледяными иглами прямо на коже. Колени подкашивались, обессиленные ноги едва держали промокшие подошвы на скользком, залитом лужами граните.       Я упрямо плёлся вперёд, горбясь, умирая от страха свалиться мордой в твёрдый, задроченный асфальт и расквасить нос. Отравленное сознание продолжало неумолимо расплываться, сужаясь до размера мелкой мутной точки. Университет был совсем близко, но перед закатывающимися глазами качались только серые силуэты и грязные брызги воды из-под проезжающих колёс.       Я подавлял жёсткий, раздирающий кашель. Ледяной воздух больно холодил воспалённую слизистую, будто хотел моей блядской смерти не меньше меня самого. Промокшие под дождём джинсы тяжелели, начиная свисать чуть ли не до колен. Каждый шаг отзывался в паху приступом острой боли и ощущался так, словно внутри наживую, на полной скорости херачил перфоратор, наматывая плоть на вертящееся ржавое сверло и норовя проделать дырку насквозь. Мышцы живота каменели от судорог при каждом чёртовом вдохе.       Наконец асфальт сменился новой, ещё не раскрошившейся брусчаткой. Глаза зацепились за краснокирпичные средневековые стены. Мазнули выше и наткнулись на монументальные своды и готические барельефы со шпилями. Кампус совсем близко. Я тащился, шаркая неподъёмными ногами по сырой земле, даже не переживая о том, что подошва превратится в поношенное месиво, которое впору только выкинуть.       Я шагал, не поднимая тяжёлой головы, когда в нос забился запах дешёвого пережаренного кофе, мокрой земли и отсыревших книг. Мещанская нормальность наотмашь ударила по морде и вызвала рвотные позывы.       Поднял засаленный взгляд. Контур вычленился мгновенно, на автопилоте. Меня снова закоротило: челюсть дёрнулась, зубы с маху въехали в собственный язык, с лязгом натыкаясь на пирсинг, и я почувствовал, как водянистая слюна начинает смешиваться с металлическим привкусом свежей крови. Полузакрытые, мёртвые глаза с мясом прилипли к ней.       Виксен стояла у облупленного бетонного парапета возле главного входа в университет под бетонным навесом, в котором зияла знатная трещина. Грязные дождевые капли били ей прямо в темя, превращая шоколадные волосы в мокрые сосульки. Они стекали ручьями прямо по её красивому лицу, размазывая тоналку и оседая на наращённых ресницах, достающих чуть ли не до тонких, идеально вырисованных бровей. Задерживались на спинке носа, цепляясь за еле проступающую горбинку, и срывались к пухлым губам и точёному подбородку.       Она даже не уклонялась. Подставлялась так, будто принимала душ. Позволяла грязным каплям впитываться в тонкий хлопок рубашки с коротким рукавом. Затекать за воротник, стекая в ложбинку между грудей. Ткань между пуговицами нагло расходилась и натягивалась при каждом её вдохе, обнажая влажную смуглую кожу и край ярко-розового лифчика с какими-то мелкими стразами, ловящими тусклый свет мартовского белого солнца.       Сука. Мне прямо сейчас, до изнеможения захотелось зарыться лицом в потную, мокрую складку между её мелких сисек и просто отключиться. Не думать ни о чём. Дочиста вылизать, а затем расцеловать ложбинку с торчащим анатомическим контуром рёбер. Собрать языком всю налипшую пыль и ржавчину, осевшую на теле вместе с дождевой водой. А затем перейти к этим вечно изнывающим, возбуждённым соскам.       Внезапные грязные мысли о подчинении этой дряни ударили под дых. Член ещё твёрже упёрся прямо в железную молнию ширинки, царапаясь о соединённые зазубрины пульсирующей головкой. Если бы не сочащийся из уретры гной, который мне щедро передала сама Вега — оттрахал бы её прям здесь, на лестнице у входа. Или на мокрой, молодой траве, проклевывающейся на газонах. Выебал бы так, чтобы этот белый кусок ткани, до хруста натянутый между сисек и врезающийся в худые плечи, превратился в грязную сырую тряпку.       Но хрен там. Пульсирующая в такт заведённому сердцу плоть напоминала о том, что любая попытка кончить прямо сейчас обернётся плавящей резью, будто я мочусь гвоздями вперемешку с битым стеклом. Но я, сука, не мог отвести от неё помутневшего взгляда до тех пор, пока наглухо не вбил в сбрендившую башку всю грязь и шлюховатость её образа. Скромным, приталенным хлопковым сарафаном в голубую клетку с накрахмаленным передником из моего коматозного сна здесь даже не пахло.       На ней была куцая, чёрная юбка-карандаш — до опизденения короткая, едва прикрывающая упругую задницу, и до уродства узкая. Блять, как она вообще в ней ноги переставляет? Из-за ливня дешёвая синтетика намокла, крепко облепила таз и поползла вверх, собираясь в сморщенную гармошку на ляжках. Тугая чёрная ткань натянулась на аккуратных ягодицах до предела, готовая лопнуть по швам при каждом малейшем шевелении Веги.       Стройные смуглые ноги облачал чёрный нейлон в мелкую сетку, потемневший от сырости и облепивший гладкую, холёную кожу, словно змеиная чешуя, редко переливающаяся под дневным светом. Сквозь эти дырявые ячейки и до предела натянутую вверх юбку вызывающе, как красная тряпка для быка, просвечивало ядовито-розовое кружево нижнего белья, больно врезающееся в торчащие бедренные кости.       Я бы прямо сейчас упал перед ней на костлявые сбитые колени, вымачивая джинсы в грязной илистой луже и стянул зубами блядскую тряпку, которую она зовёт трусиками. Дорогой, сука, брендовый шёлк, который сейчас пропитывался дождевыми каплями и её ядрёными выделениями. Разорвал бы в клочья хрупкий лоскут, как одичалый, дорвавшийся до своей законной добычи пёс. Сдерживая первобытные позывы, я до хруста впился зубами в слизистую щёк, посильнее вбивая эмаль в рыхлые, солёные ткани, пока глаза продолжали буравить Виксен.       Взгляд упал ещё ниже. Она стояла, блять, как модель на подиуме, перенеся весь лёгкий вес на правую ногу. Ткань юбки до треска натянулась между её ног, а тазовая кость дико выпирала в сторону.       На ногах — эти блядские туфли на высокой, тонкой шпильке. Лакированная бордовая кожа казалась чужеродной, ломая через колено строгий образ порочной училки, соблазняющей студентов на фоне промокшего, облезлого цемента. Тонкие ремешки туго врезались в смуглую плоть, накрепко перетягивая изящные лодыжки. Из открытых мысков выглядывали ногти всё с тем же педикюром цвета фуксии и дешёвыми стразами.       Виксен лениво затянулась. Медленно, с каким-то извращённым кайфом пустила едкий дым через нос, даже не глядя, как тлеющий пепел падает на открытые пальцы ног, прожигая тонкие переплетения нейлона. Раньше никогда не видел, чтобы она курила.       Вега держала тонкую сигарету между двумя пальцами. На среднем — оторванный наполовину наращённый ноготь, который она сломала тогда, во время нашего ебанутого секса в душевой. Теперь вместо классического френча — розовое мясо с запёкшейся кровяной коркой.       В голове глухо зашумело, а к воспалённому члену прилила горячая кровь. Стояк сегодня рвал и метал, несмотря на гнойное заражение, заставляющее сворачиваться в три погибели от уничтожающей боли. Во рту скопилась слюна с привкусом железа из прокушенной щеки. Пытливый взгляд сам по себе пополз выше.       На тонкой шее, уродливо, наспех затянутой петлёй, болтался косой, насквозь промокший чёрный галстук. Издевательство, блять, чистой воды. Я сразу вспомнил о синяке, расползшемся вокруг шеи после того, как она изощрённо пыталась меня удавить. Рука непроизвольно поднялась и очертила холодными кончиками пальцев это клеймо, скрывающееся под глухим, чёрным воротом худи. Сучка. Ещё и насмехается.       Опустил глаза ниже, на собственные бёдра, где сквозь шлёвки мокрых, сползающих джинсов вместо ремня был продет галстук покойной Эвелин — потасканный, полинявший, с нечётким леопардовым принтом. Блять, мы выглядели как два клоуна, сбежавших из одной бродячей труппы. Только у неё на шее — строгая, траурная удавка, а у меня на бёдрах — вызывающий, пятнистый кусок шёлка, который нихера штаны не держит.       Узел на горле и узел на паху. Вот и вся наша связь.       Смотрю на неё сейчас и думаю — обычная университетская шлюха. Пол кампуса видело её без одежды. Большинство мажоров и прочего отребья знает, как ощущается её тёплый, умелый рот, и в какое тугое кольцо сжимается её узкое лоно вокруг члена. Таких в Святой Екатерине пруд пруди — готовых раздвинуть ноги ради выполненного эссе по политологии или экономической журналистике, которые я штампую для местных сучек пачками. И Виксен от этих потреблядей ничем не отличалась.       Тогда почему она мне так нужна?       Она пиздец как меня бесит. Вымораживает до коликов в животе и онемения в пальцах. Этот её писклявый голос чего только стоит. Даже сейчас до тошноты хочется подойти к ней и задушить этим ебучим неумело завязанным галстуком, колыхающимся на мартовском ветру. Но в то же мгновенье — припасть к ней, уткнуться носом в тёплую, липкую шею, пропахшую сигаретами и удушливым, тяжёлым парфюмом, от которого наизнанку выворачивает. Просто чтобы перестать задыхаться и не чувствовать себя подыхающим отродьем.       Вдруг Виксен слегка дёрнулась. До этого она стояла неподвижно, будто, блять, позируя, как та самая французская девица. Она намертво отгородилась от уродства этого мира в своей сучьей, холодной позе: левая рука была плотно прижата к рёбрам под самой грудью, служа жёсткой подпоркой для правого локтя, пока пальцы держали дымящуюся сигарету. Но тут её замок распался.       Вега лениво переступила с ноги на ногу, а левая рука взмыла вверх, убирая мешающие, прибившиеся дождём пряди с лица. Красные шпильки со скрежетом скользнули по мокрому бетону. Подол скомканной юбки поднялся ещё выше, до предела обнажая розовые трусики. Тонкая кружевная резинка закруглялась на бёдрах, переходя в узкую полоску ткани, впивающуюся в ложбинку между смуглых ягодиц.       Это блядское зрелище вкупе со скрежетом металлического каблука о крошащийся бетон с размаху ударило меня по оголённым, наэлектризованным нервам. Похоть пробудилась с новой силой, несмотря на гнойный пожар в штанах и дёргающуюся от тупого баяна вену. В лобке резануло так, что перед глазами поплыли маслянистые, кровавые круги, калейдоскопом пульсирующие прямо в сетчатке. Но эта мучительная боль лишь сильнее распалила внутренний животный зуд.       Внизу живота всё стянулось в тугой, конвульсивно бьющийся узел. Мне до судорог в челюсти приспичило в один прыжок преодолеть эти пару метров, разделяющие нас. Вцепиться пальцами в рубашку, с мясом срывая пластиковые пуговицы, сдёрнуть галстук, чтобы комком забить её рот, и поставить раком прямо у обветшалого парапета, пока в нас летят грязные ругательства и осуждающие взгляды проходящих мимо студентов.       И эта стерва видела меня. Видела сквозь серую стену мартовского ливня. Её темно-карие, стеклянные глаза буравили меня злым взглядом — начиная с моей промокшей чёрной шапки и останавливаясь на леопардовом жгуте, слабо повязанном на бёдрах. Ядовитый, до опизденения жуткий взор Веги намертво впился в меня из-под густых чёрных ресниц. Знала, сука, что я приполз к её ногам. И я шкурой чувствовал, как она сейчас торжествует внутри.       Ломано и слегка пошатываясь, я шагнул вперёд, перебирая ватными ногами. Сухожилия под коленями натянулись, чуть ли не лопаясь. Продолжая сверлить её нахлобученным взглядом, я сделал ещё один тяжёлый шаг, который отозвался острыми иглами в промежности. Стиснул челюсти до зубного хруста, чтобы не взвыть от обрушившейся боли.       Так, еле передвигая онемевшими конечностями, я преодолел эту жалкую пару метров и бесцеремонно ввалился в её личное пространство. Она даже не шевельнулась, продолжая высокомерно цедить бычок. До тех пор, пока моя правая рука с разбухшей после героинового укола веной грубо не дёрнулась вперёд.       Я вцепился в её предплечье прямо над суставом. Подушечки пальцев тут же погрузились в её мягкую, молочную кожу, пропитанную удушливой ванилью. Я навалился на неё всем своим лёгким весом и рванул на себя. Она споткнулась, чуть не проехавшись коленями по ступеням, сбивая кожу в кровь, но я удержал её и со всей силы впечатал спиной в шершавую, крошащуюся кирпичную стену. — Какого хера, Рики?! — она судорожно выгнулась, едва не выронив бычок из одеревеневших пальцев. Вся её спесь мгновенно слетела — визгливый, стервозный голос обухом ударил по башке.       Большие, полные ахуя глаза смотрели на меня снизу вверх — зрачки панически метались из стороны в сторону. Из накрашенных толстым слоем розового блеска губ рваными струями вылетел сизый дым, застревая в моих ноздрях фруктовыми, тошнотворными нотами. Уцелевшие длинные ногти остервенело, по-кошачьи, впились в мою ладонь, больно сдирая кожу вместе с дорожной грязью.       В её сорвавшемся, сиплом визге не было ни ярости, ни страха — только растерянность и эта сучья тревога, которая сдавливала грудь и глотку изнутри. Конечно, блять. Всего два дня назад я, как умалишённый, зацикленный придурок, твердил ей о том, что люблю её, пока судорожно кончал внутрь. Потом пропал на блядские двое суток, засадив смертельную дозу героина по вене. А теперь вновь заявился — помирающий на отходах, воняющий гноем и сырой землёй выродок. — Отпусти, блять! Где тебя носило? — она продолжала брыкаться, дёргая рукой, судорожно пытаясь скинуть мои пальцы.       Я не проронил ни слова. В башке наковальней херачил тяжёлый, монотонный гул, отзываясь в височных венах. Каждый вдох давался тяжело — сухая резь в паху кромсала изнутри, заставляя мышцы пресса втягиваться до вакуума. Стараясь заглушить адскую боль ожесточённым укусом нижней губы, я перехватил Виксен покрепче и поволок прочь от парадного крыльца университета.       Мы тащились мимо глухих кирпичных стен, срезая путь через вытоптанный газон. Ноги увязли в жидкой, раскисшей грязи, которая налипала на кеды тяжёлыми пластами и брызгала на штанины. Виксен то и дело спотыкалась на своих каблуках, импульсивно дёргалась, как пойманная на крючок рыба. Но я пёр напролом, волоча её за собой под локоть в серую тень между корпусами.       Завернув за угол, мы вломились в сырую, пустую темноту под навесом бетонных спортивных трибун. Из-за проливного дождя здесь было безлюдно: все нормальные студенты давно забились в тёплые корпуса кампуса и не высовывали носа на улицу. Но, блять, только не мы с Вегой. Тяжёлый, монотонный стук дождя по бетонному навесу над головой, отскакивающий от стен давящим гулом, нарушал наше наэлектризованное, удушливое молчание.       В замкнутом, тёмном пространстве под трибунами, которое прорезал лишь узкий луч, падающий сквозь щель сверху, несло сырым цементом, старой резиной и плесенью. Я с размаху впечатал Виксен корпусом в холодный, железный столб. Глухой перезвон костлявых лопаток о металл и короткий болезненный ох, сорвавшийся с её полураскрытых губ, смешались воедино. Я физически ощутил, как из её сдавленных лёгких вышибло последний воздух.       Её пальцы инстинктивно разжались, и тлеющий бычок упал прямо нам под ноги, потухая в луже с глухим шипением. Каблуки красных туфель лязгнули по мокрому, крошащемуся полу, но я навалился на неё всем своим тощим телом, блокируя любые попытки оттолкнуть меня.       Вблизи от неё пахло сигаретным дымом, въевшимся в ткань блузки, каким-то бергамотом и лотосом. Неужели, блять, сменила парфюм? Буду очень скучать по ебанутому шлейфу пачули, который в радиусе пяти километров можно было учуять. Вега тяжело, прерывисто дышала прямо в подбородок, а её сиськи в поролоновом лифчике плотно упирались мне в рёбра. — Поцелуй меня, — прохрипел я ей в лицо. Голос прозвучал уродливо, сухо, как у астматика.       Горло сводило судорогой. Я, блять, еле сдерживался, чтобы не разразиться новым приступом кашля прямо ей в лицо. Дрожащие руки собственнически легли на её крошечную талию, вдавливаясь в податливую, мягкую кожу окоченевшими подушечками пальцев.       Виксен замерла всего на секунду. Но даже в полумраке подтрибунного пространства я уловил, как её зрачки хищно расширились, сжирая остатки света. И тут же она резко подалась всем телом вверх, наваливаясь на меня. Бесцеремонно, грубо вскинула руки и вцепилась ладонями в мои щёки. Её длинные ногти больно, до хруста впились в челюсть, норовя разорвать натянутую кожу. Она с силой дёрнула моё лицо на себя, заставляя ломано пригнуться.       Цепкие пальцы жёстко мазнули по коже, сдирая засохшую, тянущую корку из слёз и соплей, которую я судорожно растирал в подземке. Вега буквально заставила меня смотреть на неё, но в её собственном взгляде за привычным похуизмом и стервозностью, на мгновенье промелькнул дикий, неосознанный страх. Её чёрные, бесноватые зрачки предательски блеснули. Пальцы, вжимающиеся в челюсть, коротко дрогнули.       Она начала жадно, панически сканировать мою перекошенную морду, замечая каждую деталь: и опухшие, налитые кровью веки, и огромные зрачки, сожравшие радужку, и то, как конвульсивно дрыгается моя челюсть, со свистом выталкивая воздух сквозь сжатые зубы, и солёные дорожки от слёз. — Нишимура, ты под чем? — рвано выдохнула она, сменяя привычный цинизм на глухое, отчаянное беспокойство. Её руки ослабили хватку, но продолжали держать мою голову. — Блять, Виксен… Пожалуйста… — этот жалкий, сухой сип вырвался из горла против моей воли.       Меня трясло. Внутри всё зудело и выворачивалось наружу, требуя её блядского тела прямо сейчас. Вся моя паранойя, весь бред о том, что именно она, эта сука, наградила меня горящей резью в уретре, отошли на второй план. Да, мне хотелось ударить её по лицу, размазать её ухмылку, выплюнуть ей в морду обвинения в этой адской, членораздирающей агонии — но трахаться хотелось сильнее, чем соображать и выяснять отношения.       Не дожидаясь её ответа, я сам ломано дёрнулся вперёд, вбиваясь в её влажные губы. Это был не поцелуй — я буквально жрал её, задыхаясь и давясь. Язык разомкнул податливую плоть, проникая в горячий рот. Зубы со стуком ударились о её резцы так, что челюсть стрельнула тупой болью. Моя потрескавшаяся до мяса кожа размазывала сладкий блеск по нашим лицам, оставляя мокрые разводы на подбородках. Я до боли втягивал её язык, проходился пирсингом по нёбному своду и жадно глотал её горькую слюну, смешавшуюся с отчётливым привкусом табачной химии.       Виксен включилась мгновенно, с такой же невысказанной агрессией и задушенной нежностью. Её ладони взметнулись вверх. Одним коротким, слепым движением она рванула с моего носа очки — они с пластмассовым лязгом отлетели куда-то на бетон, окончательно превращая мир в плывущее марево. В ту же секунду её ногти подцепили край моей намокшей чёрной шапки, сдёрнули её и швырнули под ноги. Пальцы Виксен намертво зарылись в мои слежавшиеся чёрные волосы, наматывая их и оттягивая назад так, что скальп начинал лопаться от ноющей боли, заставляя меня раскрывать рот ещё шире.       Мир вокруг резко сплющился до размера точки, оставляя только меня и её. Вставший колом член буквально разрывал изнутри инфицированную уретру. Трусы окончательно взмокли от липкого, зловонного гноя и сукровицы. Присохшая ткань с мясом дралась при каждом движении таза. Но эта адская, изнуряющая боль только сильнее подстёгивала психоз, превращая похоть в чистое бешенство. Я отчаянно вжимался в Вегу, до искр втираясь стояком в промокшую от дождя ткань юбки-карандаша.       Трясущимися от переизбытка возбуждения пальцами я вслепую потянулся к её белой рубашке. Грубо ухватившись за ворот, я со всей дури рванул ткань сверху вниз. Пластиковые пуговицы с сухим треском посыпались на бетон, отскакивая куда-то во тьму, под трибуны. Ладонь с размаху метнулась под раскрытую блузку, натыкаясь на бьющую жаром кожу. Я крепко сжал мягкую плоть, чем вызвал глухой, прерывистый стон Виксен прямо в поцелуй.       Пальцы наткнулись на жёсткий каркас розового лифчика — я подцепил тонкую, эластичную лямку, с мясом выдрал её из паза и резким движением сдёрнул плотные чашки пуш-апа вниз, к самым рёбрам, оголяя маленькие сиськи с набухшими сосками. Мне хотелось выжать из Веги всё. Содрать шкуру. Лишь бы заглушить ебучий ад в штанах и в больной башке.       Вдруг её пальцы сильнее сжались в волосах, чуть не вырывая с корнем густые клочки, и поползли вниз — к молнии на зип-худи. Я глухо взвыл ей в губы, углубляя голодный поцелуй. Она долго копошилась, пытаясь вслепую нащупать собачку, а когда нашла — резко дёрнула бегунок.       Зазубрины разошлись с пронзительным металлическим лязгом, резко ворвавшись в сырой, хлюпающий звук наших ртов. Виксен судорожно потащила ткань с моих плеч. Я пиздецки нехотя оторвал ладони от её тёплого, отзывчивого тела и вытянул руки, позволяя ей стянуть мешающую кофту.       Ей было неудобно: пальцы дрожали и не слушались, а плотный, промокший под дождём хлопок намертво застревал на предплечьях, собравшись у локтей тяжёлыми складками. Не размыкая рта, продолжая давиться её горьковатой слюной, я ломано подался вперёд, вжимаясь в неё чуть ли не всем телом, и резко согнул руки в локтях.       Чтобы дать ей зацеп, я подал кисти назад, выворачивая ладони кверху. Виксен мгновенно считала это движение: её раскалённые пальцы скользнули вниз, крепко вцепились за размокшие манжеты и рывком содрали тяжёлую ткань с моих рук. Она швырнула кофту не глядя. Сзади раздался глухой, влажный шлепок мокрого хлопка о грязную цементную лужу у столба.       От её грубых, разъярённых движений волокна рукава с мясом содрали едва запёкшуюся корку со свежей раны. От резкой боли, накрывшей с головой, я маниакально впился зубами в нижнюю губу Веги. Она слабо пихнула меня ладонью в голую грудь, давая понять, что ей больно, но не отстранилась. Металлический вкус её крови, сочащейся из прокуса, заполнил наши спаянные пасти, смешиваясь с общей слюной.       Липкие, горячие ладони Виксен начали остервенело оглаживать мои худые, выпирающие рёбра. Она лапала меня с какой-то голодной, безумной яростью, замешанной на небывалой тоске — словно проверяла, живой ли я вообще. Ногти слабо царапали липкую от пота кожу, спускаясь ниже, к бёдрам, и тут же взлетая обратно.       Там, внизу на правом боку, всё ещё цвёл синяк от её бешеного укуса в душевой. И она, блять, прекрасно об этом помнила. Смуглые подушечки пальцев издевательски трепетно прошлись по ушибленному месту. По спине рассыпался бисер крупных мурашек, а член отозвался глухой, тяжёлой пульсацией, граничащей с острой болью, отстреливающей в крестец.       Её пальцы переместились на тощий хребет, очерчивая ногтями каждый позвонок, будто пересчитывая их. Она скулила прямо мне в рот, и эта вибрация эхом била в стенки моего сжимающегося горла. Виксен вылизывала меня изнутри, подчистую высасывая всю слюну. Будто пыталась сожрать с потрохами, переварить и навсегда оставить внутри себя. Руки метались по моему телу так жадно и отчаянно, словно она боялась, что я испарюсь прямо сейчас. Сдохну или исчезну, блять, прямо у неё в пальцах.       Но тут её будто перемкнуло. Наэлектризованный, вязкий замок наших тел с треском лопнул.       Вега с дикой, необузданной силой упёрлась маленькими ладонями прямо в мою голую, ходящую ходуном грудь. Поцелуй разорвался с липким, влажным звуком, натянув между нами тугую нить слюны. Она будто опомнилась — рвано, наотмашь оттолкнула меня от себя, как чумного. Я пошатнулся, наступая на собственную кофту в луже, и едва удержал равновесие на ватных ногах.       Пах отозвался плавящей резью, будто лобковую кость выламывали изнутри. От собственного резкого выпада Виксен сама отлетела назад, с грохотом впечатавшись спиной в железную балку. Она даже не поморщилась. Вымученная нежность в её глазах мгновенно выгорела, уступая место гневу и уродливой, грязной истерике.       Её грудная клетка зашлась мелкой дрожью. Рубашка с разорванными пуговицами толчками сползала по влажной коже, оголяя полностью открытую грудь — лифчик съехал чуть ли не до самого живота. Из темно-карих, стеклянных глаз хлынули крупные, горячие слёзы. Размывая остатки тональника, они пробивали грязные русла на её смуглых щеках, срывались с подбородка и капали прямо на вставшие от холода соски, растворяясь в дождевой воде. — Где ты был?! Сучий ты потрох! — она сорвалась на ультразвуковой визг, от которого уши заложило дребезжащим гулом. Кажется, даже бетонные трибуны сверху содрогнулись от этого безумного, отчаянного крика. — Ты пропал на чёртовых два дня! Два дня, Нишимура! Я думала, ты сдох!       Она не глядя бросилась на меня, опасно скользя шпильками по шероховатому бетону, и принялась оголтело лупить кулаками. Рубашка окончательно слетела с её тонких плеч, повиснув на локтях, но Веге было поебать — её твёрдые, сухие костяшки методично вбивались в мои плечи и грудь.       Я не закрывался. Позволял ей выплёскивать всю накопившуюся злость, обиду и бессилие о моё тощее, вымотанное тело, которое само по себе было готово рухнуть в любую секунду. Но, сука, как же я благодарил Бога за то, что Вега не пустила в ход ноги и не вонзила мне в яйца острую шпильку или тяжёлое колено.       Она задыхалась от собственного плача, её визгливый, стервозный голос ломался на хриплые ноты, а кулаки бессильно соскальзывали с моих мокрых плеч. Вега чуть ли не падала, выворачивая лодыжки в туфлях, но продолжала навзрыд рыдать, кривя пухлые, измазанные слюной и блеском губы в беззащитной, испуганной гримасе.       Я смотрел на это месиво из слёз, потёкшей косметики и летящей слюны сквозь пелену близорукости и астигматизма, и внутри будто резко всё обнулилось. Весь гнойный пожар в паху, вся похоть и злость отмерли, уступая место удушливой, изломанной нежности. Я сделал тяжёлый шаг вперёд, наплевав на режущие спазмы между ног, и крепко перехватил её за локти, прижимая этот брыкающийся комок паники к своей тощей груди. — Да здесь я, блять, — прохрипел ей прямо в мокрое от слёз, испачканное косметикой лицо. Голос сорвался на сухой, предсмертный сип.       Я сжимал её предплечья до белых костяшек, вдавливая короткие ногти в мягкую плоть и натыкаясь на перекатывающиеся под кожей сухожилия. — Слышишь? Живой. Только успокойся, — я наклонился ещё ближе, выдыхая эти слова в мокрые, солёные от слёз губы.       Вега резко дёрнулась в последний раз, горячо выдохнула мне в шею, и вся её ярость моментально иссякла. Она обмякла, превращаясь в тяжёлый, мокрый мешок со внутренностями и костями, который тяжёлым грузом повис на моём плече. Шпильки надрывно скользнули по бетону, и она глухо ударилась лбом о мою ключицу. Руки тут же подхватили её за бёдра, не давая ей упасть и расквасить лицо в илистой луже.       Я прижал её к себе ещё сильнее, наплевав на то, что меня плавит от адской паховой боли, горло раздирает на куски, а развороченный кратер в вене исходит сукровицей. Её рёбра глухо хрустнули. Нагнув голову, я неуклюже, по-животному ткнулся губами в мокрую макушку, зарываясь носом в растрёпанные, пахнущие дождём волосы. Её твёрдые соски царапнули кожу моей груди, отзываясь тягучим спазмом внизу живота.       Вега не оттолкнула. Она только судорожно, со свистом втянула воздух сквозь зубы, успокаивая свои разъебанные нервы. — Повтори, — вдруг глухо, утробно выдавила она, обжигая ключицу. Её горячее дыхание на секунду согрело озябшее в мартовском холоде тело. Её зубы застучали от озноба, слабо прикусывая мою мокрую кожу. — Слышишь, Нишимура? Повтори то, что в душевой говорил. Прямо сейчас, блять. Скажи это вслух.       Я замер нахмурившись. Башка вообще не варила от тяжёлого отходняка. В черепной коробке шумело, как от неисправного трансформатора. — Чего?.. — тупо хрипнул я, с трудом разлепляя склеившиеся губы. Мозг ворочался со скрипом, отказываясь выдавать хоть одну связную мысль. — То самое, сука, — Вега судорожно, со злостью дёрнула меня за плечи, вжимаясь в бледную кожу когтями.       Её лицо сильнее вжалось в шею, размазывая потёкший макияж по моей коже. Она будто пыталась проникнуть внутрь меня, спрятаться там от этого ледяного ливня. Голос у неё был осипший, надтреснутый, без единого намёка на сопливую романтику — она жаждала моего сиюминутного подчинения. Эгоистка хренова. — Скажи, что любишь меня. Скажи ещё раз.       Меня резко затошнило. Проткнутая два дня назад набрякшая вена тут же отозвалась тупой болью, заставляя меня поджать губы добела. Меньше всего в этом грязном цементном пролёте под спортивными трибунами, с гниющим членом и ебашущим ознобом, я был готов изображать героя-любовника.       Это требование Виксен душило, вязало по рукам и ногам, ощущаясь как неподъёмный долг. Но смотреть на то, как она ломается и бьётся в истерике в моих руках, было ещё невыносимее. — Люблю, — покорно выплюнул я это короткое, бьющее наотмашь слово вместе с застрявшим в горле кашлем. Вышло коряво, небрежно, будто я и вправду её не люблю. — Люблю тебя.       Я сильнее вжался зубами в её мокрое темя и хрипло, со злостью добавил ей прямо в череп: — Сожрал бы тебя сейчас, сука… С костями и потрохами сожрал бы, чтоб не выла. Довольна, блять?       В эту же секунду она шумно, облегчённо выдохнула, будто ей наконец-то вкололи противоядие. Ослабшие руки скользнули с моих плеч на поясницу, проникая под ткань боксёров и хватаясь за впалые ягодицы. Она повисла на мне, намертво блокируя любые движения. — Довольна, — сорванным шёпотом выдохнула Вега мне в кожу, притираясь носом к ключице, и крепче сжала пальцы на моих ягодицах, впиваясь ногтями в кожу до синяков. — Попробуй только ещё раз исчезнуть. Я тебя сама, сука, закопаю.       Под трибунами наконец стало тихо. Только непрекращающийся ливень хрипло барабанил по тяжёлому навесу над головой, но прямо сейчас мы оба по уши увязли в этом дерьме, чтобы обращать внимание на собачий холод.