Глава 4. This Spark Of Black That I Seem To Love

      В один день профессор Мелон не явился на занятия.       Новость разлетелась по факультету быстро, как чахоточный румянец по бледному лицу. Студенты, по большей части безмозглые травоядные, обрадовались нежданному отдыху. Только овца с медной шерстью и рогами, сидевшая на задней парте, не радовалась. Она ждала. Пять минут. Десять. Двадцать. Профессора не было.       – Где Мелон–сан? – спросила она у пробегавшей мимо лаборантки.       – А вы не слышали? – та понизила голос. – Его увольняют. Фальшивые документы об образовании. Приказ уже подписан. Так что пары не будет. Можете идти домой.       Овца не пошла домой. Она вышла в коридор, где пахло хлоркой и бюрократическим тлением, и прислушалась. У деканата толпились студенты и преподаватели, перешёптываясь. Слово «фальсификация» висело в воздухе, как запах тухлого мяса.       – ...поддельный диплом, – донеслось до неё. – Говорят, он вообще не имеет права преподавать. Кто–то из проверяющих раскопал. Скандал. Теперь весь факультет будут трясти. И поделом ему – странный он был. Маску носил. И глаза у него были... нехорошие.       Она слушала, прислонившись к стене, и в груди её, где–то под рёбрами, образовалась вдруг неожиданная пустота. Не гнев. Не страх. Просто дыра, в которую со свистом уходил воздух. Её игрушка. Её профессор. Уволен? За фальшивые документы? Это казалось почти смешным – существо, способное перекусить глотку, изгнано из храма науки за то, что у него нет диплома. Пилаты от образования умывали руки, распиная на кресте бюрократии того, кто был опаснее их всех вместе взятых.       

***

      Её отец действительно был не просто бараном. Он был бизнесменом. Связи его простирались от полиции до мэрии, от Чёрного рынка до попечительского совета университета. Он привык решать проблемы деньгами и влиянием, как привык дышать или пережёвывать жвачку. Когда–то он начинал простым бухгалтером в фирме по продаже сена. Теперь у него была империя – сеть складов, транспортная компания, несколько заводов по переработке. И дочь, которую он никогда не понимал.       – Папа, – сказала она в трубку, и голос её дрогнул, – мне нужна твоя помощь.       – Что опять? – голос отца был густым и равнодушным, как масло на воде. – Проблемы с учёбой? Я же говорил тебе: если не сдашь экзамены, никаких больше карманных денег. И машину заберу. Я устал решать твои проблемы.       – Нет, пап. Тут другое. Тут... один профессор. Его увольняют. За фальшивые документы.       – И что? Туда ему и дорога. Мошенник. В наше время таких вешали на воротах.       – Пап, он... – она замялась, подбирая слова. – Он хорошо на меня влияет. Правда. У меня появился интерес к учёбе. Я хожу на все его лекции. Я перестала... ну, ты знаешь, чем я занималась. Я больше не хожу на рынок. Я не дерусь. Я учусь.       В трубке повисла пауза. Отец переваривал информацию.       – Хорошо влияет, говоришь? – переспросил он. – А с чего это ты вдруг забеспокоилась об учёбе? За четыре года ты ни разу не сказала мне, что тебе нравится какой–то препод. И вдруг – на тебе: увольняют, спасай.       – Потому что он... особенный. Он единственный, кто меня понимает. Он говорит со мной не как с ребёнком, не как с дурочкой, а как с равной. И я... я не хочу его терять.       – Он что, спит с тобой?       – Папа! Нет! – она возмутилась, но щёки её под шерстью покраснели. – Он просто... он учит меня. По–настоящему. Жёстко, но справедливо. И я стала лучше. Правда.       Отец вздохнул.       – Ладно. Я позвоню кое–кому. Но ты мне должна. Поняла? Сдашь сессию без хвостов. И на каникулы приедешь домой. Без фокусов.       – Да, папа.       – И скажи своему профессору, что, если он тебя обидит, я из него шашлык сделаю.       – Он не обидит, – сказала она. – Он не может.       Она положила трубку и улыбнулась. Она знала, что отец не умеет любить по–другому – только так, через деньги и угрозы. Но ей было всё равно. Она получила, что хотела.

***

      Через три дня Мелон вернулся.       Он стоял у кафедры в своей неизменной гавайской рубашке, с медицинской маской на лице. Вид у него был такой, словно ничего не произошло – та же ленивая грация, тот же отсутствующий взгляд. Но когда он увидел её – овцу с медной шерстью, сидящую на задней парте, – в его глазах мелькнуло нечто новое.       Не благодарность. Не теплота.       Холодное, бешеное, почти невыносимое отвращение.       Она вмешалась. И, что хуже, она вмешалась успешно. Он был ей должен – и эта мысль разъедала его изнутри, как кислота. Он никому не был должен. Он ни от кого не зависел. Его существование – одинокое, автономное, хищное – держалось на абсолютной свободе. А теперь в уравнении появилась новая переменная, и он не знал, как её решить.       Ты – мой должник, – читалось в её спокойных, чуть насмешливых глазах, когда она подошла к нему после лекции. Ты принадлежишь мне так же, как я принадлежу тебе. Только я купила тебя. Заплатила папиными деньгами и своим унижением.       – Рада видеть вас снова, профессор, – сказала она.       Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Внутри, где–то между рёбрами, в том самом месте, где нормальные существа хранят гордость, разгорался пожар. Он представил, как её горло хрустит под его пальцами. Представил, как её карие глаза – расширенные, полные ужаса, – закатываются. Представил, как она падает на колени не в игривой покорности, а в предсмертной агонии.       – Ты вмешалась, – сказал он. Голос его был ровен, но кончики пальцев, лежавшие на кафедре, чуть дрожали. – Ты позвонила отцу. Ты использовала его связи. Ты спасла меня.       – Допустим. Не могла же я позволить, чтобы моего профессора уволили из–за какой–то ерунды.       – Ерунды? – он склонил голову набок, и тень упала на его лицо, рассекая его надвое – газель и леопард, жертва и убийца. – Я предъявил фальшивые документы. Это уголовное преступление. Я мог бы сесть в тюрьму. А ты… ты лишила меня этого.       Она моргнула. Не поняла.       – Чего? Тюрьмы? Вы хотели сесть в тюрьму?       – Я хотел решить это сам, – он сделал шаг вперёд, и пространство между ними сжалось до толщины лезвия. – Я хотел посмотреть, что будет. Может быть, я бы убил проверяющего. Может быть, меня бы убили. Может быть, я бы сбежал и начал всё заново. А ты… ты сделала из меня ручного зверя. Ты привязала меня к себе долгом. Ты думаешь, я этого не чувствую?       Она не отступила. Её глаза – карие, бараньи, с горизонтальными зрачками, смотрели на него без страха.       – Чувствуете. И это единственное, что вы вообще способны чувствовать ко мне, кроме интереса. Отвращение. Долг. Желание убить. – Она усмехнулась, криво, почти нежно. – Но вы не убьёте. Потому что тогда вы снова станете никем. А так… я – ваша связь с миром. Ваша виза на жизнь среди живых. Ненавидьте меня сколько хотите. Но я нужна вам.       Он сжал челюсти так, что клыки впились в нижнюю губу. Кровь выступила – алая капля, скатившаяся по подбородку.       – Ты переоцениваешь свою необходимость.       – А ты недооцениваешь свою зависимость.        Мелон молчал. В его голове, за этими леопардовыми глазами, пронеслась холодная, кристально чистая мысль: «Она сделала меня должником. Я ненавижу быть должным. Единственный способ стереть долг – убить кредитора».       Он представил это с пугающей яркостью. Как её шея хрустнет под его ладонями. Как её расширенные зрачки – горизонтальные, овечьи, полные непонимания… застынут. Или как он вынет скальпель из ящика стола – тот самый, которым резал бумаги, и не спеша, с хирургической точностью перережет ей горло от уха до уха. Кровь брызнет на кафедру, на её новую гавайскую рубашку (подражание, пародия, оскорбление), и она будет хрипеть, хватать ртом воздух, а он будет стоять и смотреть. И, возможно, впервые за много дней почувствует что–то настоящее. Не скуку. Не песок во рту. А чистое, незамутнённое удовлетворение.       Желание убить вернулось. Оно всегда было с ним, но теперь оно обрело конкретную форму и имя.       Он посмотрел на неё – на её спокойное, почти счастливое лицо, на грилзы, блеснувшие при свете лампы. И внутри него, там, где только что пульсировало желание убить, проснулось другое, более древнее, более извращённое: желание сломать.       Не просто убить. Переделать. Отметить. Оставить на её теле след, который не смоется, не заживёт, не исчезнет. Такой же, как его собственные шрамы и татуировки.       – Ты помнишь, что я тебе говорил про татуировки? – тихо, вкрадчиво спросил он.       – Да. Что вы чувствуете боль, и это единственное, что заставляет вас жить.       – Верно. Но есть ещё кое–что. Когда я делаю татуировку – когда игла входит в кожу, разрывает её, оставляет след, – я не просто чувствую боль. Я чувствую контроль. Я чувствую, что могу изменить своё тело. Что могу переписать свою историю. Мои пятна – это проклятие. Мои татуировки – это моя месть. И сегодня... сегодня я хочу сделать кое–что для тебя.       Она замерла, чувствуя неладное.       – Что именно?       – Я хочу вырезать на тебе лист дыни. Такой же, как у меня. Не иглой – скальпелем. Глубже. Больнее. Кровавей. Чтобы ты стала частью моего... ордена.       – Ордена?.. – Усмехнулась она, но в глазах уже загорелся болезненный азарт. – Ордена тех, кто не вписывается? Ордена уродов?.. Хочу.       Он кивнул, и в этом кивке было не согласие, а приговор.

***

      Она сидела на стуле с высокой спинкой, расправив плечи, но опустив взгляд. Её руки были жёстко связаны за спиной полосками бинта – она не сопротивлялась, но Мелон любил порядок. Жертва не должна дёргаться, когда художник работает.       На столе, рядом с глобусом и стопкой непроверенных работ, лежали инструменты. Скальпель с одноразовым лезвием – новый, из коробки, с идеально острым, ещё не пробовавшим плоти краем. Флакон спирта. Стерильная вата. Чистая тряпка из микрофибры. И маленькие хирургические зажимы – на случай, если понадобится пережать капилляр.       Мелон снял маску. Медицинская резинка скользнула за рога, и его лицо – газелья грация, леопардовая пасть, глаза с вертикальными зрачками – оказалось в нескольких дюймах от её морды. Он хотел чувствовать запах её крови в момент разреза.       – Где? – спросила она, чуть слышно.       – Под рёбрами. Слева. Там кожа тоньше, кровоток интенсивнее, но до жизненно важных органов далеко. Я не хочу, чтобы ты умерла. Пока что.       Он оттянул край её гавайской рубашки, обнажая медно–золотистую шерсть на боку. Шерсть была короткой, мягкой, с лёгким подшёрстком – травоядная роскошь, которой он никогда не имел. Он провёл пальцами по этому месту, чувствуя тепло её тела, лёгкую дрожь. Когти – острые, подпиленные, царапнули кожу сквозь шерсть, оставляя едва заметные белые линии.       – Жаль срезать такую красивую шерсть, – пробормотал он. – Но искусство требует жертв.       Он взял скальпель. Лезвие блеснуло в свете лампы – холодный, безжалостный лучик. Она зажмурилась, почувствовала натяжение, и… на пол упало несколько клочков медной шерсти. А затем скальпель прижался к её коже так, чтобы она почувствовала давление, но не порез.       – Смотри на меня, – приказал он. – Не закрывай глаза.       Она подняла взгляд. В её горизонтальных зрачках, расширенных от страха и предвкушения, отражался его силуэт.       Он резанул.       Первый надрез – от середины бока вниз, к талии, длиной в два дюйма. Кожа расступилась с тихим, влажным звуком – как спелый персик, лопающийся под пальцами. Шерсть мгновенно намокла и потемнела, прилипла к ране. Кровь выступила не сразу – секунда шока, когда ткани ещё не поняли, что произошло, а потом хлынула алым, горячим потоком, заливая скальпель, его пальцы, край стола.       Овца вздрогнула, всем телом, но не закричала. Только сжала челюсти так, что грилзы клацнули. Её руки сжались, пальцы побелели в суставах.       – Терпи, – сказал Мелон, и в голосе его не было сочувствия. Только восхищение – тем, как её тело реагировало на боль. Как мышцы живота напряглись, как расширились ноздри, как слёзы выступили на глазах, но не пролились. – Первый разрез – самый сложный. Дальше будет легче.       Он вытер кровь тряпкой – быстрым, профессиональным движением, открывая поле для работы. Рана зияла, края её расходились, обнажая жировую прослойку – бледно–жёлтую, с мелкими красными прожилками капилляров. Он наклонился ближе, вдыхая запах: железо, медь, сладковатый мускус её страха, и что–то ещё, тонкое, травоядное – сено и молоко.       – Прекрасно, – прошептал он. – Абсолютно стерильно. Никакого воспаления. Твой организм даже не пытается бороться. Он принимает боль, как должное.       Он продолжил резать. Второй надрез – перпендикулярно первому, формируя угол будущего листа. Кровь потекла обильнее, заливая её бок, стекая на брюки, на пол. Мелон работал быстро, но аккуратно, как опытный гравёр. Скальпель скользил по коже, вырезая дуги и прожилки – стилизованные листья дыни, точную копию тех, что покрывали его собственное тело.       Каждый новый надрез заставлял её сжиматься. Она дышала часто, поверхностно, изредка издавая низкие горловые стоны, похожие на рычание. Один раз, когда скальпель углубился чуть больше необходимого, коснувшись мышечной фасции, она дёрнулась так сильно, что стул заскрипел.       – Тише, – Мелон придержал её за плечо свободной рукой, вдавливая в спинку. – Если будешь двигаться, я ошибусь. А мне бы не хотелось, чтобы шрам получился некрасивым.       – Мне... плевать... на красоту... – выдавила она сквозь зубы.       – А мне нет. – Он снова вытер кровь – на этот раз медленнее, любуясь открывшейся картиной. Половина узора была готова. На её боку, среди слипшейся, тёмной от крови шерсти, проступали чёткие линии – глубокие, ровные, почти чёрные в тусклом свете. Края раны слегка припухли, но кровь уже начала сворачиваться, образуя тёмно–красную корку по периметру. – Если уж делать татуировку скальпелем, то делать её шедевром.       Он взял зажим и аккуратно, с хирургической точностью, приподнял край отсечённой кожи, отслаивая её от подлежащих тканей. Кровь хлынула с новой силой – толчками, в такт её сердцебиению. Она вскрикнула – коротко, сдавленно, и тут же закусила губу, чтобы не повторить.       – Ты слышишь? – спросил Мелон, склоняясь к самой ране. – Это твоё сердце. Оно бьётся прямо у меня в руках. Каждый удар пульса выталкивает новую порцию крови. Жизнь вытекает из тебя, Овца. Капля за каплей. И тебе это нравится.       Она не ответила – только застонала, когда он провёл скальпелем по уже вырезанному краю, углубляя линию, делая её более чёткой. Боль была острой, почти невыносимой, но внутри неё, где–то под слоями шока и ужаса, разрасталось странное, запретное тепло. Она чувствовала каждое движение лезвия, каждый миллиметр разрываемой плоти – и это было единственное, что существовало в этом мире. Только боль. И его дыхание над ней. И его запах – мускус, антисептик, старые книги.       – Готово, – сказал Мелон через десять минут, которые показались ей вечностью.       Он отложил скальпель и откинулся на спинку стула, разглядывая свою работу. На её боку, чуть выше талии, красовался вырезанный лист дыни – изящный, с прожилками и зазубренными краями. Глубина разреза была везде одинаковой – ровно настолько, чтобы не задеть мышцы, но достаточно, чтобы шрам остался на всю жизнь. Кровь ещё сочилась, но уже медленнее, сворачиваясь в тёмные капли на краях раны.       – Теперь у тебя есть шрам. Как у меня. Ты – часть моего ордена.       Овца сидела на полу – он развязал её, и она сползла со стула, обессиленная, прислонившись спиной к кафедре. Свежий порез на боку пульсировал болью, и она зажимала его ладонью, чувствуя, как кровь сочится между пальцев. Шерсть слиплась, медный мех потемнел от влаги. Ей было больно. Ей было страшно. И ей было, чёрт возьми, хорошо.       Мелон стоял над ней, всё ещё сжимая в руке скальпель. Лезвие, покрытое её кровью, тускло поблёскивало. Он смотрел на неё – на её рану, на её дрожащие пальцы, на её расширенные зрачки, и думал.       Она спасла меня. Она сделала меня должником. И теперь я отметил её, как отмечают скот. Но этого мало. Долг остаётся. Он будет ныть под кожей, пока я его не верну. Или пока я не уничтожу того, кто его на меня повесил.       Желание убить вернулось – острее, чем до татуировки. Он представил, как легко было бы сейчас не останавливаться. Как просто – сделать ещё один надрез. Чуть выше. Чуть глубже. Вскрыть брюшную полость, как спелый фрукт. Её кишки, тёплые и скользкие, выпали бы наружу, и она, наверное, даже не сразу умерла бы – сначала закричала, потом захрипела, потом замолкла. А он стоял бы и смотрел, как из неё вытекает жизнь, капля за каплей. И в какой–то момент, когда кровь уже хлынула бы рекой, он мог бы наклониться и попробовать её на вкус. Не так, как раньше – несколько капель с пальца. А по–настоящему. Припасть губами к ране, как к роднику, и пить, пока она не перестанет биться.       Он представил это так ярко, что почувствовал тепло на языке. Представил, как её тело обмякает, как её медная шерсть намокает и темнеет от крови, как её глаза – карие, расширенные, полные ужаса, становятся мутными и пустыми. А он всё пьёт. Пьёт и не может остановиться.       Внизу живота стало тесно. Член упёрся в ткань брюк, и шипы – тонкие, заострённые, похожие на гарпунные зубья, заскребли по внутреннему шву. Мелон не обратил на это внимания – его тело часто реагировало на боль, свою или чужую, но эта реакция никогда не была чем–то, чем он управлял. Просто механический отклик. Сокращение мышц. Прилив крови. Ничего больше.       Она заметила. Конечно, заметила – сидела у его ног и смотрела снизу вверх. Её взгляд скользнул по его фигуре, задержался на том месте, где ткань брюк натянулась, и вернулась к лицу.       – О чём вы думаете, профессор? – спросила она. Голос её был хриплым, но в нём не было страха. Только любопытство. Больное, извращённое любопытство той, кто уже привык к боли и теперь искал новые её формы.       – О том, как выпотрошить тебя живьём, – ответил он. – Прямо здесь. Прямо сейчас. И посмотреть, сколько времени пройдёт, прежде чем ты перестанешь дышать.       Она замерла. Её пальцы, зажимавшие рану, напряглись. Глаза расширились – не от ужаса, а от того, что она не была уверена, шутит он или нет. И, кажется, поняла, что нет.       – Вы... вы серьёзно? – прошептала она.       – Абсолютно.       Он присел на корточки, так что его лицо оказалось на одном уровне с её. Леопардовая пасть, полная клыков, расползлась в улыбке, которая не была улыбкой. Это было обнажение зубов. Предупреждение. Обещание.       – Я думаю о том, как твои кишки выпадут мне на ботинки, – сказал он, и голос его звучал тихо, мелодично, почти ласково. – Как они будут скользкими и тёплыми, и как я наступлю на них, чтобы ты чувствовала вес. Как твои внутренности обхватят мои пальцы, пульсирующие, живые. Ты будешь кричать, пока не охрипнешь, а потом начнёшь хрипеть. Я думаю о том, какой звук ты издашь, когда я войду в тебя не туда, куда обычно, а прямо в разрез. Или, может быть, в горло. Скальпелем. Не членом. Хотя…       Он облизнул губы – длинным, кошачьим языком, скользнув по клыкам.       – Ты бы... вы бы действительно могли это сделать, – сказала она. Не вопрос. Утверждение.       – Мог бы, – согласился он. – И ты знаешь, что единственная причина, почему я этого не делаю – потому что мне интересно, что будет дальше. Ты – мой эксперимент. А эксперименты не заканчивают, пока не получат результат.       Она медленно, очень медленно, протянула руку и коснулась его ширинки. Пальцы её дрожали, но движения были уверенными. Она расстегнула пуговицу, затем молнию. Мелон не двигался. Он смотрел, как её рука – с нарощенными когтями цвета запёкшейся крови, всё ещё влажная от её собственной крови, скользит внутрь, освобождая его.       Член выскользнул, твёрдый, шипы блестели, плотно прилегая к стволу, и при малейшем движении чуть покачивались, как гарпунные зубья в готовности.       – А если я попрошу вас не останавливаться? – спросила она, обхватывая его пальцами.       Мелон почувствовал, как её пальцы сжимаются. Тёплые, влажные от пота и крови, но этого было недостаточно. Сухо. Шипы царапали её ладонь, она морщилась, но не отпускала.       Овца отняла руку, поднесла к своей ране, и набрала на пальцы алую, тягучую жидкость.       – Собственная смазка. Органическая. Экологичная. Как тебе?       Она снова взяла его в руку – теперь скользко, мокро, тепло. Кровь смешалась с его предсеменной жидкостью, превращаясь в розовую, почти нежную субстанцию, которая пахла железом и смертью. Шипы не цеплялись – они скользили по влажной коже, и овца, прикрыв глаза, начала двигать рукой вверх–вниз.       Мелон закрыл глаза.       – Так лучше, – выдохнула она и сжала его сильнее.       Мелон смотрел, не отрываясь. Как её пальцы – с длинными когтями, цвета запёкшейся крови, обхватывают его, скользят по шипам, не боясь пораниться. Как её собственная кровь течёт по её руке, смешиваясь с его смазкой, стекает на её запястье, где пульсирует синяя вена. Как её лицо – искажённое болью от свежей раны на боку, но при этом сосредоточенное, смотрит на него снизу вверх.       – Ты представляешь это? – спросила она, и голос её был едва слышен. – То, о чём вы думаете? Вы представляете, как...       – Да, – перебил он, и его голос сел до хрипоты. – Я представляю, как трахаю твою рану. Как кончаю внутрь твоего разрезанного живота, а ты кончаешь от того, что я разрываю тебя изнутри. Как ты молишь меня не останавливаться, даже когда твои кишки вываливаются наружу и ты чувствуешь, как они холодеют на воздухе.       Он кончил не сразу. Сначала он позволил себе насладиться моментом – тем, как её кровь растекается по его члену, тёплая, липкая. Тем, как её пальцы сжимаются и разжимаются, как она дышит, как её зрачки расширены настолько, что радужка почти исчезла. Тем, как она, травоядная овца, стоящая на коленях в луже собственной крови, доводит до оргазма хищника–психопата, который только что описывал, как хочет выпотрошить её живьём.       Потом его тело содрогнулось – резко, судорожно, без предупреждения. Сперма ударила белой, вязкой струёй, смешиваясь с кровью на её ладони, на её запястье, на свежем порезе, откуда всё ещё сочилась алая влага. Она смотрела, как его семя растекается по её ране, заливая разрез, смешиваясь с её кровью в единую розовую лужу. И на её лице застыло выражение благоговейного ужаса.       – Еба–а–ать, – прошептала она.       Она поднесла руку к лицу – всю в крови и сперме, и медленно, не отрывая от него взгляда, облизала пальцы. Язык с пирсингом скользнул по суставам, собирая солёную смесь. Грилзы блеснули.       – Ты только что сделала то, о чём большинство зверей даже не задумываются. – Мелон говорил тихо, но в голосе его не было осуждения – только констатация факта. – Ты использовала собственную кровь, чтобы довести до оргазма зверя, который только что описывал, как хочет выпотрошить тебя живьём. Как ты после этого собираешься жить?       Она посмотрела на него. Её рука, всё ещё мокрая и липкая, опустилась на колено. Глаза были мутными, но в них, сквозь пелену боли и возбуждения, пробивался знакомый огонёк – тот самый, который он видел в ней в первый день. Огонёк той, кто не сдаётся. Даже когда следовало бы.       – Нормально, – ответила она. – Так же, как и раньше.       Мелон молчал. Потом медленно, очень медленно, наклонился и слизнул с её пальцев смесь своей спермы и её крови. Вкуса он не чувствовал – только текстуру. Но этот жест, сам по себе, был важнее вкуса.       – Вот уж точно – ебать.