Интерлюдия 2. Спрятанные комплименты

      Не думаю, что смогу выразить эту мысль через литературный оборот, да и не свойственно это терзание Тачи, потому я просто покричу об этом вне повествования.       Порой становится невыносимо тяжко молчать. Не говорить ей, что у меня на сердце, не делать ей комплиментов. Что-нибудь простое, повседневное, например, какое красивое на ней сегодня платье, я в целом себе могу позволить, но что-то более фундаментальное, что-то, что с потрохами выдаёт, чем занята моя голова - вот этого уже делать нельзя. Не могу сказать ей, что она красива всегда и везде, в любой одежде. Не могу сказать, как замечательно меняется её образ, когда она улыбается, и когда печалится. Сколь целостной и глубокой она мне в эти моменты кажется. И главное, я не могу открыто говорить, насколько мир сереет, когда её нет рядом. Поездки, мероприятия, просто вечера, когда у неё нет времени мне написать. Все эти события по-своему самодостаточно приятны, и я не в праве жаловаться. В них есть свои радости, есть то, ради чего ты в них участвуешь. Даже одинокие вечера могут быть наполнены радостями, для которых её присутствие не требуется, но... Право слово, когда представляешь себе всё то же самое, но вместе с ней, разум взрывается фантазиями, и текущее положение вещей превращается в серую серость.       И я не могу просто прийти вечером домой и написать ей: "Знаешь, сердце моё, поездка, конечно, была огонь, но как же там не хватало тебя...". Я не могу писать ей, как убоги все разговоры в мире, кроме тех, что мы ведём с ней в те редкие часы наших встреч. Как тяжело бывает поддерживать трёп псевдоумных знакомцев, которые, вроде, и не плохие люди, и грубить им не пристало, но, право слово, решительно ничего из того, что они говорят, в половину не так интересно, как мысли моей Мисаки, текущие в потоке её поставленной и развитой речи. И, конечно же, я не имею ни малейшего права писать ей, как одиноко бывает в те вечера, когда она чем-то занята и не находит времени для меня. Вообще, в этом нет ничего дурного. Мы все люди занятые. Но я-то знаю, как прекрасны редкие вечера переписки с нею, и на их фоне остальное - лишь ожидание. Ожидание следующего скоротечного мгновения, когда мы можем побыть вместе.       А ещё я хочу сказать ей, что одно только её присутствие, само присутствие на таком расстоянии, что я могу её увидеть - это уже маленькое счастье. Даже можно ничего не говорить, не обсуждать. Пусть бы она занималась своими делами, а я своими. Просто знать, что она рядом - это удовольствие. По правде говоря, просыпаться утром и знать, что в этом мире есть она - даже это уже удовольствие. Ибо обычно такие женщины лишь снятся во сне, и пробуждаться, зная, что её нет и не было - невыносимо! Тяжело, когда я или она уезжаем из города. Тяжело знать, что она дальше от меня, чем час на автобусе. И это при том, что я не могу в любой момент просто приехать к ней, потратив этот час. И это при том, что даже в тех поездках, где она была бы со мной, мы лишь вели бы дружескую беседу, ибо больше ничего между нами нет...       И при всём при этом я хочу, чтобы она была рядом. Хочу говорить ей об этом, но не могу. Не могу, потому что это сразу же выдаст мою одержимость ею. Сразу покажет, что я только и делаю, что думаю о ней. Это однозначно будет ей в тягость, отпугнёт её, да и просто будет неприятно. Я стараюсь выгнать из себя эту "одержимость" и не быть навязчивым, но, к сожалению, другие слова плохо приходят на ум, когда я пытаюсь описать свои чувства. Согласись, уважаемый читатель, всё выше написанное звучит, как бред сумасшедшего, разве нет? Когда я на серьёзных щах проговариваю всё это, я внезапно очень ясно слышу речь больного человека. Человека одержимого, местами неадекватного. Очень тяжело осознавать такое, когда в твоей голове всё это звучит разумно и кажется тем самым, тяжёлым трудом достигнутым паритетом, который в моменте всех делает счастливыми: и меня, и её.

***

      Недавно у нашего круга друзей была развлекательная поездка, в которой я был, а моя Мисака поехать не смогла. Я уже описывал, что все прелести таких поездок (а они справедливо прелестны) вянут только от того, что рядом нет её. Однако, этот пример примечателен ещё одной мыслью. У меня был соблазн отказаться в последний момент и не ехать. Одна из причин того, что я всё же поехал, кроется в больной фантазии, что моя Мисака может в последний момент передумать и поехать с нами. Каково же было моё удивление, когда позже, после поездки, она упомянула в точности эту же мысль: что у неё был соблазн в последний момент бросить всё и поехать с нами.       Ох, дорогой читатель, знал бы ты, сколько сил мне потребовалось, чтобы не прокричать в ответ, что я тоже думал об этом и мечтал всем сердцем!       Однако, боль моя в другом. Я пишу эти строки сегодня ещё и потому, что история эта будет повторяться вновь и вновь. Сегодня было ещё одно мероприятие, на которое я мог поехать, а моя Мисака не собиралась. В этот раз я не поехал. По ряду причин, но - скрывать глупо - одна из них в том, что там не будет её. Нафига, спрашивается, я буду тратить благодатные для труда выходные, если в этой поездке не будет моей Мисаки?       А вот теперь, дорогой читатель, представь, что она в последний момент передумала и поехала, а я сижу здесь, полагая, что совершил объективно разумный поступок...       И дело-то, казалось бы, за малым. Всего-то надо было написать ей: "Эй, сердце моё, ты не едешь сегодня? Вот и хорошо, тогда я тоже не еду. А если б поехала, я бы бросил всё и был бы рядом с тобой."       Но... я не могу этого написать.