XII. только наше

Летний полдень, густой и золотистый, растекался по гостиной. Лучи солнца просачивались сквозь неплотно задёрнутые шторы и ложились на тёмный деревянный пол яркими прямоугольниками. Несколько часов назад здесь разыгралась сцена беззаботного бунта: Сириус и Марлин, смеясь, рухнули на пол вместе с ворохом разноцветных подушек. Они поддались той особой, безудержной лени, которая охватывает только в самые жаркие и беззаботные дни каникул, когда время теряет смысл, а все правила отменяются. Вокруг царил милый хаос: пустые стаканы из‑под тыквенного сока с остатками оранжевой жидкости, коробка с недоеденной пиццей, пара разбросанных журналов, футболка Блэка, небрежно брошенная на подлокотник кресла. Но ни Сириусу, ни Марлин не было до этого никакого дела. Марлин лежала на спине, раскинув руки в стороны, словно хотела обнять весь мир. Её кудрявые волосы разметались по полу, образуя светлый ореол вокруг головы. Сириус опёрся на локоть и склонился над ней. Их лица разделяли жалкие пять сантиметров, и Марлин чувствовала его дыхание на своих губах. — Ты такая красивая, когда не споришь, — прошептал Сириус, проводя костяшками пальцев по её скуле — от виска к подбородку. От этого прикосновения по коже Марлин пробежала россыпь мурашек, не имеющих никакого отношения к температуре в комнате. — И такая тихая. Прямо не верится, что это ты пару часов назад кидалась в меня учебником по трансфигурации. Марлин фыркнула, но не открыла глаз: — Ты его заслужил. Ибо нечего было шутить о блондиках. Вместо ответа Сириус быстро прижался губами к её ладони. Марлин почувствовала это всем существом: они лежали так близко, что каждое его движение отзывалось в ней. Он опустил голову и игриво поцеловал её в уголок рта, потом в щёку, в закрытое веко. В какой‑то момент его губы задержались на шее чуть дольше, чем следовало, и он вдруг отстранился, внимательно вглядываясь в лицо Марлин. — О, МакКиннон, — довольно протянул он. — А что это у нас здесь? Румянец? Смущаешься, когда я тебя целую, да? Марлин резко открыла глаза и попыталась сесть, но Сириус навалился на неё всем телом, не давая двинуться, и прижался носом к её щеке, заодно вдыхая аромат волос. — Нет, ты посмотри. Марлин МакКиннон, гроза слизеринцев и гордость Гриффиндора, краснеет от того, что её целуют. Как мило и так трогательно. Я, пожалуй, вызову колдограф — такой момент нельзя упустить! Марлин цокнула языком, стараясь сохранить невозмутимый вид, но предательский румянец уже густел на её щеках, расползаясь от скул к шее. Даже уши горели, выдавая её с головой. Она ткнула Сириуса в плечо, пряча смущение за усмешкой: — Это не румянец. Это аллергия на твои дурацкие фразы. Блэк, ты забыл принять зелье от глупости? Но Сириус уже не слушал гневных тирад Марлин. Он любовался ею и этим внезапным проявлением нежности, которое доказывало, что она таяла от его прикосновений так же сильно, как и в первый раз. — Я запомню это, — сказал он, и его голос вдруг потерял насмешливость, став низким и серьёзным. — Я запомню, как ты краснеешь, когда я вот так… — он поцеловал её в шею, прямо над ключицей, — …и вот так… — второй поцелуй пришёлся на мочку уха, и Марлин выгнулась, беспомощно закусив губу. — Потому что это только наше, Марлс. Никто другой не заставит тебя краснеть. Марлин глубоко вдохнула, пытаясь собраться с силами. Наконец она решительно схватила его за подбородок и притянула к себе, глядя прямо в эти серые, до невозможности нахальные глаза. — Заткнись, Блэк, — дерзко улыбнулась Марлин. — И целуй меня. Пока я не придумала какой‑нибудь особенно изощрённый способ отомстить тебе. Он не стал спорить. Их губы встретились, принявшись нетерпеливо терзать друг друга. Поцелуи стали глубже, дыхание участилось, а всё остальное стало совсем неважным.