Часть 9. Молитва

Сознание возвращалось к ней медленно, Химари открыла глаза и увидела знакомый потолок. Она лежала неподвижно, пытаясь вспомнить, как оказалась в постели, в ушах гудел тихий звон, тело было тяжелым, как после долгой болезни. Она приподнялась полностью придя в сознание. Над ней стояла мать, Сакура смотрела на нее не в лицо, а на ее руку. На перевязанную кисть, из-под бинтов которой проступало бледно-розовое пятно, Химари инстинктивно спрятала руку под одеяло. — Ты опять показала охотнику многовековой секрет. — Мама…прости, — выдохнула Химари, пальцы сжали край одеяла. — Но я не могла иначе. Сакура молча смотрела на нее некоторое время, тяжело выдохнула и заговорила, спокойным голосом. — Не нужно просить прощения, Химари, — Пальцы матери коснулись ее волос, заправили прядь за ухо. — У меня. В моих жилах течет самая обычная кровь, вымаливай прощение у отца с братом, если они захотят тебя слушать. — Мама… — Замолчи, Химари. — Сакура ткнула ее пальцем в голову — Ты будешь слушать и слышать то, что говорю я. Сакура села на край кровати, поправила складки кимоно, и в этом движении было столько привычного, обыденного. — Ты влюбилась в этого охотника, — предъявила Сакура. — Я не думала, что забота, которую твой отец проявлял к тебе, не выпуская из дома, приведет нас к тому, что ты отдашь сердце мужчине которого знаешь несколько дней. Химари открыла рот, чтобы возразить, но мать не дала. — Теперь ты будешь днями и ночами молиться, — продолжала Сакура, и голос ее становился все жестче, — Чтобы он ничего никому не рассказал, потому что я не вижу другого выхода из ямы которую ты для нас выкопала. — Он сказал, что не торгуется жизнями. — Химари сжала руки матери надеясь достучатся до нее. — Я ему верю. Сакура наклонилась к дочери ближе не вырывая руку. — Да что ты знаешь о нем, сумасшедшая? — спросила мать тихо. Вопрос повис в воздухе, Химари вправду ничего про него незнала — Откуда тебе знать, что он говорит правду? Он охотник, они привыкли убивать, ты думаешь, он будет хранить твой секрет из благородства? Химари открыла рот, чтобы сказать, о его клятве, но мать влепила ей пощечину. Голова Химари дернулась в сторону, и щеку обожгло, во рту появился металлический привкус. — Я сказала, что не хочу тебя слушать, Химари. — Тогда выметайся из моей комнаты, — сказала она. Тишина. Сакура сидела словно не поверила своим ушам. — Что ты сказала? — переспросила она. Химари не отвела взгляда. — Зачем ты пришла если не собираешься слушать меня мама? Сакура сорвалась с места. Она схватила дочь за ворот кимоно, рывком подняла с кровати, и Химари почувствовала, как ткань впивается в шею, как мир переворачивается. Она ударилась коленями о пол, потом плечом о край кровати. Сакура трясла ее за ворот, и в голосе матери больше не было ни капли мягкости. Одна злость, паника. — Ты не смеешь говорить со мной так! Я твоя мать! На шум прибежали Хисаши и Айкедо. Хисаши замер в дверях, бледный, с расширенными глазами. Айкедо шагнул вперед, но не вмешался только смотрел на жену и дочь, и лицо его было непроницаемым. Химари с трудом отбилась от матери, вырвалась, оттолкнув ее руки, и встала. Босая, в измятом кимоно, с разбитой губой и спутанными волосами, она стояла напротив всей своей семьи. — Я выйду на улицу, — сказала она. Голос звучал громко, слишком громко для этой комнаты, для этого дома, для этой жизни всегда послушной дочери. — Я выйду и буду кричать о том, что я дитя солнца. Хоть заприте, хоть закуйте в кандалы я найду способ рассказать об этом всему миру! Сакура отшатнулась — Ты и вправду с ума сошла! Ты думаешь, тебя будут лелеять там? Думаешь, тебя положат на подушку и станут охранять? Тебя расчленят, Химари. Твою кровь будут пить, пока она не закончится — Да наплевать! — Химари почти кричала, слезы наконец-то потекли горячие, соленые, смешиваясь с кровью на губе. — Это хоть принесет пользу миру! Вам самим не надоел этот спектакль? Каждый день жить и строить из себя идеальные картинки? — Она перевела дыхание, грудь ходила ходуном. — Я устала! Устала от этой клетки, я не помню когда в последний раз видела реку, или рисовые поля, а о музыке я знаю только из книг! — Хватит, Химари, — заговорил Хисаши. Его голос был тверже, чем она ожидала, он шагнул вперед. — Ты раскрыла секрет, еще и обвиняешь нас в чем-то? Ты живешь жизнью о которой мечтают те кто каждый день видит рисовые поля. Химари посмотрела на брата, своего брата, который стоял сейчас с другой стороны. — Он увидел, как я капаю кровь в мазь, — призналась она. — Что мне было делать? — Соврать, — сказал Айкедо. — Сказать, что ты больная на голову, — перебила мужа Сакура. — Хотя вряд ли это была бы ложь. Сказать, что ты где-то читала, что кровь помогает от ран, что ты случайно поранилась. Да что угодно! — Он видел шрамы на моих руках, мама! — Химари вытянула руки, показывая тонкие белые линии на запястьях. — Он видел их, он бы поверил в «случайно поранилась»? Сакура посмотрела на шрамы, и в ее глазах мелькнуло что-то, Химари не успела уловить что, как взгляд снова стал суровым. — И что с того? — крикнула Сакура. — Что с того? Ты посчитала себя самой умной, пошла за ним, героиня… Теперь жди беды. Она шагнула к дочери, схватив ее за плечи заглянула в глаза. — Ты слышишь меня, Химари? Не смей поднимать колени из мольбы. Ты будешь молиться на коленях, каждую ночь, каждый день. Корпус охотников на демонов. Тем временем в штабе Корпуса было тихо, солнце заливало светом комнату, где сидели Кагая Убуяшики и Томиока Гию. Кагая улыбался мягко, как всегда, его голос был тихим, спокойным, как журчание горного ручья. — Так значит, тот демон повержен, — сказал он. — Да, господин, — ответил Томиока. Он сидел прямо, сложив руки перед собой, и смотрел в пол. — В пути меня приютила семья Юмей. — Юмей? — Кагая задумался. — Спасибо им большое, сколько помню, эта семья всегда чем могла помогала нам. Томиока коротко кивнул. Он не рассказал Убуяшики всего. Кагая смотрел на него с легкой, улыбкой. — Ты выглядишь уставшим, Томиока, — заметил он. — Отдохни. — Благодарю, господин — Томиока поклонился. Вскоре Томиока добрался до своего поместья. Он вошел, закрыл за собой дверь, и некоторое время просто стоял в темном коридоре, прислушиваясь к своему дыханию. Потом снял меч, и прислонился к стене. Закатав рукава формы, Томиока направился к лестнице, но когда свет свечи упал на его запястье, он остановился. Неглубокие, но четкие, как оттиск на песке красовались следы от зубов Химари. Они уже почти зажили, превратились в бледно-розовые полумесяцы, но Томиока все еще чувствовал их. Он провел пальцами по следам, вспомнил, как она кричала, как зубы впивались в кожу, как она сжала их, чтобы не закричать громче. Томиока медленно опустился на татами, прислонившись спиной к стене. Свеча на столе горела ровно, не мигая, он смотрел на следы на своей руке. Его уши покраснели когда он вспомнил как она гладила его по груди. — Я не считаю, что моя жизнь дороже всех тех что вы спасете — Повторил он ее слова в темноте. Два месяца растянулись словно два года. Химари не знала, что время может быть таким тягучим, вязким, как смола, в которой застревают мухи. Мать велела не сметь поднимать колени из мольбы, и Химари не поднимала. Она молилась каждую ночь. Молилась тому, чтобы где-то там, за стенами поместья, Томиока Гию был жив, чтобы он дышал. Ее исхудавшее лицо в зеркале казалось чужим, скулы заострились. Пепельные волосы, когда-то блестящие, гладкие, теперь висели тусклыми прядями. Ая больше не пыталась ее развеселить, она молчала рядом. Приносила еду, которую Химари почти не трогала. Убирала в комнате, которую Химари перестала замечать. Она не знала, жив ли он. Никто не разговаривал с ней, мать молчала, отец отводил взгляд, Хисаши избегал ее, словно она была заразной. Сегодня она впервые за два месяца решилась зайти к матери. Ее шаги были тихими, почти неслышными, рука коснулась сёдзи, Химари отодвинула створку. Сакура сидела у окна, выводящее к воротам дома, ожидая что вот вот кто-то ворвется. От сложной прически Сакуры не осталось и следа. Пепельные волосы, такие же, как у дочери, лежали распущенными на плечах. — Мои молитвы помогают, мама? — Голос сел и прозвучал почти шепотом. — Или охотник умер по пути домой, — ответила она — Сакура не повернулась, ее взгляд был прикован к воротам. Химари вошла в комнату, осторожно, будто ступала по льду. Опустилась на колени перед матерью и медленно, почти просяще, положила голову ей на колени. Когда ей было страшно или плохо, она всегда приходила к матери, и Сакура перебирала ее волосы, успокаивая, пока дыхание не становилось ровным. И сейчас почти рефлекс, пальцы Сакуры начали перебирать пряди. — Ты поступила хорошо, Химари… — начала она. Пальцы двинулись медленнее. — Но неправильно. — Прости меня, — прошептала Химари в ткань ее кимоно, открыв глаза она, заметила проросшие ростки цветов матери стоящие на подоконнике — Очень красиво, ты снова начала выращивать цветы? — Поинтересовалась Химари — Кое-кому они очень нравились — Задумавшись ответила Сакура. Химари почувствовала что-то, что может быть, прощением, или хотя бы его началом. Но в этот момент ворота открылись. Химари дернулась, сердце пропустило удар, она хотела встать, увидеть, кто вошел, но Сакура оттолкнула ее от себя. Резко словно Химари была чужой. — Ты думала, что ты самая умная, — заговорила Сакура, и голос ее снова стал колючим, ледяные иглы. Вся мягкость исчезла. — О множестве жизней она думала! А о жизни своего брата ты не подумала?! Химари застыла на полу, приподнявшись на руках. Она смотрела на мать снизу вверх, и в этом взгляде не было больше ни страха, ни вины, только усталость. В дверях показался Хисаши. Хисаши стоял на пороге. Он не заходил, просто смотрел, как мать в очередной раз отчитывает сестру. Это было привычно, как смена дня и ночи, как восход и закат. А он стоял и молчал, даже не смог вытащить из себя то, что ворота открыли слуги. Потому что так было легче. Потому что если не вмешиваться, тебя это не коснется, мать не разлюбит Химари хотя сейчас, глядя на бледное лицо сестры, на запавшие глаза матери — он понял, что может ошибаться. И в этот момент что-то внутри Хисаши щелкнуло. Он больше не хотел быть тем, кто прячется в клодовой когда поднимаются крики. В своей комнате он сел за стол. Бумага лежала перед ним чистая, он не решался поднять перо, но слова сказанные Химари несколько дней назад вспылили в памяти. — Ты навсегда останешься тем, кто стоял в дверях и ничего не делал. Трусом, маленьким мальчиком, который боится матери! Проведя руками по лицу словно пытаясь забыть как он проходил мимо нее два месяца, Хисаши поднял перо.