Глава 3

1 сентября 1975 года. Большой зал Хогвартса. Вечер. Большой зал Хогвартса в вечер первого сентября — это всегда было зрелище, от которого захватывало дух. Тысячи свечей парили в воздухе, заливая зал тёплым, живым, колеблющимся светом, и их огоньки отражались в золотых тарелках, в серебряных кубках, в глазах учеников. Зачарованный потолок сегодня был под стать моменту — тёмно-синий, бархатный, усыпанный первыми робкими звёздами, словно само небо заглядывало в окна, чтобы посмотреть, кого распределят в этом году. Четыре длинных стола были заполнены учениками — от тех, кто ещё только ждал распределения, до семикурсников, сидевших с ленивой уверенностью хозяев замка. Гул голосов стоял такой, что свечи покачивались. Ученики перекрикивались через столы, делились летними новостями, хвастались новыми волшебными палочками, жаловались на долгую дорогу в поезде. Этот гул был живым, тёплым, нетерпеливым — таким же, каким Уильям помнил его по своим школьным годам. Он сидел за преподавательским столом и смотрел на зал с тихим, почти незаметным чувством возвращения домой. Те, кто ещё не знал его имени, уже заметили его и перешёптывались. Новый профессор Защиты от Тёмных Искусств — это всегда событие. Но этот профессор был не просто новым. Он был молодым. И он сидел с таким видом, словно этот зал принадлежал ему по праву рождения. А посмотреть было на что. Уильям Мортейн был высок — выше большинства мужчин в зале, выше почти всех старшекурсников. Плечи — широкие, но не грузные; фигура — подтянутая, в меру мускулистая, как у человека, который не проводит дни напролёт в библиотеке и не чурается физической активности. Он не был худым, как аскетичный учёный, зарывшийся в фолианты, и не был накачанным, как профессиональный дуэлянт. Сбалансированный, гармоничный — как и всё в нём. Мантия на его плечах сидела безупречно: чёрная, из дорогой ткани, которая не блестела, но мягко мерцала при движении, словно в неё вплели тончайшие серебряные нити. Ворот был расшит узором из крошечных воронов, сжимающих в клювах ключи — родовой герб Мортейнов. Те, кто знал геральдику чистокровных семей, сразу узнавали его. Те, кто не знал — просто чувствовали, что этот человек не из тех, кого можно не заметить. Черты его лица были острыми, точёными, но не жёсткими. Высокие скулы, прямой нос с едва заметной горбинкой — единственная неправильность в идеально выверенных чертах, и именно она делала его живым, а не похожим на мраморную статую. Тёмные волосы — чёрные, густые, чуть волнистые у висков — были зачёсаны назад и едва касались воротника мантии. На висках серебрилась ранняя, едва заметная седина — серебряные нити в чёрном шёлке. Она не старила его. Она добавляла веса. Но глаза. Глаза Уильяма Мортейна были тем, что запоминалось в первую очередь и не забывалось никогда. Тёмно-синие, глубокого, насыщенного оттенка — как грозовое небо перед бурей. Не голубые, не серые — именно синие, цвета штормового моря или чернил, разлитых по пергаменту. В них читался ум — острый, быстрый, ничего не упускающий. И что-то ещё, что заставляло людей быть с ним осторожными: он смотрел так, словно видел насквозь. Сейчас эти глаза медленно обводили зал. Стол Гриффиндора — шумный, взрывной, вечно готовый к хохоту или спору. Стол Хаффлпаффа — спокойный, уютный. Стол Когтеврана — оживлённый, но по-своему: там кто-то уже читал книгу, не обращая внимания на шум, а двое старшекурсников, кажется, спорили о чарах левитации, яростно жестикулируя над тарелками. И стол Слизерина. Здесь Уильям задержался взглядом — и не только потому, что сам когда-то сидел за этим столом. Слизерин всегда был его домом, но сейчас он смотрел на него с профессиональным интересом. Эти ученики — его будущие студенты. И он хотел понять, с кем имеет дело. Слизеринский стол сиял холодной, сдержанной элегантностью. Серебро на зелёном. Меньше крика, меньше размашистых жестов. Шум здесь был другим — приглушённым, интимным, полным недосказанностей и тайных усмешек. Уильям знал этот стол. Он провёл за ним семь лет и помнил каждую интонацию этого сдержанного гула. Его взгляд скользил по лицам — и многие из этих лиц были ему знакомы. Люциус Малфой — седьмой курс, староста школы. Светлые, почти белые волосы, острые скулы, холодные серые глаза. Он сидел во главе стола с фамильной небрежной грацией, и Уильям узнавал в нём черты Абраксаса — та же осанка, тот же взгляд, который оценивает всё и всех. Люциус поймал взгляд Уильяма и ответил коротким, почтительным наклоном головы: Малфои знали Мортейнов, и Малфои знали своё место. Нарцисса Блэк — младшая из сестёр, шестой курс, сидела неподалёку от Люциуса. Светлые волосы, безупречная осанка, холодная красота — настоящая Блэк. То, как она иногда поворачивала голову в сторону Малфоя, говорило само за себя. Уильям мысленно отметил этот союз и одобрил его: Малфои и Блэки всегда были сильны вместе. Беллатриса, старшая из сестёр, уже покинула Хогвартс — вышла за Лестрейнджа. Уильям помнил её фанатичный блеск в глазах. Андромеда, средняя, сидела чуть поодаль от сестры, и выражение её лица было другим. Более мягким. Более... отстранённым. Она смотрела куда-то в сторону хаффлпаффского стола, и Уильям проследил за её взглядом. Там, среди жёлтого и чёрного, сидел молодой человек с простым, открытым лицом — явно не чистокровный, судя по одежде. Уильям ничего не сказал, но мысленно сделал заметку. Блэки всегда были сложным родом. Эйвери и Мальсибер — седьмой курс. Оба смотрели на Люциуса с выражением, которое Уильям хорошо знал: они хотели быть в кругу избранных. В их глазах читалась амбиция — голая, неприкрытая, голодная. Такая амбиция могла привести далеко. Слишком далеко. Регулус Блэк — четвёртый курс, младший брат Сириуса. Прямая спина, безупречная осанка, лицо спокойное и почти надменное. Но в глазах — Уильям заметил это сразу — пряталась тень. Тень старшего брата, который ушёл на Гриффиндор и бросил семью. Регулус старался быть идеальным — идеальным слизеринцем, идеальным Блэком. И это старание читалось в каждой его черте. Уильям знал его отца. Знал его мать. И понимал, каково это — расти в тени великих предков. Дальше — дети Забини, Паркинсон, Гринграсс, Эббот. Лица мелькали, знакомые по приёмам, по разговорам с их родителями, по светским мероприятиям, на которых дети чистокровных семейств неизбежно пересекались друг с другом. Уильям мысленно раскладывал их по полочкам: этот — сын старого друга, эта — дочь делового партнёра, эти двое — племянники человека, с которым он играл в шахматы на прошлое Рождество. Он знал их всех. И именно поэтому, когда его взгляд скользнул дальше по столу и вдруг наткнулся на фигуру, которая совершенно не вписывалась в эту картину, Уильям замер. Мальчишка. Пятый курс, судя по тому, где он сидел — не старшекурсник, но и не младший. Он сидел чуть поодаль от основной группы слизеринцев, и дело было даже не в расстоянии — он словно существовал в другом слое реальности, отделённый от остальных невидимой стеной. Первое, что бросилось в глаза Уильяму — это его одежда. Мантия была старой. Не просто не новой — а именно старой, выцветшей, с чуть затёртыми краями рукавов, словно её носили годами и берегли, потому что другой не было. Рядом с безупречными мантиями Малфоя и Блэков, рядом с дорогими тканями и серебряными запонками это выглядело почти вызывающе. Мальчишка был беден — это читалось с первого взгляда. И на Слизерине, где богатство и статус значили очень много, такая бедность была клеймом. Второе — его лицо. Бледное, с крупным носом и резкими, угловатыми чертами — некрасивое в классическом понимании, но странное, запоминающееся. Волосы — чёрные, жирноватые, падающие на лицо неровными прядями — скрывали его наполовину, словно занавеска, за которой он прятался от мира. Третье — его поза. Он не сидел расслабленно, как другие. Он словно сжался, втянул голову в плечи, стал меньше, незаметнее. Но при этом — Уильям заметил это — он не выглядел трусливым. Это была не поза жертвы. Это была поза человека, который привык, что мир бьёт его, и научился уворачиваться. Человека, который ждёт удара — не потому что боится, а потому что знает: удар будет. Так стоят дуэлянты перед схваткой. Так стоит зверь, загнанный в угол, который ещё не решил, броситься ему на врага или нет. Этот контраст — бедная мантия среди дорогих, угловатое лицо среди холёных аристократических черт, сжатая пружина тела среди расслабленного самодовольства — был настолько резким, настолько кричащим, что Уильям не мог не заметить его. Этот мальчишка был здесь чужим. И он выживал здесь — это читалось в каждой детали его облика. Выживать на Слизерине, будучи бедным, будучи некрасивым, будучи непохожим — для этого требовалась либо невероятная сила, либо невероятный ум. Либо и то, и другое. Уильям задержал на нём взгляд. Он не собирался отводить глаза — и тут мальчишка, словно почувствовав, что на него смотрят, поднял голову. И Уильям увидел его глаза. Они были чёрными. Не тёмно-карими, не глубокого коричневого оттенка — именно чёрными, как угли, как беззвёздная ночь, как вход в пещеру, уходящую вглубь горы на мили и мили. В них не было дна. Они затягивали — два провала на бледном лице, два омута, в которых, казалось, можно было утонуть, если смотреть слишком долго. Уильям Мортейн, который видел на своём веку множество людей, который привык читать лица, как открытые книги, который не удивлялся почти ничему — замер. В этих глазах было что-то, что он не мог определить с ходу. Боль? Да, определённо — глубокая, старая, устоявшаяся боль, какая бывает только у тех, кто страдал с самого детства. Ум? Несомненно — острый, цепкий, ничего не упускающий ум смотрел на него из этих чёрных провалов. Но было и что-то ещё. Что-то тёмное, голодное, жадное до знаний и до признания, до всего, чего этот мальчишка был лишён. И в то же время — что-то невероятно, парадоксально гордое. Он не просил. Не жался. Он просто смотрел — прямо, без подобострастия, с настороженностью, но без страха. Кто ты такой? — подумал Уильям. Это была не мысль-наблюдение. Это была мысль-вопрос, обращённая к самому себе. Потому что он, Уильям Мортейн, который знал почти всех в этом зале, который мог по лицу определить родословную и по осанке — характер, не знал этого мальчишку. Не узнавал его. И это было... интересно. Мальчишка, словно осознав, что на него смотрят слишком долго, опустил глаза. Резко, почти дёргано — словно захлопнул дверь. Пряди волос упали на лицо, скрывая его от мира, и он снова стал невидимкой, сжавшейся фигурой на краю слизеринского стола. Уильям отвёл взгляд не сразу. Он позволил себе ещё секунду — просто чтобы запомнить это лицо. Эти глаза. Эту странную смесь уязвимости и гордости, которая так поразила его. Снейп, — всплыло в памяти имя. Он слышал его мельком, кажется, от Слизнорта, который упоминал какого-то одарённого полукровку с талантом к зельям. Тогда Уильям не придал этому значения — мало ли одарённых учеников проходит через Хогвартс? Но теперь он видел лицо, стоявшее за этим именем. И это лицо ему неожиданно... запомнилось. Ворон Корвус, сидевший на спинке его стула, тихо каркнул — словно тоже заметил что-то интересное. — Помолчи, — одними губами произнёс Уильям, и ворон затих, но в его глазах-бусинах блеснуло что-то понимающее. Зал постепенно затихал. Профессор Макгонагалл уже поднялась со своего места, и перед ней, выстроившись неровной шеренгой, стояли первокурсники — дрожащие, с круглыми от страха и восторга глазами. Старая Распределяющая шляпа на табурете шевельнулась, и по залу пробежал шёпот — сейчас она запоёт. Уильям выпрямился на стуле и перевёл взгляд на первокурсников. Распределение, ужин, официальное представление — всё это будет через несколько минут. Но краем сознания он всё ещё держал образ чёрных глаз, которые смотрели на него через весь зал. Не испуганно. Не просительно. Просто — смотрели. Посмотрим, Северус Снейп, — подумал он. — Посмотрим, что ты из себя представляешь. --- Распределяющая шляпа запела. Её голос — скрипучий, надтреснутый, но удивительно звучный — разнёсся по залу, и гул учеников стих, словно кто-то накрыл шум одеялом. Шляпа дёргалась на табурете, шевелила полями, изображая то ли рот, то ли загадочную ухмылку, и пела о том, о чём пела каждый год: о четырёх факультетах, о единстве и различиях, о том, что Хогвартс — это дом для всех. Уильям слушал вполуха. Он слышал эту песню семь раз, когда сидел в зале как ученик, и ещё несколько раз — когда приезжал в Хогвартс по делам совета попечителей. Слова менялись от года к году, но суть оставалась прежней. Гриффиндор — храбрость. Хаффлпафф — верность. Когтевран — ум. Слизерин — амбиции и хитрость. Старые истины, выученные наизусть. Вместо этого он смотрел на учеников. Первокурсники жались друг к другу у табурета, и их лица были бледными от волнения. Кто-то кусал губы, кто-то нервно теребил край мантии, кто-то, наоборот, стоял с гордо поднятой головой, словно бросая вызов целому миру. Дети. Совсем ещё дети. Профессор Макгонагалл развернула длинный свиток пергамента и начала выкрикивать имена. Первокурсники один за другим подходили к табурету, садились, надевали шляпу — и через несколько секунд (или минут, если шляпа колебалась) один из столов взрывался аплодисментами. — Бертрам, Элизабет! КОГТЕВРАН — Блэк, Финеас (дальний родственник, отметил про себя Уильям, глядя на мальчишку с фамильным блэковским носом и надменным выражением лица)! СЛИЗЕРИН — Голдстейн, Эстер! ХАФФЛПАФФ Имена сменяли друг друга. Уильям наблюдал за тем, как пополняются столы, и отмечал про себя лица — может быть, когда-нибудь эти дети окажутся у него на уроке, и будет нелишним помнить, кто есть кто. Особенно его интересовал слизеринский стол — и не только потому, что это был его факультет. Каждый раз, когда шляпа выкрикивала «СЛИЗЕРИН!», он смотрел, как новенький идёт к столу, как его встречают старшие ученики. Люциус Малфой, сидевший во главе, приветствовал новичков с холодной, царственной вежливостью — кивал, иногда ронял несколько слов, и этого было достаточно, чтобы первокурсник понимал: здесь есть иерархия, и он в ней пока в самом низу. — Селвин, Томас! СЛИЗЕРИН — Циммерман, Эмма! ХАФФЛПАФФ Последняя первокурсница, маленькая девочка с косичками, отправилась за стол Хаффлпаффа, и профессор Макгонагалл убрала табурет со шляпой, а свиток — в сторону Распределение закончилось. И тогда со своего места поднялся Альбус Дамблдор. Он встал неспешно, с той особой, почти театральной неторопливостью, которая заставляла замолчать даже самых болтливых учеников. Его длинная серебряная борода блестела в свете свечей, очки-половинки сияли загадочным блеском, а мантия — сегодня насыщенного тёмно-фиолетового цвета с вышитыми серебряными звёздами — ниспадала с плеч, как королевская. Он раскинул руки, словно собираясь обнять весь зал, и улыбнулся той самой улыбкой, которая всегда означала: сейчас он скажет что-то важное, но сделает это так, будто речь идёт о пустяках. — Добро пожаловать, добро пожаловать! — произнёс он, и его голос, тёплый и звучный, разнёсся под зачарованным потолком. — Тем, кто в этих стенах впервые, — добро пожаловать в Хогвартс. Тем, кто вернулся, — с возвращением. Надеюсь, ваши летние каникулы были полны отдыха, открытий и, разумеется, никаких происшествий, о которых мне следовало бы знать. По залу пробежал смешок. Уильям чуть приподнял уголок губ — Дамблдор всегда умел разрядить атмосферу. — Прежде чем мы приступим к пиршеству, — продолжил директор, и в зале мгновенно воцарилась тишина: все знали, что сейчас будут объявления, — я хочу сообщить вам о нескольких вещах. Первое: мистер Филч, наш завхоз, просил меня напомнить, что список запрещённых к использованию в замке предметов пополнился. Теперь в нём, помимо всего прочего, значатся: навозные бомбы, самопишущие перья, способные подделывать подписи родителей, и — я цитирую — «любые маггловские штуковины, которые пищат, мигают и мешают миссис Норрис спать». Список вывешен на двери кабинета мистера Филча, и я настоятельно рекомендую с ним ознакомиться. За столом Гриффиндора кто-то — кажется, Блэк-старший — хмыкнул и пихнул локтем соседа. Поттер, подумал Уильям. Точно, Поттер. — Второе: Запретный лес, как следует из его названия, по-прежнему запрещён для посещения. Это касается всех учеников, независимо от факультета, курса и степени уверенности в собственной неуязвимости. Дамблдор сделал паузу и обвёл зал взглядом, который на мгновение стал серьёзным — ровно настолько, чтобы ученики поняли: это не шутка. — И третье, — его голос снова стал лёгким, почти интригующим. — Я с большим удовольствием хочу представить вам нового преподавателя Защиты от Тёмных Искусств. Профессор Уильям Мортейн. Он повернулся и указал рукой в сторону Уильяма, который сидел за преподавательским столом. И Большой зал взорвался. Не в прямом смысле, конечно — никаких хлопушек, никаких заклинаний. Но шёпот, пробежавший по столам, был такой силы, что свечи закачались. Имя «Мортейн» повторяли снова и снова — на разных концах зала, с разными интонациями, но всегда с одной и той же эмоцией: изумлением пополам с недоверием. — Мортейн? Тот самый Мортейн? — Говорят, они владеют половиной магической Британии! — У них замок, как Хогвартс! — Я читал про Мортейнов в «Истории магических артефактов»! Контр-проклятие Мортейна — это же классика! — А он не слишком молод для профессора? Уильям поднялся. Он встал неторопливо, с той же естественной грацией, с какой делал всё в жизни. Лёгкий наклон головы — приветствие залу. Тёмно-синие глаза обвели столы, задержавшись на каждом факультете на долю секунды. Он не улыбался, но и не хмурился — его лицо было спокойным, уверенным, исполненным того особого достоинства, которое не требовало подтверждения. — Благодарю, директор, — произнёс он, и его голос — низкий, ровный, с лёгкой хрипотцой — разнёсся по залу, мгновенно заставив стихнуть шёпот. — Я рад вернуться в Хогвартс и надеюсь, что этот год будет плодотворным для всех нас. Коротко. Сдержанно. Никаких длинных речей, никаких обещаний. Уильям Мортейн не был человеком, который тратил слова впустую. Он сел. Тишина продлилась ещё мгновение, а затем зал снова загудел — но теперь уже тише, осторожнее, словно ученики не были уверены, можно ли обсуждать нового профессора при нём самом. За столом Гриффиндора — Мортейн! — Джеймс Поттер, взлохмаченный, очкастый, с вечной усмешкой на губах, толкнул локтем Сириуса Блэка. — Ты слышал? Мортейн! Твой отец рассказывал о них, да? Сириус, красивый, темноволосый, с той же блэковской надменностью в чертах, что и у его младшего брата — но смягчённой каким-то особым, гриффиндорским обаянием, — кивнул. Он выглядел заинтересованным. — Ещё бы, — сказал он, понизив голос. — Мортейны — это... ну, они не совсем как мы. То есть как Блэки. Они нейтральные. Ни за Тьму, ни за Свет. Но сила у них — будь здоров. Отец говорил, что с ними лучше не ссориться. — Нейтральные? — переспросил Римус Люпин, светловолосый мальчик с усталыми глазами и шрамами на лице, которые он старался не показывать. — Это хорошо или плохо? — Это значит, — вместо Сириуса ответил Джеймс, — что он не станет нам подыгрывать. Но и слизеринцам тоже не будет. По крайней мере, так говорят. — А он круто выглядит, — вставил Питер Петтигрю, щуплый паренёк, сидевший на самом краю скамьи. Он смотрел на Уильяма с откровенным восхищением. — Я таких мантий никогда не видел. Это что, серебро настоящее? — Да какая разница, как он выглядит, — отмахнулся Джеймс. — Главное, чему он нас научит. Если он хоть вполовину так крут, как о нём говорят — тогда ЗОТИ наконец-то будет нормальным предметом. Лили Эванс, сидевшая неподалёку, не участвовала в разговоре. Она смотрела на Уильяма с любопытством, но без того восторга, который читался на лицах многих других учеников. Её больше интересовало не то, из какого он рода, а то, каким он будет учителем. После череды провальных профессоров ЗОТИ она отчаянно хотела получить кого-то, кто действительно будет их учить, а не рассказывать байки или, того хуже, демонстрировать собственную некомпетентность. — Он кажется... серьёзным, — тихо сказала она своей подруге, Мэри Макдональд. — Это уже неплохо. Мэри кивнула, но её взгляд был прикован не к лицу Уильяма, а к его ворону, который сидел на спинке стула и внимательно разглядывал зал. — У него ворон, — прошептала она. — Как на гербе Мортейнов. Это же фамильяр? — Похоже на то. За столом Слизерина За слизеринским столом реакция была иной — более сдержанной внешне, но гораздо более бурной внутри. Слизеринцы не кричали и не перешёптывались громко. Они обменивались короткими, быстрыми взглядами и тихими фразами, которые значили больше, чем целые речи. — Мортейн, — произнёс Люциус Малфой, и в его голосе прозвучало глубокое удовлетворение. — Наконец-то достойный преподаватель ЗОТИ. Мой отец говорил, что Уильям Мортейн — один из самых одарённых магов своего поколения. Надеюсь, его уроки будут соответствовать репутации рода. — Он слизеринец, — сказал Мальсибер, глядя на Уильяма с плохо скрываемым подобострастием. — Это может быть полезно. — Не обольщайся, — Нарцисса Блэк поправила светлую прядь, упавшую на плечо. — Мортейны не принадлежат никому. Они нейтральны. То, что он слизеринец, ещё ничего не значит. — Это значит, — негромко, но веско сказал Люциус, — что он понимает нас лучше, чем кто-либо другой за этим столом. — Он бросил быстрый взгляд на Дамблдора, сидевшего во главе зала. — И это уже преимущество. Северус Снейп не участвовал в разговоре. Он сидел на том же дальнем краю стола, где и раньше, и смотрел на Уильяма Мортейна с непонятным, сложным выражением лица. Он слышал фамилию «Мортейн» раньше. Конечно, слышал. Любой, кто интересовался зельями, заклинаниями или магической теорией, рано или поздно натыкался на эту фамилию в учебниках. Но одно дело — читать о Мортейнах в книге, и совсем другое — видеть живого Мортейна, сидящего за преподавательским столом. Молодого. Уверенного. С глазами цвета грозового неба, которые только что — Северус был почти уверен — смотрели на него дольше, чем на других. Что ему нужно? — подумал Северус, чувствуя, как внутри него борются противоречивые чувства. С одной стороны, инстинкт говорил ему: бойся. Бойся тех, кто смотрит на тебя слишком пристально. С другой — что-то в этих глазах было не угрожающим. Оценивающим — да. Холодным — пожалуй. Но не враждебным. И это было странно. Непривычно. Большинство людей либо не замечали его, либо смотрели с презрением. Этот — смотрел иначе. Словно увидел что-то, чего другие не видели. Северус тряхнул головой, отбрасывая чёрные пряди с лица, и уставился в свою пустую пока тарелку. Не выдумывай. Никому до тебя нет дела. Особенно такому, как он. Но осадок остался. И глаза цвета грозы — тоже. — Итак! — Дамблдор снова возвысил голос, и его лицо озарилось той особой, лукавой улыбкой, которую ученики знали и любили. — Поскольку все объявления сделаны, новые лица представлены, а старые правила напомнены, я не вижу причин задерживать пиршество. Приятного аппетита! И Большой зал взорвался — на этот раз не шёпотом, а звоном тарелок, стуком кубков и радостным гомоном, когда на золотых блюдах волшебным образом появилась еда. Жареные цыплята, отбивные, запечённый картофель, горы овощей, пироги с мясом и тыквенный сок, который лился рекой. Ученики набросились на угощение с энтузиазмом людей, которые целый день тряслись в поезде и не ели ничего, кроме сладостей с тележки. Уильям, сидя за преподавательским столом, наблюдал за этим с тенью улыбки. Он помнил этот голод. Помнил это чувство, когда первый ужин в Хогвартсе кажется самым вкусным в году. — Ну что ж, Уильям, — раздался голос Дамблдора, сидевшего рядом. — Теперь ты — часть этого дома. Снова. Уильям взял кубок с тыквенным соком и поднёс его к губам. — Я никогда не переставал быть его частью, Альбус, — сказал он тихо. — Просто теперь я сижу с другой стороны стола. Дамблдор улыбнулся — тепло, но с той затаённой искоркой, которая всегда означала, что он знает что-то, чего не знает никто. — Именно так, мой мальчик. Именно так.