Глава 7

Утро третьего сентября выдалось таким же ясным и солнечным, как и вчерашнее. Зачарованный потолок Большого зала во время завтрака показывал бледно-голубое небо с редкими, словно нарисованными акварелью облаками. Лучи солнца, проникавшие сквозь высокие окна, играли на золотых тарелках и серебряных кубках, и весь зал казался наполненным светом. Уильям Мортейн позавтракал быстро, без лишних церемоний. За преподавательским столом сегодня было немноголюдно — Макгонагалл уже ушла готовиться к своему первому уроку, Флитвик торопливо допивал чай, поглядывая на часы, а Дамблдор, против обыкновения, отсутствовал вовсе. Слизнорт, сидевший через несколько мест от Уильяма, с аппетитом поглощал омлет и успел сообщить, что уже начал составлять список гостей для будущей встречи Клуба Слизней — «пока неофициальный, сам понимаешь, но я уже прикидываю, кого из старших пригласить». Уильям выслушал его с вежливым вниманием, но мыслями был далеко. Его первый урок сегодня стоял вторым по расписанию — шестой курс Равенкло, — а значит, утро началось с неожиданной свободы. Целый час, который можно было потратить на что угодно. И он решил потратить его на прогулку. Замок в утренние часы, когда ученики уже разошлись по классам, а уроки ещё не закончились, обладал особой, почти волшебной атмосферой. В коридорах было пусто и тихо. Шаги гулко отдавались от каменных стен, а свет, льющийся сквозь стрельчатые окна, рисовал на полу длинные золотые полосы. Портреты на стенах переговаривались вполголоса — некоторые приветствовали Уильяма, узнавая в нём бывшего ученика, другие просто провожали его любопытными взглядами. Один пожилой маг в пудреном парике, который когда-то преподавал историю магии, даже приподнял шляпу и произнёс: — Мортейн! Рад видеть вас снова в этих стенах, сэр! Уильям кивнул ему в ответ и прошёл дальше. Ворон Корвус сегодня остался в кабинете — он был не в настроении для прогулок и предпочёл дремать на спинке кресла, нахохлившись, как чёрный меховой шар. Уильям не настаивал: ворон был его спутником, но не слугой, и вполне мог сам решать, куда ему лететь. Уильям шёл медленно, без определённой цели. Он миновал коридор, ведущий к кабинету трансфигурации — оттуда доносился голос Макгонагалл, объяснявшей что-то про законы Гэмпа, — и свернул к лестнице, которая вела на нижние этажи. Ему нравилось гулять по замку, когда тот был пуст. Это напоминало ему школьные годы — те редкие моменты, когда он, староста Слизерина, мог позволить себе бродить по коридорам после отбоя, наслаждаясь тишиной и одиночеством. Он спустился на третий этаж, где располагалась библиотека, и уже собирался пройти мимо, но заметил кое-что интересное. Дверь библиотеки была приоткрыта. Это само по себе не было странным — мадам Пинс, библиотекарь, часто приходила туда рано утром, чтобы проверить, все ли книги на месте, и подготовить зал к приходу учеников. Но из-за двери доносился даже не шум, а какое-то движение — тихое, осторожное, словно кто-то старался не шуметь. Уильям заглянул внутрь. Библиотека Хогвартса в утренние часы была пустынна. Длинные ряды стеллажей уходили в полумрак — магические лампы ещё не зажглись в полную силу, и только у дальнего окна, выходящего на внутренний двор, горел одинокий свет. Солнечный луч падал на дубовый стол, и в этом луче сидел, склонившись над книгой, Северус Снейп. Уильям замер на пороге. Мальчишка его не заметил — он был полностью погружён в чтение. Его чёрные волосы, как всегда, падали на лицо, скрывая его черты, но сейчас, в этом мягком утреннем свете, он выглядел иначе, чем вчера в классе. Не напряжённым, не загнанным, не готовым к удару. Он выглядел... увлечённым. Его длинные пальцы скользили по строкам, губы чуть шевелились — он явно проговаривал про себя прочитанное. На столе перед ним лежала ещё одна раскрытая книга и стопка пергаментов, исписанных мелким, убористым почерком. Уильям не стал окликать его сразу. Вместо этого он прислонился плечом к дверному косяку и стал наблюдать. Не из праздного любопытства — скорее из желания понять. Вчера он видел Снейпа в двух ситуациях: на уроке, где тот блеснул знаниями, и в коридоре, где тот огрызался на Мародёров. И то, и другое было публичным. А здесь, в тишине пустой библиотеки, мальчишка был один — и вёл себя иначе. Он читал. Он учился. Не потому, что его заставляли, и не для того, чтобы произвести впечатление на преподавателя. Просто потому, что хотел знать. Значит, это не было случайностью, — подумал Уильям. — Вчерашний ответ — не просто удача. Он действительно занимается. Эта мысль принесла ему странное удовлетворение — словно какая-то часть его догадки подтвердилась. Он кашлянул — негромко, но достаточно, чтобы его услышали. Северус вздрогнул. Его голова дёрнулась вверх, глаза — чёрные, бездонные — на мгновение расширились, а затем сузились, приобретая привычное настороженное выражение. Он захлопнул книгу — быстрее, чем следовало бы, словно пытался спрятать то, что читал. — Профессор Мортейн, — произнёс он, и его голос прозвучал ровно, но с той лёгкой хрипотцой, которая выдавала напряжение. — Я... не ожидал увидеть вас здесь. — Я тоже не ожидал увидеть вас здесь, мистер Снейп, — ответил Уильям, отходя от косяка и делая несколько шагов в сторону стола. — Разве у вас сейчас не урок? Северус помолчал, словно решая, как много можно сказать. — У нас сейчас свободное окно, — ответил он наконец. — Профессор Слизнорт отменил занятие — у него какие-то дела с семикурсниками. Я решил провести время с пользой. — В библиотеке, — Уильям кивнул, скорее себе, чем ему. — Похвально. Большинство студентов в свободное окно предпочли бы отдых. — Я не большинство студентов, — сказал Северус, и в его голосе мелькнуло что-то, похожее на гордость — или на вызов. — Я уже заметил, — Уильям позволил себе лёгкую усмешку. Он подошёл ближе и бросил взгляд на книги, лежавшие на столе. Одна из них была раскрыта на странице, где описывались свойства редких ингредиентов — лунный камень, толчёный рог единорога, что-то ещё. Вторая, та, которую Северус поспешно закрыл, была знакома Уильяму — «Продвинутое зельеварение» Либератия Бораджа. Книга для шестого курса. — Готовитесь заранее? — спросил он, кивнув на книгу. Северус проследил за его взглядом и, кажется, смутился — хотя его лицо оставалось непроницаемым, кончики ушей чуть порозовели. — Я... да, — сказал он. — Программа пятого курса по зельям мне знакома. Я подумал, что стоит заглянуть вперёд. — Знакома, — повторил Уильям. — Вы хотите сказать, что уже освоили её? — Освоил — громкое слово, — Северус чуть опустил голову, и его волосы снова упали на лицо. — Я просто прочитал учебник. И ещё несколько книг. — Несколько книг, — Уильям задумчиво посмотрел на стопку пергаментов. — А это ваши заметки? Северус кивнул. — Можно? Мальчишка на мгновение замер. Было видно, что ему не хочется показывать свои записи — они были личными, почти интимными, в них он вкладывал то, чего не показывал никому. Но отказать профессору он не мог. Он коротко кивнул. Уильям взял верхний лист и пробежал его глазами. Почерк был мелким, но удивительно чётким, почти каллиграфическим. Заметки были структурированы: заголовки, подзаголовки, списки ингредиентов, перекрёстные ссылки на другие книги. Там, где стандартный рецепт оставлял вопросы, Северус вписывал свои комментарии и предположения. «Возможно, заменить настойку чемерицы на экстракт лунарии — требует проверки». «См. Борадж, стр. 237 — противоречие в температуре нагрева». «Эксперимент: что будет, если добавить кровь саламандры на третьем этапе вместо четвёртого?» Уильям читал и чувствовал, как его уважение к этому мальчишке растёт. Это были заметки не просто прилежного ученика. Это были заметки исследователя. Человека, который не принимает информацию на веру, а проверяет её, ставит под сомнение, ищет собственные пути. — Впечатляюще, — сказал он, возвращая пергамент на стол. Северус поднял голову. В его глазах мелькнуло недоверие — он явно ожидал насмешки или снисходительной похвалы, но не этого короткого, весомого слова. — Я не шучу, мистер Снейп, — добавил Уильям. — Я видел курсовые работы семикурсников, которые уступают вашим заметкам. Вы мыслите как исследователь. Это редкое качество. Северус молчал. Его пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались в кулаки, а потом медленно расслабились. Он не знал, что делать с похвалой. Он не привык к ней. — Благодарю, профессор, — произнёс он наконец. Голос прозвучал тихо, но в нём не было ни подобострастия, ни фальши. — Не за что, — Уильям ещё раз окинул взглядом стол. — Продолжайте. Я не буду вам мешать. — Он уже повернулся, чтобы уйти, но остановился. — И, мистер Снейп? — Да? — Вчера на уроке — это было достойно. Я не часто говорю такое студентам. Но ваш ответ был одним из лучших, что я слышал за последние годы. Я рад, что вы на моём факультете. Он сказал «на моём факультете» — и осёкся. Формально Слизерин был факультетом Слизнорта. Но Уильям был слизеринцем, и какая-то часть его всегда будет считать этот факультет своим. Северус, кажется, заметил эту оговорку. Его глаза — чёрные, глубокие — на мгновение встретились с глазами Уильяма, и в них промелькнуло что-то непонятное. Не благодарность. Не радость. Скорее — удивление. Словно он не ожидал, что кто-то из преподавателей может назвать Слизерин «своим факультетом» применительно к нему, Северусу Снейпу. Уильям кивнул на прощание и вышел из библиотеки. Он шёл по коридору, и в голове у него крутились мысли. Заметки Снейпа. Его книги. Его манера отвечать — спокойно, без рисовки, но с очевидным пониманием предмета. И эта смесь настороженности и голода во взгляде — голода до знаний, до признания, до чего-то, чего мальчишке, очевидно, не хватало. Он не случайно блеснул вчера, — думал Уильям. — Он действительно талантлив. И он действительно работает. Больше, чем кто-либо другой. И мысль о Клубе Слизней, о «плюс один», о возможности взять Снейпа с собой — эта мысль, которая ещё вчера казалась преждевременной и почти абсурдной, — сегодня уже не казалась такой уж странной. Уильям не принял решения. Он всё ещё не знал Снейпа достаточно хорошо. Но он знал достаточно, чтобы продолжать наблюдать. И, возможно, когда-нибудь — задать вопрос. Не сейчас. Позже. Впереди был второй урок — шестой курс Равенкло, — и нужно было подготовиться. Уильям развернулся и направился к своему кабинету. Но краем сознания он всё ещё видел картинку: пустая библиотека, солнечный луч, падающий на стол, и черноволосый мальчишка, склонившийся над книгой. Один. Всегда один. Может быть, — подумал Уильям, — может быть, одиночество — это не всегда выбор. Иногда это просто... отсутствие альтернативы. **** Библиотека. Северус Дверь библиотеки закрылась за профессором Мортейном с тихим, едва слышным щелчком. Звук этот эхом отозвался в пустом зале и затих, поглощённый тишиной, которая снова обступила Северуса со всех сторон. Он остался один. За окном всё так же светило утреннее солнце, всё так же падал на стол золотой луч, и пылинки всё так же танцевали в этом луче, но что-то изменилось. Воздух стал другим — словно после грозы, когда небо ещё хмурится, но уже пахнет озоном и чем-то свежим. Северус чувствовал это изменение кожей, но не мог понять, в чём дело. Он сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь. Его пальцы, всё ещё сжимавшие край пергамента, медленно разжались. На тыльной стороне ладони остался след от ногтя — он сам не заметил, как сильно сжимал руку. Профессор Мортейн. Мысль пульсировала в голове, не давая сосредоточиться. Северус попытался вернуться к книге — «Продвинутое зельеварение» Либератия Бораджа всё ещё лежала перед ним, раскрытая на странице с описанием свойств аконита, — но строчки расплывались перед глазами. Он не мог читать. Не мог думать о зельях. Всё, о чём он мог думать — это о человеке, который только что стоял здесь, у этого самого стола, и говорил ему слова, которых Северус не слышал от взрослых никогда. «Впечатляюще». «Вы мыслите как исследователь. Это редкое качество». «Я рад, что вы на моём факультете». Северус тряхнул головой, отбрасывая чёрные пряди с лица. Это было... странно. Неправильно. Так не бывает. Он провёл ладонью по лицу, пытаясь собраться с мыслями. За четыре года в Хогвартсе он привык к определённому порядку вещей. Преподаватели — это люди, которые либо не замечают его, либо смотрят с плохо скрытым презрением. Одни — потому что он слизеринец. Другие — потому что он беден, некрасив, нелюдим и не умеет улыбаться, когда от него этого ждут. Третьи — потому что им просто всё равно. Слизнорт хвалил его иногда — но это была похвала коллекционера, который радуется редкому экземпляру в своей коллекции. Флитвик отмечал его успехи в заклинаниях — но сухо, по-деловому, без лишних эмоций. Макгонагалл... ну, Макгонагалл хотя бы была справедлива. Она не любила его, но и не унижала. Уже спасибо. Но этот... Северус откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Перед его внутренним взором всплыло лицо профессора Мортейна — спокойное, с острыми, аристократическими чертами, с этими странными тёмно-синими глазами, которые смотрели не сквозь него, а прямо на него. Видели его. Не грязного полукровку со старой мантией и жирными волосами. Не «Нюниуса», как называли его Мародёры. Не «этого странного мальчика», как говорила мадам Пинс. А кого-то другого. Кого-то, кого Северус сам в себе не всегда видел. Почему? Вопрос жёг изнутри, как кислота. Почему человек, который носит фамилию Мортейн — одну из самых древних и могущественных в Британии, — вообще обратил на него внимание? Почему похвалил? Почему сказал, что рад видеть его «на своём факультете»? Северус открыл глаза и посмотрел на стопку пергаментов, лежавшую перед ним. Его заметки. Он редко показывал их кому-то — разве что Лили, когда они ещё были детьми и вместе варили простенькие зелья в заброшенном сарае. Но Лили — это другое. Лили была его другом. А этот человек — чужой. Взрослый. Мортейн. Мортейн. Фамилия отозвалась в памяти десятком ассоциаций. Северус невольно усмехнулся — сухо, без веселья. Он помнил, как впервые наткнулся на эту фамилию в книге. Это было на первом курсе, когда он, ещё робкий и не уверенный в себе, зарылся в учебники, пытаясь понять, как устроен магический мир. «Контр-проклятие Мортейна» — гласил заголовок в учебнике по защитной магии. Он перевернул страницу — и нашёл ещё одно упоминание. И ещё. И ещё. «Зелье Мортейна для регенерации тканей» — в учебнике по зельеварению. «Артефакт Мортейна для обнаружения ядов» — в книге по артефакторике. «Заклинание Мортейна для рассеивания иллюзий» — в справочнике по чарам. Фамилия Мортейн встречалась везде. Она была вплетена в саму ткань магического знания, как золотая нить в дорогой гобелен. Люди, носившие эту фамилию, создавали заклинания, которыми пользовались волшебники по всему миру. Они писали книги, которые стояли на полках библиотеки Хогвартса. Они изобретали зелья, которые спасали жизни. Они были не просто чистокровными аристократами вроде Малфоев или Блэков, которые кичились своей родословной, но не создали ничего, кроме скандалов и политических интриг. Мортейны были другими. Они были творцами. Исследователями. Учёными. И вот теперь один из них стоял здесь, в этой самой библиотеке, и говорил ему, Северусу Снейпу, что его заметки — «впечатляющие». Северус медленно выдохнул. Его пальцы снова потянулись к пергаменту, перевернули страницу, пробежались по строчкам — но он не читал. Он думал. Странно. Он привык к тому, что наследники чистокровных семей — это такие, как Малфой. Надменные, холодные, смотрящие на всех свысока. Люциус был старше, он редко снисходил до прямых оскорблений, но его презрение читалось в каждом взгляде, в каждом жесте. Для него Северус был никем — полезным, возможно, но никем. Так, инструмент. Если нужно помочь с зельем — можно обратиться. Если нужно поговорить на равных — увольте. Так вели себя почти все чистокровные на Слизерине. Они были окружены аурой собственной исключительности, которую впитывали с молоком матери. Они знали, что их семьи правят магическим миром, и не упускали случая напомнить об этом тем, кто стоял ниже. Мортейн был другим. Северус не мог понять, в чём разница. Может быть, в том, что Мортейну не нужно было ничего доказывать? Малфои постоянно играли в политику, постоянно пытались упрочить своё положение — они были влиятельны, но их влияние требовало постоянной подпитки. Блэки кичились чистотой крови, но их род трещал по швам — Сириус сбежал на Гриффиндор, Андромеда, по слухам, встречалась с магглорождённым, и только Нарцисса и Регулус пытались сохранить лицо. А Мортейны... Мортейнам не нужно было ничего доказывать. Их влияние не зависело от политических альянсов или министерских постов. Оно было в другом — в знаниях, в магии, в том, что они создали. Может быть, поэтому он не смотрит на меня как на грязь, — подумал Северус. — Ему не нужно самоутверждаться за счёт других. Эта мысль была странной, почти чуждой. Северус не привык думать о взрослых в таком ключе. Взрослые в его жизни всегда были либо врагами, либо равнодушными наблюдателями. Отец... об отце он не хотел думать. Мать была слаба, она не могла его защитить. Дамблдор смотрел на него с этим своим вечным, всезнающим прищуром, в котором читалось что-то, чего Северус не мог расшифровать — не враждебность, но и не тепло. Слизнорт хвалил его, но держал на расстоянии. А Мортейн... Он дважды похвалил его. Дважды за два дня. На уроке — публично, перед всем классом. Двадцать пять баллов. И сегодня — в библиотеке, один на один. И каждое слово звучало так, словно он действительно имел это в виду. Почему? Северус снова посмотрел на дверь, за которой скрылся профессор. Он не понимал. Он привык, что люди либо не замечают его, либо хотят от него что-то получить — как Малфой, который снисходил до разговора, только когда нуждался в помощи с зельями. Но Мортейн ничего не просил. Он просто сказал, что заметки впечатляют. Просто сказал, что рад видеть его на своём факультете. Просто сказал — и ушёл. Это не укладывалось в голове. Северус потёр виски. Он слишком много думал об этом. Это было глупо. У него были дела — нужно было закончить конспект по зельям, подготовиться к следующему уроку, проверить расчёты для одного эксперимента, который он задумал, но пока не решался провести. А он сидел и размышлял о человеке, который, вероятно, уже забыл о нём и занялся своими профессорскими делами. Соберись, — приказал он себе. — Ты здесь не для того, чтобы думать о Мортейне. Ты здесь, чтобы учиться. Он взял перо, обмакнул его в чернильницу и склонился над пергаментом. Рука сама выводила формулы, но мысли то и дело возвращались к странному профессору. К его словам. К его взгляду. «Я рад, что вы на моём факультете». Он сказал «на моём факультете». Не «на Слизерине». Не «на факультете профессора Слизнорта». А «на моём». Словно Слизерин всё ещё был его домом, а не просто местом, где он когда-то учился. Словно он всё ещё считал себя частью этого факультета — не как декан, не как преподаватель, а как... старший? Покровитель? Кто? Северус не знал. Но это «мой факультет» застряло у него в голове, как заноза. Он тряхнул головой и заставил себя сосредоточиться. Строчки наконец обрели смысл. Аконит. Свойства. Применение в зельях. Температура нагрева. Он писал, и постепенно мысли о Мортейне отступали на задний план. Но не исчезали совсем. Где-то в глубине сознания, словно тихий шёпот, звучали слова: «Вы мыслите как исследователь». И этот шёпот был странно... приятным. Непривычным. Почти пугающим. Северус не знал, что с этим делать. Поэтому он просто продолжал писать.