Глава 9

Урок с седьмым курсом Слизерина закончился. Уильям вышел из кабинета, чувствуя, как напряжение медленно отпускает плечи. Разговор с Люциусом Малфоем оставил странное послевкусие — не неприятное, но заставляющее задуматься. Мальчишка был умён, очень умён, и его интерес к легилименции явно не был случайным. Впрочем, это не было неожиданностью. Сын Абраксаса Малфоя не мог быть простаком. Уильям направился в учительскую. Ему нужно было выпить кофе, привести мысли в порядок и, возможно, подготовиться к оставшимся урокам. Но когда он толкнул дверь, то обнаружил, что комната пуста. Ни Макгонагалл с её вечным вязанием, ни Флитвика с его картами, ни Спраут с её кружкой горячего шоколада. Только огонь в камине тихо потрескивал, да на столе стоял поднос с чайником и чашками — домовики, как всегда, позаботились. Уильям постоял на пороге, размышляя. До следующего урока у него было свободное окно — чуть больше часа. Можно было остаться здесь, выпить кофе, проверить записи. Но что-то тянуло его в другое место. Вернее, к другому человеку. Дамблдор. Он не видел директора с обеда — тот, как обычно, исчез по своим делам, которые никогда не афишировал. Но Уильям знал: если Альбус в замке и не занят чем-то срочным, он, скорее всего, в своём кабинете. Сидит за столом, заваленным пергаментами, пьёт чай с лимонными дольками и делает вид, что работает. Или действительно работает — с Дамблдором никогда нельзя было сказать наверняка. Решение пришло само собой. Уильям вышел из учительской и направился к лестнице, ведущей в директорскую башню. — Кислый лимон, — произнёс он, остановившись перед горгульей, охранявшей вход. Та ожила, отпрыгнула в сторону, и винтовая лестница поползла вверх. Когда Уильям постучал в дубовую дверь, изнутри раздалось знакомое «Войдите!», и он вошёл. Кабинет Дамблдора был всё тем же — залитым мягким светом, полным тихо жужжащих серебряных приборов, с портретами бывших директоров на стенах и Фоуксом, дремлющим на насесте. Дамблдор сидел за столом, но, вопреки ожиданиям, не работал. Перед ним стояла шахматная доска — та самая, с фигурами из тёмного дерева, — а в руке он держал белого ферзя, которого задумчиво поворачивал, разглядывая. — А, Уильям! — директор поднял голову и просиял. — Какая приятная неожиданность. Я как раз думал о тебе. — Надеюсь, хорошее? — Уильям закрыл за собой дверь и прошёл в кабинет. — Разумеется, — Дамблдор указал на кресло напротив. — Присаживайся. У тебя, кажется, окно в расписании? — Вы следите за моим расписанием? — Уильям опустился в кресло и чуть приподнял бровь. — Я директор, — Дамблдор улыбнулся той самой улыбкой, которая означала: он знает всё, но не скажет, откуда. — Моя работа — знать, где находятся мои преподаватели. Хотя бы примерно. Чай? Лимонные дольки? — Чай — да. Дольки — нет. Я ещё не оправился от прошлого раза. Дамблдор тихо рассмеялся и щёлкнул пальцами. На столе материализовался чайник, две чашки и блюдце с неизменными лимонными дольками, которые Уильям проигнорировал. — Как прошёл урок с седьмым курсом? — спросил Дамблдор, разливая чай. — Я слышал, там у тебя мистер Малфой и компания. — Вы и это знаете. — Я знаю всё, что происходит в Хогвартсе. Или почти всё. — Дамблдор протянул Уильяму чашку. — Ну, так как? — Нормально, — Уильям сделал глоток. — Малфой спросил, владею ли я легилименцией. Я ответил, что да. Кажется, он остался доволен ответом. — О, я уверен, что остался, — Дамблдор задумчиво погладил бороду. — Люциус — умный молодой человек. Он знает, что легилименция — редкий дар, и то, что ты им владеешь, делает тебя в его глазах... скажем так, ещё более интересным собеседником. — Или более опасным противником, — заметил Уильям. — Это часто одно и то же, — Дамблдор улыбнулся. Они помолчали. Уильям пил чай, поглядывая на шахматную доску. Фигуры на ней стояли в начальной позиции — белые и чёрные, готовые к битве. Те самые фигуры, которыми они играли в августе, когда Уильям проиграл и согласился на эту должность. — Альбус, — произнёс он, ставя чашку на стол. — Вы, кажется, собирались играть в шахматы? — Я? — Дамблдор проследил за его взглядом и усмехнулся. — Ах, это. Нет, я просто разбирал старые вещи и нашёл эту доску. Решил расставить фигуры. Но раз уж ты здесь... — он чуть наклонил голову, и его глаза блеснули знакомым огоньком. — Может, партию? — С удовольствием, — Уильям отставил чашку и пододвинул кресло ближе к столу. — Но учтите: в прошлый раз вы выиграли. В этот раз я намерен взять реванш. — Реванш? — Дамблдор приподнял бровь. — Звучит многообещающе. — Да. И ставки. Дамблдор замер на мгновение, не донеся руку до фигуры. Затем его лицо озарилось той самой хитрой улыбкой, которая всегда предвещала что-то интересное. — Ставки, — повторил он. — Ты хочешь играть на желание? — Именно, — Уильям чуть усмехнулся. — В конце концов, Альбус, вы — причина, по которой я здесь. Вы обыграли меня в августе и заставили стать учителем. Теперь, когда я уже в Хогвартсе, вы можете позволить себе... разгуляться. Попросить что-нибудь посмелее. А я, в свою очередь, могу попросить что-нибудь в качестве компенсации за то, что вы затащили меня в эту авантюру. Дамблдор расхохотался. Фоукс на насесте встрепенулся, недовольно курлыкнул и снова затих. — О, Уильям, ты не перестаёшь меня радовать, — сказал он, отсмеявшись. — Значит, желание против желания? Победитель задаёт вопрос — и проигравший обязан ответить честно? Или попросить что-то? — Можно и так, и так, — Уильям пожал плечами. — Честный ответ на вопрос. Или выполнение желания. На выбор победителя. — Принято, — Дамблдор кивнул. — Тогда давай начнём. Но предупреждаю: я не собираюсь поддаваться. — Я тоже, — ответил Уильям и сделал первый ход. **** Партия началась. Первые несколько ходов они сделали в тишине. Уильям, игравший белыми, развивал фигуры осторожно, не спеша — он помнил, как Дамблдор в прошлый раз обошёл его, играя словно вода, обволакивая и просачиваясь в щели. В этот раз он не собирался повторять ошибок. Дамблдор, напротив, казался расслабленным. Он двигал фигуры почти небрежно, попивая чай и время от времени бросая взгляды на Фоукса. Но Уильям знал: эта расслабленность обманчива. За ней скрывался острый, как бритва, ум. — Знаешь, Уильям, — произнёс Дамблдор, делая ход конём, — я тут подумал о том, что ты сказал вчера. Про то, что твои предки перевернулись бы в гробу, узнав, что ты стал учителем. — И? — Уильям передвинул слона, блокируя коня. — И я подумал: а что, если это не так? Что, если кто-то из них — возможно, та самая Кассандра Мортейн, чей портрет стоит у тебя на каминной полке — что, если она считает, что ты наконец-то занялся чем-то стоящим? Уильям на мгновение замер. Он не ожидал, что Дамблдор знает о портрете бабушки. Хотя — от этого человека ничего нельзя было скрыть. — Моя бабушка была... сложной женщиной, — сказал он, делая ход. — Она ценила знания превыше всего. Возможно, она бы одобрила. А возможно, сказала бы, что я трачу время на чужих детей вместо того, чтобы заниматься исследованиями. С ней никогда нельзя было знать наверняка. — Как и с тобой, — заметил Дамблдор, двигая ферзя. Уильям усмехнулся, но ничего не ответил. Игра продолжалась. На доске становилось всё теснее — фигуры сходились в центре, обменивались ударами. Уильям потерял пешку, но пожертвовал ей сознательно, открывая линию для ладьи. Дамблдор, казалось, не заметил ловушки — или сделал вид, что не заметил. — А ты знаешь, — сказал Дамблдор, когда Уильям объявил шах, — я ведь не случайно попросил тебя стать учителем. Дело не только в том, что ты блестяще знаешь предмет. И не только в том, что мне нужен был хороший преподаватель ЗОТИ. — А в чём же? — Уильям оторвал взгляд от доски и посмотрел на директора. Дамблдор улыбнулся. — Ты умеешь видеть людей, Уильям. Не просто смотреть — видеть. Ты замечаешь тех, кого другие не замечают. И ты не проходишь мимо. Уильям нахмурился. Эти слова что-то напомнили ему — он уже слышал их раньше. Кажется, вчера, за обедом. — Вы говорите загадками, Альбус. Опять. — Возможно, — Дамблдор сделал ход, уводя короля из-под шаха. — А возможно, я просто жду, когда ты сам поймёшь. Они продолжили играть. Уильям чувствовал, что партия складывается в его пользу — его ладья прорвалась на седьмую горизонталь, ферзь контролировал центр, а король Дамблдора был загнан в угол. Ещё несколько ходов — и мат. Но Дамблдор не выглядел обеспокоенным. Он двигал фигуры всё так же небрежно, и Уильям на мгновение засомневался: действительно ли он выигрывает, или старик снова что-то задумал? — Шах, — объявил Уильям, двигая ферзя. — И, кажется, мат. Дамблдор посмотрел на доску. Его брови чуть приподнялись. Затем он улыбнулся — широко, искренне, без тени досады. — Кажется, ты прав, — сказал он. — Мат. Поздравляю, Уильям. Реванш удался. Уильям выдохнул — он сам не заметил, как задержал дыхание на последних ходах. Победа была приятной. Не триумфальной — он знал, что Дамблдор играл не в полную силу, — но всё же победой. — Итак, — Дамблдор откинулся в кресле и сложил руки на животе. — Ты выиграл. Желание за тобой. Что ты хочешь? Честный ответ на вопрос? Или что-то большее? Уильям задумался. Он мог спросить о многом. О том, что Дамблдор на самом деле думает о Тёмном Лорде и его сторонниках. О том, почему он так пристально следит за некоторыми студентами. О том, что за план зреет в его голове — Уильям не сомневался, что план есть. Но вместо этого он вспомнил слова Дамблдора: «Ты умеешь видеть людей. Ты замечаешь тех, кого другие не замечают». — Альбус, — сказал он. — Вчера за обедом вы сказали, что я замечу то, чего не замечают другие. Вы имели в виду кого-то конкретного? Дамблдор помолчал. Его лицо оставалось спокойным, но глаза — светло-голубые, проницательные — смотрели на Уильяма с каким-то новым выражением. — Ты спрашиваешь это как своё желание? — уточнил он. — Как желание, — подтвердил Уильям. — Честный ответ. — Хорошо, — Дамблдор кивнул. — Да, я имел в виду конкретного студента. Вернее — студентов. Их много, Уильям. Тех, кого не замечают. Тех, кто нуждается в помощи, но не просит о ней. Тех, кто может пойти как по светлому пути, так и по тёмному — в зависимости от того, кто первым протянет им руку. — И вы хотите, чтобы я был тем, кто протянет руку? — Я хочу, чтобы ты был собой, — Дамблдор улыбнулся. — Ты уже заметил одного такого студента. Я прав? Уильям не ответил. Да и не нужно было — Дамблдор и так всё знал. — Что ж, — сказал директор, поднимаясь. — Это была отличная партия. Надеюсь, мы повторим. — Обязательно, — Уильям тоже встал. — И в следующий раз, Альбус, я снова выиграю. И тогда моё желание будет куда более... конкретным. — О, я не сомневаюсь, — Дамблдор усмехнулся. — Но и я не буду в долгу. В конце концов, теперь ты здесь, в Хогвартсе. И ставки, как ты верно заметил, стали выше. Уильям кивнул на прощание и вышел из кабинета. За его спиной тихо потрескивал камин, Фоукс курлыкал во сне, а Дамблдор, оставшись один, задумчиво переставлял фигуры на доске, возвращая их в начальную позицию. Впереди у Уильяма были ещё уроки. Но сейчас, шагая по коридору, он думал не о них. Он думал о словах Дамблдора. О том, что он уже заметил одного такого студента. И о том, что, возможно, старый директор знает о нём, Уильяме, больше, чем он сам. --- День клонился к вечеру. Уроки закончились, и ученики разбрелись по гостиным, библиотеке и коридорам. Солнце, уже не такое яркое, как в полдень, лилось сквозь высокие окна, окрашивая каменные стены в мягкие золотистые тона. В воздухе стоял привычный гул — где-то смеялись студенты, где-то хлопали двери, где-то Пивз распевал непристойную песенку, а Филч грозил ему расправой. Уильям Мортейн шёл по коридору четвёртого этажа. Он только что закончил последний на сегодня урок и направлялся в учительскую, чтобы выпить чаю и просмотреть эссе, которые сдал пятый курс. Мысли его были заняты предстоящей проверкой работ, расписанием на завтра и ещё одним, более отдалённым вопросом — Клубом Слизней, который Слизнорт обещал собрать в конце сентября. Уильям Мортейн вышел из-за угла. На мгновение всё замерло. Джеймс, поднимавшийся с пола и вытиравший кровь с щеки. Сириус, с занесённой палочкой. Питер, побледневший до цвета простыни. Римус, вжавшийся в стену с выражением ужаса на лице. И Северус, всё ещё висящий в воздухе вниз головой, с распоротой мантией, с кровью на плече, с яростью и унижением в чёрных, бездонных глазах. Уильям не кричал. Он не повышал голоса. Он просто стоял и смотрел. И его тёмно-синие глаза, обычно спокойные, как грозовое небо, сейчас были холоднее, чем когда-либо. — Опустите его, — произнёс он. Всего два слова. Но они прозвучали так, что Сириус вздрогнул и, не сказав ни слова, взмахнул палочкой. Заклинание рассеялось. Северус рухнул на пол — он попытался сгруппироваться, но упал неудачно, на раненое плечо, и сдавленно зашипел от боли. Уильям подошёл ближе. Медленно. Спокойно. Тишина в коридоре стояла такая, что было слышно, как потрескивают факелы на стенах. — Профессор Мортейн, — начал Джеймс, и его голос прозвучал почти весело, но в нём уже не было уверенности. — Мы просто... — Молчать, — сказал Уильям. Джеймс замолчал. Уильям остановился посреди коридора и обвёл взглядом всех четверых. Поттер. Блэк. Петтигрю. Люпин. Его взгляд задержался на каждом — ровно настолько, чтобы каждый почувствовал себя так, словно его вывернули наизнанку и рассмотрели под микроскопом. — Поттер, — произнёс он. — Блэк. Петтигрю. Люпин. Четверо гриффиндорцев. Против одного слизеринца. Он сделал паузу. Слова падали в тишину, как камни в воду. — Я видел достаточно. Вы напали на студента. Втроём — или вчетвером, неважно. Использовали заклинания, запрещённые для применения против людей. Подвесили его вверх ногами. Ранили. И смеялись. — Мы не... — начал Сириус. — Вы смеялись, — перебил Уильям. — Я слышал. Сириус замолчал. Его серые глаза сверкнули, но под ледяным взглядом Уильяма он не решился продолжать. — Сто баллов с Гриффиндора, — произнёс Уильям. — По двадцать пять с каждого. За нападение на студента. За использование запрещённых заклинаний. За недостойное поведение. Джеймс открыл рот, словно хотел возразить, но Уильям не дал ему такой возможности. — И отработка, — продолжил он. — Все четверо. У мистера Филча. На месяц. Будете чистить котлы в подземельях после уроков. Без магии. — На месяц?! — вырвалось у Питера. — Но мы же ничего такого... — Ничего такого? — Уильям повернулся к нему, и Питер сжался под его взглядом. — Петтигрю, вы стояли и смотрели, как трое ваших друзей избивают одного студента. Вы не вмешались. Вы не позвали помощь. Вы просто стояли и смотрели. Это — «ничего такого»? Питер ничего не ответил. Его лицо стало серым, а глаза забегали по сторонам. Уильям перевёл взгляд на Римуса. Тот стоял у стены, и его лицо было бледным, а руки, сжимавшие ремешок сумки, дрожали. В его глазах читался страх — но не перед наказанием, а перед чем-то другим. Перед тем, что сейчас происходило. Перед тем, что он позволил этому произойти. Трус, — мелькнуло в голове Уильяма. — Он знает, что это неправильно. Он не участвовал — и на том спасибо. Но он и не остановил их. Не позвал преподавателя. Не сделал ничего. Просто стоял и смотрел. Но вслух он этого не сказал. Он видел, что Люпин и так наказан — наказан собственным страхом, собственной неспособностью противостоять друзьям. И это наказание было, возможно, хуже отработки. — Вы все — к своему декану, — сказал Уильям. — Немедленно. И передайте профессору Макгонагалл, что я зайду к ней сегодня вечером. У нас будет разговор. Гриффиндорцы переглянулись. Джеймс хотел что-то сказать, но Сириус дёрнул его за рукав и покачал головой. Медленно, не поднимая глаз, они двинулись по коридору. Римус шёл последним — его плечи были опущены, и он не оглядывался. Уильям повернулся к Северусу. Тот уже поднялся на ноги. Стоял, прижимая руку к плечу, и смотрел на Уильяма с выражением, которое трудно было описать. Не благодарность. Не облегчение. Скорее — потрясение. Словно он ожидал, что профессор пройдёт мимо. Или присоединится к гриффиндорцам. Или просто сделает вид, что ничего не заметил. — Мистер Снейп, — произнёс Уильям, подходя ближе. — Вы ранены. — Это царапина, — голос Северуса прозвучал глухо. — Я в порядке. — Это резаная рана, — возразил Уильям. — Я видел такие раны. Их наносят заклинаниями, которые запрещено использовать против людей. Вы потеряли кровь. Вам нужна помощь. Северус ничего не ответил. Он стоял, опустив голову, и его волосы скрывали лицо. Но плечи его были напряжены, а пальцы, сжимавшие край мантии, побелели. Уильям на мгновение задумался. Больничное крыло было на другом конце замка. Его собственные покои — на пятом этаже, в восточном крыле, всего в нескольких минутах ходьбы. Там были зелья первой помощи — он всегда держал их под рукой, привычка, выработанная годами исследований. И, что важнее, там можно было поговорить. Без посторонних глаз, без любопытных ушей, без гриффиндорцев, которые могли снова появиться из-за угла. — Идёмте, — сказал он. Северус поднял голову. — Куда? — В мои покои. Они ближе, чем больничное крыло. У меня есть всё необходимое, чтобы обработать рану. И там нам никто не помешает. Северус замер. На его лице промелькнуло сомнение — быстрое, почти неуловимое, но Уильям его заметил. Приглашение в личные покои профессора было чем-то необычным. Это не вписывалось в привычный порядок вещей. — Вы не обязаны соглашаться, — добавил Уильям. — Я могу проводить вас к мадам Помфри. Но, честно говоря, я подумал, что вам, возможно, не захочется идти через весь замок с окровавленным плечом и отвечать на вопросы любопытных студентов. Северус колебался ещё мгновение. Затем коротко кивнул. — Хорошо, — сказал он. Он наклонился, чтобы поднять сумку, и поморщился от боли. Уильям заметил это, но не предложил помощь — он уже достаточно хорошо знал этого мальчишку, чтобы понимать: тот не примет её. Гордость. Та самая гордость, о которой говорил Слизнорт. Они пошли по коридору. Северус — чуть позади, как тень. Уильям — впереди, задавая темп. Он не оборачивался и не заводил разговоров. Сейчас было не время для вопросов. Сначала — рана. Потом — всё остальное. Через несколько минут они подошли к двери в восточном крыле пятого этажа. Уильям отпер её и пропустил Северуса вперёд. — Садитесь, — сказал он, указывая на кресло у камина. — Я сейчас. Дверь закрылась за ними с тихим щелчком, отрезая звуки коридора — далёкий смех, чьи-то шаги, эхо голосов. В покоях было тихо. Камин тихо потрескивал, отбрасывая на стены тёплые оранжевые блики. Книги на полках стояли ровными рядами, серебряные приборы на полке у окна мерцали в полумраке, а в террариуме, свернувшись кольцами, спала чёрная змея. Северус замер на пороге. Он не привык бывать в личных покоях профессоров. Более того — он не привык, чтобы его вообще куда-то приглашали. Его взгляд скользнул по комнате: книжные полки от пола до потолка, массивный письменный стол с аккуратно разложенными пергаментами, глобус Луны в углу, кресла у камина, обитые тёмно-зелёным бархатом. На каминной полке стоял портрет пожилой дамы с тёмными глазами — сейчас он был пуст, но что-то подсказывало Северусу, что дама может появиться в любой момент. И ворон. Огромный, чёрный, с глазами-бусинами, которые блестели в свете камина, он сидел на спинке кресла и смотрел прямо на Северуса. Не настороженно — скорее, с любопытством. Так смотрят на новый, неизвестный предмет, который только что внесли в комнату. — Это Корвус, — произнёс Уильям, проходя к шкафу в углу комнаты. — Мой фамильяр. Не обращайте внимания — он любопытен, но безобиден. По крайней мере, пока вы не пытаетесь стащить что-нибудь с моего стола. Северус не ответил. Он стоял, прижимая руку к раненому плечу, и чувствовал, как кровь медленно пропитывает ткань мантии. Боль была терпимой — он привык к боли, — но слабость от потери крови уже начинала давать о себе знать: лёгкое головокружение, холод в пальцах, неприятная пустота в груди. Уильям тем временем открыл шкаф и достал оттуда небольшой деревянный ящичек с серебряными застёжками. Открыл его — внутри, в специальных углублениях, выстланных бархатом, лежали флаконы с зельями разных цветов. Он выбрал один — тёмно-зелёный, густой, похожий на растопленный изумруд, — и поставил на стол. Рядом положил чистую белую ткань, свёрнутую в несколько раз, и маленькую серебряную мисочку. — Садитесь, — сказал он, кивнув на кресло у камина. — И снимите мантию. По крайней мере, с одного плеча. Северус колебался. Не от недоверия — скорее, от неловкости. Его мантия была старой, а рубашка под ней — ещё старше. Он не привык раздеваться при посторонних. Но рана на плече пульсировала, а профессор Мортейн смотрел на него спокойно, без тени брезгливости или насмешки, и это странным образом успокаивало. Он сел в кресло — осторожно, на самый край, словно боялся испачкать дорогую обивку, — и стянул мантию с правого плеча. Движение отозвалось болью, и он невольно зашипел сквозь зубы. — Дайте-ка я помогу, — Уильям подошёл ближе. Он не стал дожидаться согласия — просто взял край мантии и осторожно, почти бережно, стянул её с раненого плеча. Затем осмотрел рану. Она была неглубокой, но длинной — режущее заклинание прошло по касательной, разорвав кожу и оставив рваный, неровный порез. Кровь уже начала сворачиваться, но всё ещё сочилась, пропитывая рубашку. — Заклинание было не смертельным, но весьма неприятным, — заметил Уильям. Он говорил спокойно, почти буднично, словно комментировал погоду. — Такие раны долго заживают, если их не обработать. Вы знаете, что это было за заклинание? — Диффиндо, — тихо ответил Северус. — Или что-то похожее. Блэк не произносил формулу, но эффект был тот же. — Невербальное, — Уильям кивнул, скорее себе, чем ему. — Значит, Блэк умеет колдовать без слов. Это редкость для пятикурсника. — Он взял чистую ткань, смочил её в серебряной мисочке с какой-то прозрачной жидкостью и осторожно приложил к краю раны. — Будет немного щипать. Северус приготовился к боли. Но рука Уильяма была твёрдой и точной — он промокал кровь короткими, выверенными движениями, не задевая саму рану. Зелье действительно щипало, но не так сильно, как ожидал Северус. Он не издал ни звука. Только пальцы, вцепившиеся в подлокотник кресла, побелели. Уильям заметил это. Но ничего не сказал. Ворон Корвус, всё это время наблюдавший за происходящим со спинки кресла, вдруг встрепенулся. Он спрыгнул на пол — мягко, почти бесшумно — и, переваливаясь, направился к креслу, где сидел Северус. Его когти тихо цокали по каменному полу. Он подошёл ближе, склонил голову набок и уставился на Северуса одним глазом — чёрным, блестящим, изучающим. — Корвус, — предостерегающе произнёс Уильям, не оборачиваясь. Ворон каркнул — коротко, негромко — и сделал ещё шаг. Теперь он стоял почти у самых ног Северуса и тянул клюв вверх, словно пытался рассмотреть его получше. — Он всегда такой? — спросил Северус, невольно отодвигаясь. — Всегда, — Уильям усмехнулся, продолжая обрабатывать рану. — Он изучает людей. Особенно тех, кто ему интересен. Видимо, вы попали в эту категорию. Северус бросил на ворона настороженный взгляд. Тот в ответ тихо каркнул и чуть склонил голову — жест, который мог означать что угодно: от «привет» до «я слежу за тобой». — Он не укусит, — добавил Уильям. — Если вы не сделаете резких движений. И если не будете пытаться его погладить. Он этого не любит. — Я и не собирался, — пробормотал Северус. Уильям хмыкнул. Он взял со стола флакон с тёмно-зелёным зельем, откупорил его и нанёс несколько капель на чистый кусок ткани. Затем осторожно приложил ткань к ране. На этот раз Северус всё-таки вздрогнул — зелье было холодным и вызвало странное, покалывающее онемение. — Это экстракт бадьяна с добавлением настойки мандрагоры, — пояснил Уильям. — Ускоряет заживление и снимает боль. Собственная разработка. Шрама не останется. Северус молчал. Он смотрел, как пальцы профессора — длинные, тонкие, с аккуратно подстриженными ногтями — накладывают повязку, закрепляя её на плече. Движения были точными, профессиональными. Так работают с ранами те, кто привык к ним. Исследователи, работающие с опасными ингредиентами. Дуэлянты. Или те, кто прошёл через войну. — Откуда вы знаете, как обрабатывать такие раны? — спросил он, прежде чем успел подумать, стоит ли задавать этот вопрос. Уильям на мгновение замер. Затем закончил закреплять повязку и выпрямился. — Я много работал с опасными артефактами, — сказал он. — И с не менее опасными ингредиентами. Раны — неизбежная часть такой работы. Приходится уметь с ними обращаться. Он отошёл к столу, убрал флакон и ткань, вытер руки. Ворон Корвус, потеряв интерес к Северусу, вспорхнул обратно на спинку кресла и принялся чистить перья. Северус остался сидеть. Он чувствовал, как боль в плече постепенно утихает, сменяясь приятным онемением. Зелье работало. Но напряжение, которое он испытывал с момента стычки в коридоре, не проходило. Он ждал вопросов. И они последовали. Уильям сел в кресло напротив. Не за стол — а именно в кресло, у камина, напротив Северуса, так что они оказались почти на одном уровне. Жест, который говорил: это не допрос. Это разговор. — Мистер Снейп, — произнёс он, и его голос прозвучал спокойно, без угрозы, но и без излишней мягкости. — Я не буду спрашивать, что произошло сегодня. Я видел достаточно. Но я хочу задать вам другой вопрос. Северус поднял голову. Его глаза — чёрные, настороженные — встретились с тёмно-синими глазами Уильяма. — Это происходит часто? — спросил Уильям. Пауза. Северус колебался. Ему не хотелось отвечать на этот вопрос. Ему вообще не хотелось говорить о Мародёрах с кем-либо. Но что-то в голосе Уильяма — спокойном, ровном, без жалости и без осуждения — заставило его ответить. — Да, — сказал он коротко. — Как часто? — По-разному. Иногда — раз в неделю. Иногда — чаще. Зависит от их настроения. — И как далеко это заходит? Северус отвёл взгляд. Он смотрел в камин, на пляшущие языки пламени. — По-разному, — повторил он. — Иногда — просто слова. Иногда — толкают. Отбирают сумку. Прячут книги. Бывает, что сбивают с ног в коридоре и делают вид, что это случайность. А сегодня... — он не договорил. Ему не хотелось произносить это вслух. — А сегодня они подвесили вас вверх ногами и ранили заклинанием, — закончил за него Уильям. Северус кивнул. Уильям помолчал. Он не выглядел потрясённым. Он выглядел задумчивым. Словно получил информацию, которую ожидал, но которая всё равно требовала осмысления. — И вы никогда не обращались за помощью? — спросил он. — К декану? К директору? К кому-то из преподавателей? Северус издал тихий звук — не смех, скорее горькую усмешку. — А зачем? — спросил он. — Слизнорт не станет вмешиваться. Он избегает конфликтов. А Дамблдор... — он осёкся. — Дамблдор знает. Он всё знает. И ничего не делает. Уильям не ответил сразу. Он смотрел на мальчишку, сидящего напротив, и видел то, что скрывалось за словами. Годы унижений. Годы одиночества. Годы, когда никто — ни один взрослый — не встал на его сторону. — Я поговорю с профессором Макгонагалл, — сказал он наконец. — Сегодня же вечером. Северус поднял голову. В его глазах мелькнуло удивление — быстрое, почти неуловимое. — Зачем? — Потому что это моя обязанность, — ответил Уильям. — Я преподаватель. Я видел, как четверо студентов напали на одного. Я обязан сообщить об этом декану их факультета. Это не имеет отношения к вам лично, мистер Снейп. На вашем месте мог быть любой другой студент. Я бы поступил точно так же. Северус внимательно смотрел на него. Он слышал слова — правильные, официальные, именно те, которые должен произносить преподаватель в такой ситуации. Но что-то в интонации Уильяма, в его взгляде, в том, как он сидел — спокойно, без суеты, без желания поскорее закончить разговор, — заставляло усомниться в том, что это просто «обязанность». — И что это даст? — спросил Северус. — Макгонагалл — их декан. Она гриффиндорка. Она будет защищать своих. — Вы плохо знаете Минерву Макгонагалл, — возразил Уильям. — Я учился у неё. Да, она гриффиндорка. Да, она гордится своим факультетом. Но она справедлива. Она не станет покрывать травлю, даже если ею занимаются её собственные студенты. — Он сделал паузу. — Я не обещаю, что это решит все ваши проблемы. Но это то, что я могу сделать как профессор. Остальное — вне моей компетенции. Северус молчал. Он всё ещё не верил. Слишком много раз он видел, как взрослые закрывали глаза. Слишком много раз он слышал обещания, которые ничего не значили. Но этот человек говорил иначе. Не как спасатель, который хочет быть героем. А как тот, кто просто делает свою работу. И это — странным образом — вызывало больше доверия, чем любые громкие слова. — Хорошо, — сказал он наконец. — Делайте что хотите. Уильям кивнул. Он поднялся с кресла и подошёл к столу. — Я напишу записку Макгонагалл сейчас же, — сказал он. — А вы, мистер Снейп, сидите пока. Зелье должно полностью впитаться. Если встанете слишком рано, повязка сместится, и от него не будет толку. Северус не стал спорить. Он остался сидеть, глядя в огонь. Ворон Корвус, всё это время наблюдавший за ним, вдруг перелетел со спинки кресла на подлокотник — тот самый, за который держался Северус. Птица села совсем близко, почти касаясь крылом его руки, и уставилась на него чёрными глазами. Северус замер. Он не привык, чтобы животные — или магические существа — проявляли к нему интерес. Обычно они шарахались. Или игнорировали. — Кар, — сказал Корвус негромко. — Что? — тихо спросил Северус. Ворон склонил голову набок. Потом, словно решив что-то для себя, чуть придвинулся ближе и клюнул рукав его мантии — легонько, почти нежно. — Он вас изучает, — раздался голос Уильяма от стола. — И, кажется, вы ему понравились. Это редкость. Обычно он клюётся. Северус не ответил. Он сидел неподвижно, глядя на ворона, и чувствовал, как что-то внутри него медленно, очень медленно отпускает. Напряжение, которое держало его в тисках последние полчаса, начинало ослабевать. Через некоторое время Уильям закончил писать и отложил перо. — Вот и всё, — сказал он. — Я отправлю это с Корвусом. А вы, мистер Снейп, когда почувствуете, что можете идти, — идите. Завтра у вас уроки. Постарайтесь не пропускать. — Я не пропускаю уроки, — ответил Северус. — Я знаю, — Уильям чуть усмехнулся. — Именно поэтому я и сказал «постарайтесь». Он подошёл к ворону, протянул руку, и Корвус, недовольно каркнув (ему явно не хотелось покидать нового знакомого), перелетел на плечо хозяина. Уильям прикрепил записку к его лапке и открыл окно. — К Макгонагалл, — сказал он. — Быстро. Ворон каркнул, расправил крылья и вылетел в ночь. Чёрный силуэт мелькнул на фоне звёздного неба и исчез. Уильям закрыл окно и повернулся к Северусу. — Я не знаю, что решит Макгонагалл, — сказал он. — Но я сделаю всё, что в моих силах, чтобы это не повторилось. Не потому что я ваш защитник, мистер Снейп. А потому что я учитель. И это моя работа. Северус медленно поднялся. Плечо почти не болело. — Спасибо, — сказал он. На этот раз слово прозвучало не как чужое, а как своё. — Не за что, — ответил Уильям. — Идите. И постарайтесь не попадаться им на глаза, пока я не поговорю с Макгонагалл. Северус кивнул и направился к двери. Уже взявшись за ручку, он на мгновение замер. — Профессор Мортейн? — Да? — Почему вы не спросили, что я им сделал? Почему вы не решили, что я сам виноват? Уильям посмотрел на него долгим взглядом. — Потому что я видел, что произошло, — сказал он. — И потому что четверо против одного — это не дуэль. Это травля. А травля не имеет оправданий. Северус ничего не ответил. Он открыл дверь и вышел. Уильям остался в комнате один. Он постоял немного, глядя на закрытую дверь, затем подошёл к камину и опустился в кресло. В голове крутились мысли — о Мародёрах, о Макгонагалл, о Дамблдоре, который «всё знает». И о мальчишке, который спросил: «Почему вы не решили, что я сам виноват?» Потому что ты не виноват, — подумал Уильям. — Потому что в этой войне, которую они тебе объявили, ты — не агрессор. Ты — жертва. И даже если ты огрызаешься, даже если ты кусаешь в ответ — это не меняет сути. Он вздохнул и потянулся за чашкой остывшего чая. Скоро он пойдёт к профессору Макгонагалл.