Глава 10

Уильям вошёл в учительскую и закрыл за собой дверь. Комната была пуста — только огонь в камине тихо потрескивал, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. Обычно по вечерам здесь кто-то сидел: Флитвик со своими картами, Спраут с кружкой горячего шоколада, Слизнорт с неизменными ананасами. Но сегодня все разошлись рано — учебный день только начал набирать обороты, и у каждого были свои дела. Все, кроме одного человека. Минерва Макгонагалл сидела в кресле у окна. Она не вязала — её руки, обычно занятые спицами, лежали на коленях. Перед ней на столике стояла чашка чая, к которой она не притронулась. А на коленях лежал пергамент — та самая записка, которую Уильям отправил с Корвусом. Она уже прочитала её. И по выражению её лица — губы сжаты в тонкую линию, брови чуть нахмурены, квадратные очки поблёскивают в свете камина — Уильям понял: разговор будет трудным. — Профессор Макгонагалл, — произнёс он, подходя ближе. — Благодарю, что дождались меня. — Профессор Мортейн, — ответила она, и её голос прозвучал ровно, но в нём слышалось напряжение. — Ваша записка... весьма лаконична. «Четверо гриффиндорцев напали на одного слизеринца. Сто баллов снято. Отработка назначена. Необходимо обсудить». Вы не могли бы объяснить подробнее? Уильям опустился в кресло напротив неё. Не за стол — а именно в кресло, напротив, на одном уровне. Он не хотел, чтобы этот разговор выглядел как допрос. Или как вызов. Но и отступать он не собирался. — Мог бы, — сказал он. — Именно за этим я здесь. Он помолчал, собираясь с мыслями. Макгонагалл ждала. Её лицо оставалось бесстрастным, но пальцы, сжимавшие край пергамента, побелели. — Сегодня, после обеда, я проходил по коридору четвёртого этажа, — начал Уильям. — Я услышал голоса — громкие, агрессивные. Когда я завернул за угол, я увидел следующее: Джеймс Поттер, Сириус Блэк и Питер Петтигрю стояли полукругом перед Северусом Снейпом. Их палочки были направлены на него. Мистер Снейп висел в воздухе вниз головой — судя по всему, результат заклинания Левикорпус. Его мантия была разорвана, плечо рассечено заклинанием, похожим на Диффиндо. Римус Люпин стоял у поворота и, по-видимому, следил, чтобы никто не появился. Он сделал паузу. Макгонагалл слушала, не перебивая. — Я приказал Блэку опустить мистера Снейпа. Он подчинился. Я снял сто баллов с Гриффиндора — по двадцать пять с каждого — и назначил отработку у мистера Филча сроком на месяц. После этого я отправил их к вам. Мистера Снейпа я проводил в свои покои, чтобы обработать рану — они находились ближе, чем больничное крыло. Макгонагалл молчала. Её лицо было по-прежнему бесстрастным, но в глазах что-то изменилось — какая-то тень пробежала и исчезла. — Это всё? — спросила она. — Это всё, что я видел, — ответил Уильям. — Но не всё, что я думаю. — И что же вы думаете? Уильям встретил её взгляд. Глаза Минервы — серые, острые, как лезвие, — смотрели на него в упор. Он знал этот взгляд. Когда-то, много лет назад, она смотрела на него так же — когда он, ученик Слизерина, отвечал ей на уроке трансфигурации. Строго. Придирчиво. Но справедливо. — Я думаю, — медленно произнёс он, — что четверо гриффиндорцев напали на одного слизеринца. Это не дуэль. Не спор. Это травля. И я думаю, что такое не должно происходить в Хогвартсе. Макгонагалл поджала губы. — Вы уверены в том, что видели, Уильям? — спросила она, и в её голосе прозвучала нотка, которую он не ожидал услышать. Не враждебность. Скорее — надежда на то, что он ошибся. — Абсолютно уверен, — ответил он. — Я видел это своими глазами. Я слышал их голоса. Я видел рану на плече мистера Снейпа. Я обработал её лично. Макгонагалл медленно выдохнула. Она отложила пергамент на столик и сняла очки, протирая их краем мантии — жест, который Уильям помнил ещё с её уроков. Обычно она делала это, когда ей нужно было время, чтобы собраться с мыслями. — Я поговорила с ними, — сказала она, возвращая очки на нос. — Сразу после того, как они пришли от вас. Поттер утверждает, что это была шутка. Что они не хотели никого ранить. Что Снейп сам спровоцировал их. — Провоцировал? — Уильям приподнял бровь. — Каким образом? Тем, что шёл по коридору? — Тем, что использовал заклинание первым, — возразила Макгонагалл. — Поттер говорит, что Снейп ударил его заклинанием, которое рассекло ему щёку. Я видела царапину. Она настоящая. — Да, — согласился Уильям. — Я тоже её видел. Но я видел и то, что ей предшествовало. Поттер и Блэк окружили его. Они оскорбляли его. Они подвесили его вверх ногами. И только после этого он ударил в ответ. Это была самооборона, Минерва. Не нападение. Макгонагалл помолчала. Затем поднялась с кресла и подошла к камину. Она стояла спиной к Уильяму, глядя на огонь, и в её позе читалось напряжение. — Сто баллов, — произнесла она тихо. — Вы понимаете, что это значит для Гриффиндора? Мы лидировали в борьбе за Кубок школы. Теперь мы на последнем месте. — Я понимаю, — ответил Уильям. — И мне жаль, что так вышло. Но я не мог поступить иначе. — Не могли? — она повернулась к нему, и в её глазах блеснул гнев — сдержанный, но от этого не менее острый. — Вы могли бы сначала поговорить со мной. Вы могли бы дать им шанс объясниться. Вы могли бы не назначать такое суровое наказание, не посоветовавшись с их деканом. — У меня не было времени советоваться, — спокойно ответил Уильям. — Там был раненый студент, Минерва. С кровью на плече. С распоротой мантией. И четверо тех, кто это сделал, стояли вокруг и смеялись. Что я должен был сделать? Сказать: «Подождите здесь, я схожу за вашим деканом»? Макгонагалл вздрогнула — едва заметно, но Уильям увидел. Он попал в цель. Она не могла не признать его правоту, даже если хотела бы. — Я не спорю, что они виноваты, — сказала она после паузы. — Но я хочу понять масштаб их вины. Вы говорите — травля. Они говорят — шутка, которая зашла слишком далеко. Где правда? — Правда в том, что это не первый раз, — сказал Уильям. Макгонагалл замерла. — Что вы имеете в виду? — Я говорил с мистером Снейпом. Он сказал, что подобное происходит регулярно. С первого курса. Иногда — слова. Иногда — толкают, отбирают вещи. Иногда — заклинания. Сегодняшний случай — не исключение. Это закономерность. — И вы верите ему? — спросила Макгонагалл, но её голос прозвучал не обвиняюще, а скорее устало. — Вы верите Снейпу? Мальчику, который известен своим... непростым характером? Который сам не раз попадался на использовании тёмных заклинаний? Уильям поднялся с кресла. Он не стал подходить к ней — остался стоять на месте, но его фигура, высокая и прямая, казалась теперь ещё более внушительной. — Я верю своим глазам, — сказал он. — Я видел, как четверо гриффиндорцев напали на одного слизеринца. Я видел рану. Я видел кровь. И я слышал, как они смеялись. Это не вопрос веры, Минерва. Это вопрос фактов. — Фактов, — повторила она. — У вас есть доказательства, кроме ваших слов? — Нет, — признал Уильям. — У меня нет доказательств. Только то, что я видел. Но я здесь не для того, чтобы обвинять ваших студентов. Я здесь для того, чтобы вы — как их декан — знали, что произошло. И чтобы вы приняли меры. Макгонагалл долго смотрела на него. В её глазах читалась борьба — между преданностью своему факультету и чувством справедливости, которое составляло саму её суть. Уильям знал, что она чувствует. Ей не хотелось верить, что её львята способны на такое. Что Поттер, которого она считала одарённым, пусть и заносчивым, мальчишкой, мог участвовать в травле. Что Блэк, который порвал с тёмной семьёй и выбрал Гриффиндор, мог использовать запрещённые заклинания. Что Люпин, тихий и прилежный Люпин, стоял на стрёме. — Я поговорю с ними, — сказала она наконец. — Ещё раз. Более... серьёзно. — Этого недостаточно, — возразил Уильям. — Разговоры ничего не меняют. Они должны понять, что у их действий есть последствия. — Они уже получили наказание, — напомнила Макгонагалл. — Сто баллов и отработка. Это более чем достаточно для первого раза. — Для первого раза, — согласился Уильям. — Но, как я уже сказал, это не первый раз. И я сомневаюсь, что отработка у Филча их остановит. Макгонагалл сжала губы. — Чего вы хотите, Уильям? — спросила она прямо. — Чтобы я исключила их? Отстранила от занятий? Лишила значков? — Я хочу, чтобы вы сделали то, что сделали бы на моём месте, — ответил он. — Я хочу, чтобы вы защитили студента, который не может защитить себя сам. Не потому что я прошу вас об этом. А потому что это ваша работа. Как декана. Как профессора. Как гриффиндорки. Последнее слово ударило сильнее остальных. Макгонагалл вздрогнула — на этот раз заметно. Она подняла голову и встретила взгляд Уильяма. Долго смотрела на него — и в её глазах больше не было гнева. Только усталость. И решимость. — Хорошо, — сказала она. — Я поговорю с ними. Серьёзно. И если то, что вы говорите, подтвердится... — она запнулась. — Я приму меры. — Благодарю, — Уильям склонил голову. — Не благодарите, — резко ответила Макгонагалл. — Я делаю это не ради вас. И не ради Снейпа. Я делаю это ради справедливости. Если мои студенты виновны — они ответят за это. Уильям кивнул. Он не стал продолжать разговор — всё, что нужно было сказать, уже было сказано. Он повернулся и направился к двери, но на пороге остановился. — Минерва, — произнёс он, не оборачиваясь. — Да? — Когда я учился у вас, вы сказали мне одну вещь. Я запомнил её на всю жизнь. Вы сказали: «Трансфигурация — это не просто изменение формы. Это изменение сути. И если ты хочешь изменить мир, начни с себя». Вы помните это? Пауза. — Помню, — тихо ответила Макгонагалл. — Так вот, — Уильям повернулся и посмотрел на неё. — Сегодня я увидел, как четверо гриффиндорцев пытались изменить суть другого человека. Унизить его. Сломать. И я подумал: что бы сказала на это Минерва Макгонагалл, моя учительница, которая никогда не проходила мимо несправедливости? И я надеюсь, что она сказала бы то же, что и тогда. Он вышел, закрыв за собой дверь. В учительской стало тихо. Только огонь в камине потрескивал, да старые половицы тихо скрипели под тяжестью шагов Макгонагалл, которая подошла к окну и долго стояла, глядя в ночное небо. Ей было о чём подумать. **** Гостиная Слизерина. Та же ночь Гостиная Слизерина встретила Северуса привычным полумраком. Зеленоватый свет магических ламп, вмонтированных в каменные стены, отражался от тёмной воды за высокими стрельчатыми окнами — гостиная факультета находилась прямо под Чёрным озером, и сквозь стекло можно было видеть, как в глубине проплывают неясные тени. Рыбы? Водоросли? Гигантский кальмар, лениво шевелящий щупальцами? Никто не знал точно. Но вид за окном всегда действовал успокаивающе — холодный, отстранённый, равнодушный. Такой же, каким привык быть сам Северус. В этот час гостиная была почти пуста. Несколько младшекурсников жались в углу, лихорадочно дописывая эссе по трансфигурации на завтра. Пара шестикурсников играла в волшебные шахматы у камина — фигуры двигались бесшумно, игроки обменивались короткими репликами. В кресле у огня, вытянув длинные ноги, сидел Рабастан Лестрейндж — он читал книгу с таким видом, словно она была его личным врагом. Больше никого. Северус прошёл через гостиную, не глядя по сторонам. Он не хотел ни с кем разговаривать. Он вообще редко хотел с кем-то разговаривать, а сегодня — особенно. Плечо всё ещё немного ныло, но боль уже ушла — зелье профессора Мортейна сделало своё дело. Шрама не останется. Он знал, что не останется — доверял профессионализму, с которым была обработана рана. И это было странно. Доверять. Он давно никому не доверял. Дортуар пятого курса встретил его тишиной и запахом старого дерева. Четыре кровати с зелёными пологами, четыре тумбочки, четыре сундука для вещей. Кровать Эйвери была пуста — он, должно быть, ещё сидел в гостиной или где-то бродил. Кровать Мальсибера была завалена книгами и пергаментами — он вечно всё разбрасывал и никогда не убирал. Кровать Гринграсса была аккуратно застелена — он вообще был педантичен до тошноты. Своя кровать Северуса стояла в самом дальнем углу. Он сам выбрал это место на первом курсе — подальше от остальных, поближе к окну, которое выходило в толщу воды. Он задёрнул полог, сел на край кровати и наконец позволил себе выдохнуть. Тишина. Он сидел, ссутулившись, уперев локти в колени и опустив голову. Волосы упали на лицо привычной завесой — грязные, сальные, они давно нуждались в мытье, но у него не было ни сил, ни желания этим заниматься. Пальцы, лежавшие на коленях, всё ещё слегка дрожали — то ли от пережитого напряжения, то ли от холода. В подземельях всегда было холодно, а зелье профессора, хоть и залечило рану, не могло согреть. Мародёры, — подумал он, и мысль эта была такой привычной, такой обыденной, что не вызвала почти никаких эмоций. — Опять. Это случалось так часто, что стало частью жизни. Частью рутины. Проснуться, пойти на завтрак, увернуться от Поттера и Блэка в коридоре. Отсидеть уроки, стараясь не высовываться. Снова увернуться от них после обеда. Иногда — не увернуться. Иногда — получить заклинание в спину, или подножку на лестнице, или горсть навоза в сумку. Иногда — как сегодня — быть подвешенным вверх ногами и разрезанным, как лабораторная лягушка. Ничего нового. Он давно перестал жаловаться. Перестал надеяться, что кто-то вмешается. На первом курсе он ещё пробовал — подходил к Слизнорту, пытался объяснить, что происходит. Слизнорт выслушал, покивал, сказал что-то про «мальчишеские шалости» и «не стоит принимать близко к сердцу». И ничего не сделал. На втором курсе Северус попробовал обратиться к Дамблдору — но директор только посмотрел на него своими проницательными голубыми глазами, улыбнулся и сказал что-то про «взаимопонимание между факультетами». И тоже ничего не сделал. С тех пор Северус перестал пробовать. Он понял: никто не поможет. Никто не встанет на его сторону. Он один — и рассчитывать может только на себя. На свои заклинания, на свои зелья, на свой ум. На свою способность огрызаться так, чтобы в следующий раз им было неповадно. На свою готовность терпеть — молча, стиснув зубы, не показывая боли. Так было всегда. Но сегодня что-то изменилось. Северус поднял голову и посмотрел в окно. За стеклом, в зеленоватой воде, медленно проплыла какая-то тень — может быть, рыба, может быть, просто игра света. Он смотрел на неё, но думал не о ней. Он думал о профессоре Мортейне. Он не прошёл мимо. Эта мысль была странной, чужеродной, как заноза, которую невозможно вытащить. Она засела в голове и не давала покоя. Профессор Мортейн не просто заметил — он вмешался. Он остановил их. Он снял баллы, назначил отработку. Он обработал рану — своими руками, не брезгуя, не морщась. И он сказал: «Это травля. А травля не имеет оправданий». Северус не мог припомнить, чтобы кто-то из взрослых говорил ему такое. Вообще хоть что-то подобное. Конечно, Мортейн — учитель. Он обязан следить за порядком. Обязан пресекать драки. Обязан сообщать декану. Это его работа. Ничего личного. Он сам так сказал: «Я делаю это не ради вас. Я делаю это, потому что так требует долг». Обычная дежурная фраза. Такие фразы Северус слышал десятки раз — от разных преподавателей, в разных ситуациях. Они ничего не значили. Просто слова. Но... Почему тогда он привёл его в свои покои? Почему не отправил в больничное крыло, как полагалось по правилам? Почему лично обрабатывал рану, хотя мог бы просто дать флакон с зельем и уйти? Почему ворон Корвус — огромная чёрная птица с блестящими глазами — подошёл так близко и клюнул его в рукав, а профессор только усмехнулся и сказал: «Вы ему понравились»? Это не вписывалось в картину мира, которую Северус строил последние четыре года. В его картине мира взрослые были либо врагами, либо равнодушными. Отец — враг. Мать — слабая, она не могла защитить. Слизнорт — равнодушный коллекционер, которому интересен талант, но не человек. Дамблдор — загадочный кукловод, который всё знает и ничего не делает. Макгонагалл — строгая, но справедливая; она, пожалуй, была единственной, кто относился к нему без презрения. Но и она не вмешивалась в то, что происходило за пределами её класса. А Мортейн вмешался. И это было... странно. Неправильно. Так не должно было быть. Северус потёр здоровой рукой висок. Голова начинала болеть — от усталости, от пережитого, от обилия мыслей, которые крутились в черепной коробке, как заезженная пластинка. Он попытался разложить всё по полочкам, как привык это делать. Факт первый, — думал он. — Мародёры напали на меня. Ничего нового. Факт второй. Профессор Мортейн оказался поблизости. Случайность. Он мог бы пройти мимо — многие проходили. Но не прошёл. Факт третий. Он вмешался. Остановил их. Наложил взыскание. Это его работа. Ничего личного. Факт четвёртый. Он отвёл меня в свои покои. Обработал рану. Дал зелье. Разрешил сидеть у камина, пока боль не утихнет. Это уже не работа. Это что-то другое. Факт пятый. Его ворон подошёл ко мне. Клюнул рукав. Мортейн сказал, что я ему понравился. Животные чувствуют людей. Может быть, ворон почувствовал что-то, чего не чувствуют люди? Факт шестой. Мортейн сказал, что поговорит с Макгонагалл. Не потому, что я особенный. А потому, что так велит долг. Но он сказал это так, словно... Северус осёкся. Он не мог подобрать слово. Словно что? Словно ему было не всё равно? Словно он действительно хотел помочь? Это было слишком неправдоподобно. Слишком не соответствовало тому, что Северус знал о мире. Взрослые не помогают просто так. Всегда есть причина. Всегда есть выгода. Слизнорт хвалит его, потому что хочет заполучить в свою коллекцию. Малфой терпит его, потому что он полезен с зельями. Даже Лили — его единственный друг — дружит с ним, наверное, просто по старой памяти, по привычке, и однажды она поймёт, что он ей не нужен, и уйдёт, как уходят все. Но Мортейн... какая ему выгода от Северуса Снейпа? Что он может получить от бедного полукровки, у которого нет ни денег, ни связей, ни влияния? Ничего. В том-то и дело. Ничего. Северус лёг на кровать и уставился в тёмный балдахин над головой. Плечо почти не болело. Зелье работало. Усталость накатывала волнами — тяжёлая, густая, как вода за окном. Он закрыл глаза. Завтра будет новый день, — подумал он. — Завтра всё вернётся на круги своя. Поттер и Блэк снова будут искать меня. Мортейн снова будет вести уроки. И, возможно, он даже не вспомнит о том, что случилось сегодня. Просто сделает вид, что ничего не было. Как делают все. А может быть... Он не додумал эту мысль. Сон накатил внезапно, как волна, и утянул его в темноту. Последнее, что он помнил — это чёрные глаза ворона, внимательно глядящие на него, и спокойный голос профессора, говорящий: «Я вижу вас, мистер Снейп». И тихое, едва слышное эхо в ответ: «Почему?» **** Тем же вечером, в другой части замка, Уильям Мортейн сидел в своём кресле у камина и смотрел на огонь. Ворон Корвус дремал на спинке, изредка вздрагивая во сне. Змея в террариуме спала. Портрет бабушки на каминной полке был пуст — она ещё не появилась. Уильям думал. О Макгонагалл, которая обещала поговорить со своими львятами. О Дамблдоре, который, по словам Снейпа, «всё знает и ничего не делает». О слизеринском мальчишке, который спросил: «Почему вы не решили, что я сам виноват?» И о том, что ответ на этот вопрос был сложнее, чем он сам готов был признать.