Глава 11

Уильям Мортейн не спал всю ночь. Он лежал в постели, глядя в тёмный потолок, и прокручивал в голове одни и те же мысли. Они ходили по кругу, как заезженная пластинка, и каждый новый круг не приносил облегчения — только новые вопросы. Он знал Альбуса Дамблдора много лет. Сначала — как ученик знает директора: с почтительным расстоянием, с восхищением, которое свойственно юности, когда кажется, что старшие обладают всеми ответами. Потом — как выпускник знает бывшего наставника: с благодарностью за то, что тот дал, и с лёгкой грустью от того, что школьные годы кончились. Потом — как равный равного: встречи на заседаниях Попечительского совета, случайные пересечения в Министерстве, шахматные партии, которые постепенно стали традицией, разговоры, которые становились всё более откровенными. Уильям не обманывался. Он знал, что Дамблдор — не святой. Не всепрощающий мудрец с белой бородой, каким его рисовали газеты и каким его видели гриффиндорцы, боготворившие своего директора. У каждого человека есть пороки, у каждого есть тени, которые он прячет от света. Уильям знал это лучше многих — Мортейны никогда не были «светлыми» в том смысле, в каком это понимали обыватели. Они были реалистами. Они знали, что мир состоит из оттенков серого. Но Дамблдор... Уильям всегда полагал, что Дамблдор — добрый. Именно это слово приходило на ум, когда он думал об Альбусе. Добрый. Понимающий. Всепрощающий. Человек, который даёт второй шанс, который видит в людях лучшее, который верит в искупление. Уильям не считал его непогрешимым. Но он считал его справедливым. Человеком чести, который не может закрыть глаза на несправедливость. А теперь... Слова Северуса Снейпа жгли его изнутри, как кислота. «Дамблдор знает. Он всё знает. И ничего не делает». Не один месяц. Не один год. Годы. Травля, которая длилась с первого курса. Унижения, оскорбления, нападения — иногда со словами, иногда с заклинаниями. И директор, который «всё знает и ничего не делает». Уильям не хотел в это верить. Он гнал от себя эту мысль, пытался найти оправдания — может быть, мальчишка преувеличивает? Может быть, он обижен и видит всё в чёрном свете? Может быть, Дамблдор не знает всей полноты картины? Но что-то внутри него — холодное, рациональное, слизеринское — говорило: нет. Не преувеличивает. И Дамблдор знает. Потому что от директора Хогвартса не может ускользнуть то, что происходит в его стенах. Особенно если это происходит годами. И если это правда — то получается, что человек, которого Уильям считал если не другом, то хотя бы хорошим знакомым, человек, с которым он играл в шахматы, которому доверял, которого уважал, — этот человек сознательно закрывал глаза на страдания ребёнка. Пусть не самого приятного, пусть колючего, пусть с характером — но ребёнка. Это не укладывалось в голове. К утру Уильям чувствовал себя разбитым. Глаза щипало от недосыпа, в висках стучало. Он поднялся с постели, умылся ледяной водой, оделся — мантия, серебряная вышивка по вороту, безупречная осанка, привычная маска спокойствия на лице. Никто не должен был знать, что он провёл ночь без сна. Никто не должен был видеть его смятения. Ворон Корвус, обычно сидевший на спинке кресла и встречавший хозяина утренним карканьем, сегодня вёл себя странно. Когда Уильям вышел из спальни, птицы на обычном месте не оказалось. Он нашёл её у окна — Корвус сидел на подоконнике и смотрел вниз, во двор, где ещё только начинало светать. Он повернул голову на звук шагов, каркнул — коротко, почти рассеянно, — и снова отвернулся. — Доброе утро, — сухо сказал Уильям. Корвус не ответил. — Ты дуешься? Ворон переступил с лапы на лапу и демонстративно уставился в окно. Уильям покачал головой. Он знал своего фамильяра достаточно хорошо, чтобы понимать: когда Корвус в таком настроении, допрашивать его бесполезно. Вороны — птицы умные, но своенравные. Если Корвус решил, что хозяин чем-то его обидел, он мог дуться несколько дней. Уильям не стал выяснять причины. У него не было на это сил. Он спустился в Большой зал на завтрак. Зал был уже наполовину полон. Ученики, зевая и протирая глаза, тянулись к тарелкам с овсянкой, яичницей и тостами. За гриффиндорским столом Поттер и Блэк сидели с мрачными лицами — наказание, назначенное вчера, ещё висело над ними, и, судя по выражениям лиц, они уже успели получить дополнительную порцию внушений от своего декана. Люпин сидел чуть поодаль, опустив голову, и ковырял ложкой в тарелке. Петтигрю выглядел испуганным и жался к краю стола. За слизеринским столом всё было как обычно — Малфой, Нарцисса, Эйвери, Мальсибер. И Северус Снейп на дальнем краю, один, с книгой в руках. Уильям бросил быстрый взгляд на директорское кресло. Дамблдор уже был там — сидел, пил чай, просматривал какой-то пергамент. Он выглядел как всегда: безмятежным, спокойным, с той самой лёгкой улыбкой в уголках губ, которая всегда была его визитной карточкой. Увидев Уильяма, он поднял голову и приветственно кивнул. Уильям отвёл взгляд. Он прошёл мимо директорского кресла, не остановившись, и сел на дальнем конце преподавательского стола — подальше от Дамблдора, подальше от его всезнающих глаз и его чёртовой улыбки. Он не хотел говорить с ним. Не сейчас. Возможно, позже — когда улягутся мысли, когда утихнет раздражение, когда он сможет сформулировать вопросы, не обвиняя. Но не сейчас. Сейчас он был не в кондиции для душевных разговоров. Он взял с блюда тост, яйцо-пашот, налил кофе — чёрный, без сахара, без молока. И принялся методично уничтожать завтрак, глядя в тарелку и не поднимая глаз. Ворон Корвус, который следовал за ним от самых покоев, вдруг взлетел с его плеча. Уильям поднял голову, провожая его взглядом, и увидел то, что заставило его забыть о тосте. Корвус пролетел через весь зал — над гриффиндорским столом, над хаффлпаффским, над равенкловским — и опустился прямо на слизеринский стол. Точнее — на край стола, перед Северусом Снейпом. По залу пробежал удивлённый шёпот. Ученики, заметившие ворона, начали переглядываться и показывать пальцами. Слизеринцы, сидевшие рядом со Снейпом, отодвинулись — кто с любопытством, кто с опаской. Огромная чёрная птица с блестящими глазами и внушительным клювом могла напугать кого угодно. Но Северус не испугался. Он замер на мгновение — Уильям видел, как напряглись его плечи, как рука, державшая книгу, застыла в воздухе. Затем он медленно, очень медленно опустил книгу на стол и посмотрел на ворона. Корвус склонил голову набок и тихо каркнул — точно так же, как вчера, в покоях Уильяма. — Кар, — сказал он. И это прозвучало почти как приветствие. Северус смотрел на него несколько секунд. Затем — Уильям не поверил своим глазам — уголки его губ чуть дрогнули. Не улыбка, нет. Скорее, тень улыбки. Лёгкое, почти незаметное движение, которое мог заметить только тот, кто смотрел очень внимательно. — Ты снова здесь, — тихо сказал Северус. Его голос был едва слышен за шумом зала, но Уильям, сам не зная как, расслышал его. Корвус каркнул снова и, не спрашивая разрешения, перепрыгнул на стол, поближе к тарелке Северуса. Он деловито осмотрел её содержимое — овсянка, тост, кусочек бекона — и, видимо, решив, что бекон достоин его внимания, потянулся к нему клювом. — Эй, — сказал Северус. — Это моё. Ворон замер. Повернул голову. Посмотрел на Северуса одним глазом — блестящим, умным, оценивающим. Затем, словно решив, что этот человек заслуживает уважения, отодвинулся от бекона и вместо этого подобрал крошку тоста, валявшуюся рядом. — Спасибо, — пробормотал Северус. Корвус, казалось, кивнул. Уильям смотрел на это с таким выражением лица, которое — он сам это понимал — было совершенно не подобающим для профессора. Удивление. Недоверие. И что-то ещё, чему он не мог подобрать названия. Его ворон. Его фамильяр, с которым он прожил бок о бок десять лет, который обычно игнорировал всех, кроме него, и демонстративно клевал тех, кто пытался к нему приблизиться, — этот самый ворон сидел сейчас за слизеринским столом, делил завтрак со студентом и, кажется, был совершенно доволен жизнью. — Кажется, Корвус нашёл себе друга, — раздался голос справа. Уильям повернулся. Профессор Флитвик, сидевший через несколько мест, смотрел на слизеринский стол с нескрываемым интересом. — Похоже на то, — сухо ответил Уильям. — Поразительная птица, — продолжал Флитвик. — Я читал, что вороны Мортейнов славятся своим умом и преданностью. Но чтобы ворон предпочёл компанию студента компании хозяина... — он покачал головой. — Это что-то новое. Уильям ничего не ответил. Он перевёл взгляд на директорское кресло. Дамблдор тоже смотрел на слизеринский стол — и на его лице была та самая загадочная улыбка, которая всегда означала: он знает что-то, чего не знают другие. Именно эта улыбка заставила Уильяма стиснуть зубы и снова уткнуться в тарелку. Он не хотел видеть эту улыбку. Не сейчас. Он методично дожевал тост, допил кофе и поднялся из-за стола. — Корвус, — позвал он, проходя мимо слизеринского стола. Ворон повернул голову. Посмотрел на хозяина. Затем — на Северуса. — Кар, — сказал он. И не двинулся с места. Северус, казалось, сам был удивлён. Он бросил на Уильяма быстрый взгляд — не виноватый, скорее озадаченный. Словно он сам не понимал, почему ворон выбрал его компанию. Уильям вздохнул. — Что ж, — сказал он. — Оставайся. Если мистер Снейп не против. Северус посмотрел на ворона, потом на Уильяма. — Я не против, — сказал он тихо. — Вот и славно, — Уильям кивнул и, не оборачиваясь, направился к выходу из зала. Ему нужно было подготовиться к урокам. Ему нужно было выпить ещё кофе. Ему нужно было привести мысли в порядок. И, возможно — только возможно, — ему нужно было набраться смелости, чтобы поговорить с Дамблдором. Но не сегодня. Сегодня он не был готов. **** Слизеринский стол. Контраст Северус Снейп не верил своим глазам. Ворон сидел на столе перед ним — огромный, чёрный, с перьями, отливающими синеватым блеском в свете свечей, — и смотрел на него одним глазом. Второй глаз, казалось, следил за тарелкой с беконом. Птица уже успела стащить крошку тоста и теперь, судя по наклону головы, раздумывала, не повторить ли манёвр с чем-то более существенным. — Ты ещё здесь, — тихо произнёс Северус. Ворон каркнул — негромко, но достаточно отчётливо, чтобы сидящие поблизости слизеринцы вздрогнули. Северус не знал, что делать. Животные никогда не проявляли к нему интереса. Совы в совятне смотрели сквозь него, кошки шарахались, жабры на уроках зельеварения норовили выпрыгнуть из банок, когда он подходил. А этот ворон — огромный, с острым клювом и умными глазами — сначала вчера клюнул его в рукав, а теперь, на глазах у всего зала, сидел перед ним и явно ожидал продолжения завтрака. — Кар, — повторил Корвус. На этот раз более настойчиво. — Что? — Северус опустил взгляд на тарелку. — Ты ещё не наелся? Ворон склонил голову набок. Его глаз блеснул. Северус вздохнул. Оторвал кусочек бекона — небольшой, с мизинец — и осторожно положил на край стола. Корвус схватил его мгновенно, с той особой, хищной грацией, которая напоминала, что вороны — не голуби. Они — падальщики. Охотники. Умные, расчётливые, безжалостные к добыче. — Ты похож на хозяина, — пробормотал Северус, не подумав. Ворон замер на мгновение, затем издал звук, который можно было принять за одобрительное карканье, и вернулся к бекону. Северус не заметил, как вокруг начало происходить движение. А оно происходило. Первым, кто обратил внимание на странную картину — ворон профессора Мортейна, сидящий перед Снейпом, — был Эйвери. Он сидел неподалёку, через несколько человек, и до этого момента был занят тем, что накладывал себе в тарелку третью порцию яичницы. Но когда он поднял голову и увидел чёрную птицу на столе, его рука с вилкой замерла в воздухе. — Это что такое? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. Мальсибер, сидевший рядом, проследил за его взглядом и нахмурился. — Это же ворон, — сказал он, словно это не было очевидно. — Я вижу, что ворон, — раздражённо ответил Эйвери. — Но почему он сидит перед Снейпом? Вопрос повис в воздухе. Эйвери и Мальсибер переглянулись. Они, как и большинство слизеринцев, знали, что ворон — фамильяр профессора Мортейна. Это было известно всем, кто хоть немного разбирался в геральдике чистокровных семей. Ворон с ключом в клюве — герб Мортейнов. И то, что эта птица сейчас сидела не на плече хозяина, а перед каким-то пятикурсником-полукровкой, было... странно. Необычно. Требовало объяснения. — Может, он голодный? — предположил Мальсибер. — Может, Мортейн что-то хотел этим сказать? — возразил Эйвери. — Что? Что он хотел сказать? — Я не знаю! — Эйвери отложил вилку и понизил голос. — Но просто так ничего не бывает. Мортейн — не тот человек, который делает что-то случайно. Мальсибер задумался. Он вспомнил вчерашний вечер: Снейп вернулся в гостиную поздно, с перевязанным плечом, и не сказал ни слова о том, что случилось. Но слухи на Слизерине расходились быстро. Кто-то видел, как Снейп шёл по коридору с профессором Мортейном. Кто-то слышал, что гриффиндорцы получили огромный штраф и отработку. Кто-то шептался, что Мортейн вмешался лично. — Говорят, он вчера заступился за Снейпа, — тихо сказал Мальсибер. — Перед гриффиндорцами. Эйвери удивлённо поднял бровь. — Мортейн? За Снейпа? С чего бы? — Откуда я знаю? Может, ему просто не понравилось, что четверо на одного. — Мортейну? — Эйвери усмехнулся. — Мортейны не вмешиваются в чужие дела, если это не касается их напрямую. Это всем известно. Они нейтральные. Они не лезут в конфликты. — А тут полез. — Вот именно. — Эйвери понизил голос до шёпота. — Значит, ему зачем-то это нужно. И его ворон сидит перед Снейпом — на глазах у всего зала. Это знак. Вопрос — кому и о чём? Мальсибер медленно кивнул. Он не был семи пядей во лбу, но интриги — интриги он понимал. На Слизерине иначе нельзя было. — Может, Мортейн даёт понять, что Снейп теперь под его защитой? — предположил он. — Защитой? Снейп? — Эйвери снова усмехнулся, но на этот раз его усмешка была задумчивой, а не презрительной. — Нищий полукровка, у которого нет ни денег, ни связей, ни будущего? Зачем он Мортейну? — А зачем Мортейн вообще пошёл преподавать? — парировал Мальсибер. — Это тоже никто не понимает. Но он здесь. И его ворон — здесь. И это что-то значит. Разговор этот, или похожий на него, вёлся не только между Эйвери и Мальсибером. За слизеринским столом перешёптывались и другие. Нарцисса Блэк, сидевшая чуть дальше, бросила на Снейпа долгий, оценивающий взгляд. Её лицо, как всегда, оставалось бесстрастным, но в глазах читался интерес. Она ничего не сказала — Блэки не обсуждают такие вещи вслух за завтраком. Но она заметила. И запомнила. Рабастан Лестрейндж, наоборот, смотрел на Снейпа с откровенной неприязнью. Он всегда недолюбливал полукровку, который портил «чистоту» их факультета. Но теперь, видя ворона на столе, он не мог не задуматься: что это значит? Стоит ли продолжать игнорировать Снейпа или теперь к нему придётся относиться иначе? Сам Северус не слышал этих разговоров — или делал вид, что не слышит. Он сидел, низко опустив голову, и смотрел на ворона. Тот уже покончил с беконом и теперь чистил перья, время от времени поглядывая на Северуса — словно проверял, здесь ли он ещё. — Ты закончил? — тихо спросил Северус. Ворон каркнул. Кажется, это означало «да». — Тогда, может быть, ты вернёшься к хозяину? Ворон склонил голову набок. Его глаз блеснул. Затем он, совершенно неожиданно, перепрыгнул с края стола на плечо Северуса. Тот замер. Плечо, на которое опустилась птица, было тем самым, которое вчера ранили. Оно уже не болело, но прикосновение когтей — осторожное, почти деликатное — заставило его вспомнить о вчерашнем вечере. О кабинете. О камине. О зелье, которое наносили уверенные, точные руки. — Ты тяжелее, чем кажешься, — пробормотал он. Ворон издал звук, похожий на довольное курлыканье, и устроился поудобнее. Слизеринцы, сидевшие поблизости, замерли. Ворон на плече Снейпа — это было уже не просто знак. Это было заявление. Даже если сам Мортейн не планировал ничего подобного, даже если ворон действовал по собственной воле, — со стороны это выглядело именно так. Профессор Мортейн — или, по крайней мере, его фамильяр — выразил Снейпу нечто вроде расположения. И это меняло расстановку сил. Люциус Малфой, сидевший во главе стола, до этого момента не проявлял интереса к происходящему. Он беседовал с Нарциссой о чём-то, негромко и неторопливо. Но когда он увидел ворона на плече Снейпа, его речь на мгновение прервалась. Он замолчал, посмотрел на Снейпа, потом на ворона, потом снова на Снейпа. — Любопытно, — произнёс он, и его голос прозвучал мягко, но в нём слышался холодный расчёт. — Что именно? — спросила Нарцисса. — Мортейн, — Люциус чуть улыбнулся, — кажется, обратил внимание на нашего загадочного зельевара. Сначала — двадцать пять баллов на уроке. Потом — вмешательство в конфликт с гриффиндорцами. А теперь — его фамильяр сидит на плече Снейпа, как ручной голубь. Это не случайность, Нарцисса. Мортейны ничего не делают случайно. — Ты думаешь, он его защищает? — Я думаю, — Люциус отпил чай, — что Снейп внезапно стал гораздо интереснее, чем был вчера. Нарцисса промолчала. Она посмотрела на Снейпа — тот сидел, сгорбившись, с вороном на плече, и выглядел при этом так, словно не знал, куда деваться от смущения. Он явно не планировал привлекать к себе внимание. Он вообще никогда не планировал привлекать к себе внимание. Но внимание пришло — и теперь ему предстояло с этим что-то делать. Уильям Мортейн, покидая Большой зал, бросил последний взгляд через плечо. Он увидел Корвуса на плече Снейпа, увидел перешёптывания слизеринцев, увидел, как Люциус Малфой задумчиво смотрит на эту сцену. И подумал, что ситуация выходит из-под контроля — если она вообще когда-то была под контролем. Его ворон. Его чёртов своенравный ворон, который десять лет игнорировал всех, кроме него, теперь сидел на плече студента и, кажется, совершенно не собирался возвращаться. — Предатель, — тихо сказал Уильям и вышел из зала. Ворон его не услышал. А если и услышал — не подал виду.