Часть 8

Глава 8 Я вышел из Ямы до того, как храм проснулся. Сон не шёл. После вчерашнего - Джакс, Барака, разговор в саду - мысли ворочались, как камни в желудке. Но было кое-что ещё. Лю Кан сказал: «Я верю тебе». Я прокручивал их в голове и понимал: это не просто слова. Это аванс. И теперь я должен его отработать. Джонни Кейдж вызвал Горо. Вчера, после боя с Арт Лином, я видел его лицо - побелевшее, сжатые челюсти. Он хороший боец, но против Горо этого мало. Если он погибнет, земляне потеряют ещё одного. А мне нужны земляне - все, кто способен дойти до финала и бросить вызов Шан Цунгу. Ноги сами вели меня, пока я не оказался у тренировочной площадки. Утренний туман стелился по каменным плитам. Лю Кан был там - один, без рубашки, бинты на плече сменили свежие повязки. Отрабатывал серию ударов. - Ты рано, - сказал он, не прерывая движения. - Ты тоже. Он закончил бой с тенью и повернулся ко мне. Вытер пот со лба. Никаких лишних вопросов - просто ждал. Он уже привык, что я не появляюсь просто так. - Твой друг сегодня дерётся с Горо, - сказал я. - У меня есть информация, которая может ему помочь. Он чуть склонил голову. Слушал. - Горо силён, но медленный. Его преимущество - ближний бой. Если Джонни будет постоянно двигаться, не давать прижать себя к краю и атаковать первым, у него есть шанс. Горо не привык, что его бьют раньше, чем он сам начнёт размахивать руками. Пусть бьёт в голову, сбивает с ног - у него высокий центр тяжести, он медленно встаёт. И не тратит силы на корпус - это бесполезно. Шокана нужно выматывать и ловить на ошибках. Лю Кан молчал несколько секунд. Переваривал. Затем коротко кивнул. - Я передам ему. - У него есть шанс, - добавил я. - Небольшой, но есть. Когда Горо начнёт замедляться, пусть бьёт в колено - у шоканов слабое место. - Хорошо. «Хорошо». Так просто. Как будто я только что не предал свою фракцию. Как будто это нормально - что дочь Шао Кана сливает военные тайны. Он развернулся и пошёл к казармам землян. Утренний туман почти рассеялся. Я остался стоять у колонны, глядя ему вслед. «Я верю тебе». Я поймал себя на том, что улыбаюсь под маской. Если Джонни выживет, у Лю Кана останется ещё один боец - ещё один шанс дойти до финала. Если нет... я хотя бы попытался. Это всё, на что я сейчас способен - не сражаться сам, а дать оружие тем, кто ещё может драться. Мой единственный козырь - информация. Я развернулся и пошёл обратно. Утренний туман почти рассеялся, оседая холодной влагой на каменных плитах. Храм просыпался - где-то на нижних ярусах монахи затянули монотонный речитатив, застучали молотки в кузнице, и запах горячего металла вплёлся в привычную вонь сырого камня и старых костей. Я спускался по стёртым ступеням, машинально уклоняясь от встречных таркатанов - они жались к стенам, уступая дорогу, но их в глазах читалось только ожидание. Тело всё ещё помнило вчерашний бой, глухая боль пульсировала в плече при каждом шаге. Но голова была ясной - той холодной, почти звенящей ясностью, что приходит после правильно сделанного выбора. Я сделал всё, что мог. Теперь оставалось только ждать. Пещера встретила меня запахом застарелой крови и сырых шкур. Масляная лампа догорала, и в её дрожащем свете тени на стенах казались живыми. Я ещё не успел коснуться шкур, чтобы лечь, когда услышал его дыхание по ту сторону порога. Сбивчивое, частое - так дышат не воины, а те, кто слишком долго бежал, прежде чем остановиться. Жрец стоял у входа. Он был молод - один из тех, кого Шан Цунг держал для чёрной работы. Капюшон сполз на плечо, открывая бледное лицо с расширенными от страха зрачками. От него пахло потом и свежей кровью - чужой, не его. - Принцесса, - выдохнул он, и голос сорвался на полувсхлипе. - Шан Цунг… он требует тебя. Немедленно. Я не стал спрашивать, что колдун делал с теми, кто приносил дурные вести до него. Просто развернулся и пошл за ним, чувствуя, как знакомая тяжесть амулета на груди становится чуть теплее. Словно колдун уже знал, что я не сплю. Шан Цунг ждал в малой зале - круглой комнате с куполом. Он сидел за каменным столом, перебирая длинными пальцами амулет - мой амулет, тот самый, что я оставлял в келье, придавленный камнем. Зелёный кристалл пульсировал, отбрасывая блики на его лицо. - Ты знаешь, что я вижу, когда смотрю на этот амулет? - он не поднял глаз. - Я вижу, когда моя собственность покидает клетку. Ночь за ночью. Я молчал. - Не бойся, - он наконец посмотрел на меня, и его жёлтые глаза блеснули. - Меня не волнует, куда ты ходишь. Меня волнует, что ты начала думать, будто у тебя есть выбор. А это опасное заблуждение. Он отложил амулет и поднялся. - Сегодня ты докажешь, что осталась моим оружием. Твой следующий противник - Соня Блейд. Сердце пропустило удар. Соня. Женщина, чьего напарника я искалечил. Женщина, которая размозжила голову Бараке. - Ты убьёшь её, - продолжил Шан Цунг. - Медленно. Так же, как ты убила Джакса. Я хочу видеть, что мой скальпель всё ещё остёр. - Он помолчал, и его голос стал тише. - И если ты ослушаешься… ты знаешь, что бывает с бракованными творениями. Он не договорил. Но я знал продолжение. Колодец с шипами. Или что похуже. - Ступай. Готовься. Бой начнётся, когда солнце поднимется над храмом. Я развернулся и пошёл к выходу. У двери он добавил - тихо, почти ласково: - И помни: я буду следить. Амулет или магия - неважно. Не смей меня разочаровать. В Яме я сел на шкуры и долго смотрел на сай. А потом мой взгляд упал на него - гладкий камень из восточной башни, что лежал в углу, на куче старых бинтов. Я поднял его здоровой рукой. Холодный. Ничего не значащий. Подкинул на ладони. Я таскал его с собой всё это время. Как якорь. Как доказательство, что я не просто вещь - что у меня есть прошлое, что я хоть что-то нашёл сам, а не получил по приказу. Глупость. Я закрыл глаза. Перед мною встало лицо Сони - не то, что было на арене, когда она убивала Бараку, а другое: когда она перевязывала плечо Лю Кана. Она была человеком и другом того единственного, кто ещё в меня верил. Я открыл глаза. Взял сай. Выбор был тот же, что всегда: выжить. А потом разбираться с последствиями. Арена встретила меня утренним солнцем. Монахи закончили смывать кровь после вчерашних боёв, но камень всё ещё хранил запах смерти - сладковатый, металлический. Шан Цунг восседал на троне. Рейден - на своём месте, в тени колонны. Лю Кан сидел у края трибуны землян, его плечо всё ещё перевязано, глаза ясные и внимательные. Джонни рядом - без обычных шуток, лицо напряжённое. Китана - на трибуне Внешнего Мира, прямая спина, веера на поясе. Она смотрела на меня - и в её взгляде не было ничего. Даже презрения. Пустота. Я проходил мимо трибуны землян, когда Лю Кан чуть заметно кивнул. Едва уловимое движение - никто, кроме меня, не заметил бы. Но я заметил. Я вышел на арену. Соня - напротив. Без оружия. Только бинты на кулаках. Чёрная куртка. Прямая спина. Она смотрела на меня - не с ненавистью. С чем-то более холодным. - Ты знаешь, что я сделаю с тобой? - спросила она, и голос прозвучал ровно, почти буднично. - Знаю, - ответил я. - Нет. Не знаешь. - Она сжала кулаки. - Ты откусила руки Джексону. Ты оставила его жить, но сломанным. Я запомнила это. Гонг ударил. Соня бросилась первой - без разведки, без колебаний. Она двигалась так, как двигаются те, кто привык заканчивать бой до того, как противник успеет моргнуть. Я едва успел выставить сай - её кулак врезался в сталь и отдача прошла через запястье до самого плеча. Второй удар, третий, четвёртый - прямые, боковые, апперкот. Она работала сериями, как боксёр-тяжеловес, но без спортивного изящества: каждый удар был нацелен не на очки, а на то, чтобы сломать. Я уходил перекатами, блокировал, уклонялся. Тело реагировало быстрее мысли - наследие таркатанской крови. А где-то на грани сознания всплывало другое знание, из прошлой жизни. Я помнил её паттерны. Прямой, прямой, апперкот - классическая связка Сони Блейд. Я видел эти анимации сотни раз на экране, разбирала их по кадрам, искала окна для контратаки. Вот сейчас - после апперкота она всегда делает паузу на треть секунды. Если ударить в этот момент... ...Вот она открылась после прямого - я бросился вперёд, когти нацелены в горло. Таркатанская кровь взревела, требуя убивать - быстро, жестоко, без раздумий. Но в голове прозвучал голос Шан Цунга: «Ты убьёшь её. Медленно». Медленно. Я ухватился за эту лазейку, как утопающий хватается за край плота, и заставил себя замедлиться. Медленно - значит, не сейчас. Медленно - значит, можно ещё немного побыть тем, кто не убивает без нужды. Когти прошли в миллиметре от её шеи - я намеренно промахнулся. Соня не знала, что я сдерживаюсь сознательно. Она просто видела, что я медлю. И использовала это. Она сместилась и ответила - коротким, жёстким ударом в корпус. Воздух выбило из лёгких. Удар, второй, третий - быстрее, чем я успевала блокировать. Она не давала мне опомниться, не оставляла времени на раздумья. Просто наказывала за каждую секунду промедления. Я свернулся в шар и покатился на неё, приём, который я выучил в боях с душами Шан Цунга. Она попыталась перепрыгнуть, но я всё же задела её ногу. Соня споткнулась, потеряла равновесие на долю секунды. Я вышел из переката и метнул сай - один, второй. Первый она отбила предплечьем, второй рассёк ей плечо. Кровь брызнула на каменные плиты. Таркатанская кровь взревела снова - добей, рви, убей сейчас. Когти вылезли сами, челюсть разжалась под маской. Я видел её открытое горло. Видел, куда нужно ударить. Тело уже рванулось вперёд. И я снова остановил его. Потому что если я убью её - по-настоящему, как убила Джакса, - это будет конец. Той Милины, что сидела в саду, больше не останется. Лю Кан...это будет катастрофа. Я перестану быть той, кто ищет свободу и стану оружием. Я заставила себя замедлиться. Медленно. Шан Цунг сказал «медленно» - и я использовала это слово как щит. И в этой заминке - полсекунды, не больше - Соня ударила. Она пошла в приём который я сразу же узнал, до того, как её пятка начала движение. В игре он назывался Wheel Kick и его можно было наказать апперкотом, если успеть в первые кадры анимации. Я знал это. Знал, куда бить и когда. Но вместо того чтобы встретить её, я попытался блокировать - потому что апперкот означал бы сближение, а сближение означало бы убийство. Её пятка обрушилась мне на плечо. Руку прострелило болью до локтя, сай выскользнул из пальцев и зазвенел на плитах. - Вот так! - она не дала мне опомниться. Я увидел, как она меняет стойку - ноги чуть шире, центр тяжести ниже. Сейчас она сократит дистанцию, захватит шею ногами и швырнёт через себя. В игре я наказывал этот приём мгновенной контратакой. Но сейчас я не мог двинуться - мышцы, только что напряжённые для атаки, не успели переключиться на защиту. Захват ногами за шею. Мир перевернулся. Спина врезалась в камень и боль прострелила позвоночник до самого затылка. Я попытался встать. Таркатанская кровь гнала вперёд, требовала подняться, рвать, кусать - сделать хоть что-то. Но я держал её на цепи. Не потому что приказ - потому что боялся. Боялся, что если отпущу себя, то потеряю последнее, что осталось от человека. И эта боязнь парализовала меня сильнее любой магии. Соня шагнула ко мне. Её кулак впечатался мне в челюсть. Я услышал хрусь. Рот наполнился кровью. Я рубанул когтями наотмашь - она ушла и мои когти рассёкли пустоту. Второй удар - в висок. Перед глазами поплыли красные круги. Я попытался подняться - и получил коленом в грудь. Дышать стало невозможно. Я рухнул на спину, хватая ртом воздух. Соня нависла надо мной, тяжело дыша. Из рассечённого плеча текла кровь, но она не обращала на неё внимания. Она ударила ещё раз - в корпус. Потом ещё. Я перестал считать удары. Тело превратилось в сплошной сгусток боли. Руки ещё двигались, ноги ещё пытались оттолкнуться от камня, но сознание уже плыло, цепляясь за обрывки мыслей: вставай, не сдавайся, она не должна... Последний удар опрокинул меня на спину. Я лежал на холодных плитах, глядя в небо и не мог пошевелиться. Не потому что кости были сломаны - нет. Потому что силы кончились. Я выдохся, сдерживая самого себя. Голос Шан Цунга прокатился над ареной: - FINISH HER! Тело не слушалось. Слишком много ударов. Слишком много сил ушло на внутреннюю войну. Я мог только лежать и смотреть, как Соня склоняется надо мной. Она не торопилась. Наклонилась, взяла моё правое запястье. Её пальцы были стальными. Она посмотрела мне в глаза - и в её взгляде не было ни торжества, ни ярости. Только холодная, выверенная решимость. - Джексон живёт без рук, - сказала она. - Каждый день. Теперь и ты будешь. И сломала. Один рывок. Влажный треск разрываемых связок. Боль была такая, что я забыл собственное имя. Я закричал - дико, по-звериному и крик эхом разнёсся над ареной. Она взяла второе запястье. Сломала. Ещё хруст. Ещё крик - уже не мой, чужой, вырванный из горла вместе с воздухом. Она вывернула мне локти. Раздробила плечи. Каждое движение было точным, выверенным, почти ритуальным. Я уже не кричал - только хрипел, выгнувшись дугой на камнях. Слёзы текли сами, вперемешку с кровью из рассечённой губы. Внутри всё оборвалось. Сердце пропустило удар. Таркатанская кровь взревела. Та самая, что я сдерживал весь бой, но тело было слишком сломано, чтобы отреагировать. Я не мог встать. Не мог блокировать. Не мог даже отползти. Я мог только лежать и смотреть, как Соня смотрит на меня сверху вниз с занесёным кулаком. Не хочу умирать. Не хочу. Пожалуйста. Я ждал, что её кулак обрушится на лицо или горло, и всё закончится. И в этот миг, когда боль чуть отступила, я сквозь мутную пелену различил фигуру у края трибуны. Лю Кан. Он стоял и смотрел - а потом отвернулся. Не вскочил, не бросился на арену. Просто отвёл взгляд. И я понял: он не обязан. Никто не обязан меня спасать. Я не его напарник, не его народ, не его ответственность. Он просто человек, а я - оружие. Таких не спасают. Я бы на его месте тоже отвернулся. Секунда растянулась в вечность. Я не думал в этот момент - я просто ждал смерти. Ждал, что её кулак обрушится на лицо или горло, и всё закончится. В ушах стучало: «Сейчас. Сейчас. Сейчас». И вдруг она разжала кулак. - Убить тебя было бы слишком легко, - сказала она. - Джексон живёт без рук. Каждый день. Теперь и ты будешь. Она повернулась и пошла прочь. Шаги стихли. Я не сразу понял, что произошло. Её слова дошли до меня с задержкой, сквозь пелену боли и шока. Она не убила меня. Я олежал на холодных камнях, глядя в небо, и всё моё сознание пульсировало одним-единственным, оглушительным: «Я жив. Я жив. Я жив». А потом пришла боль - уже другая, не острая, а глубокая, ноющая, заполнившая каждую клетку. И вместе с ней пришло понимание: я проиграл. Не потому что был слабее. Не потому что Соня была быстрее. А потому что испугался. Не её - себя. Если отпущу инстинкты на волю. И тогда, сквозь боль и унижение, начал подниматься ярость - уже не таркатанская, а холодная, человеческая, моя собственная. Ярость на себя. На свой страх. Меня унесли в Яму. В Яме пахло сыростью и старой кровью - моей кровью, которая пропитала бинты и всё ещё сочилась сквозь шины. Я лежал на шкурах и слушал, как капает вода где-то в глубине пещеры. Кап. Кап. Кап. Это был единственный звук, не считая моего дыхания - неровного, с присвистом, потому что рёбра болели при каждом вдохе. Я пытался пошевелить пальцами. Правая рука не отозвалась. Левая - глухо, далёкой вспышкой боли где-то в плече. Я закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояло лицо Сони - спокойное, почти будничное, когда она выкручивала мне суставы. Не ненависть. Не ярость. Просто работа. Так ломают вещь, которая мешает. Я лежал и думал об этом. Думал о том, что она была права. Я оставил Джакса без рук. Теперь я сам без рук. В этом была какая-то страшная, извращённая справедливость. Я не мог пошевелиться. Не мог вытереть лицо. Не мог даже почесать нос. Просто лежал и слушал, как капает вода, и ждал - сам не знал чего. А потом с арены донёсся гонг. Я лежал в темноте и слушал. Гонг означал начало боя. Чьего - я не знал. Может быть, Кейджа. Может быть, кого-то ещё. Рёв толпы прокатился сквозь каменные стены - низкий, утробный, как дыхание огромного зверя. Потом крик. Не разобрать, чей - человеческий или нет, победный или предсмертный. Просто крик, растворённый в камне. Я закрыл глаза и представил арену. Четырёхрукий гигант против голливудского позёра. Использовал ли Джонни мой совет? Ударил ли по колену, пробил ли нижнюю защиту? Или Горо уже сломал его, как Арт Лина? Я не знал. И не узнаю, пока могу только лежать и слушать эхо. Перед внутренним взором снова встала Соня - её спокойное лицо, когда она ломала мне руки. Она не мстила в ярости. Она казнила. Холодно. Расчётливо. И она была права - я оставил Джакса сломанным. Теперь я сам сломан. Я уловил знакомый запах серы и старых трав. Шан Цунг стоял в проёме. Он не вошёл - просто возник из темноты и его жёлтые глаза горели холодным, оценивающим светом. Несколько секунд он просто смотрел на меня - на сломанные руки в шинах, на кровавые бинты, на сай, что валялся рядом, бесполезный. А потом усмехнулся - нехорошо, растягивая губы. - Ты знаешь, что было бы с тобой, если бы не я? Я не ответил. Даже не пошевелился. Пальцы правой руки дёрнулись, пытаясь сжаться в кулак, но боль прострелила до плеча. - Ты лежала бы здесь и гнила заживо. Переломанные кости срослись бы неправильно, руки остались бы плетьми. Ты никогда не смогла бы держать сай, никогда не смогла бы сжать когти. Ты была бы не принцессой, не оружием - куском мяса, который даже таркатаны побрезговали бы доесть. Он шагнул ближе. Опустился на корточки у моего лица. Его длинные пальцы коснулись шины на правой руке - легонько, почти ласково. Но я почувствовал, как от этого прикосновения по кости пробежала дрожь. - Но ты не сгниёшь. Ты восстановишься. Через две недели, может, три - ты снова встанешь. Твои кости срастутся, связки стянутся. И знаешь, почему? Потому что я создал тебя такой. Я вложил в тебя таркатанскую регенерацию. Я сделал твоё тело способным выживать после того, что убило бы любого смертного. Это моё величие, Милина. Не твоё. Ты - всего лишь результат моего гения. Он наклонился ближе. Его дыхание пахло сладковатым - как гниющие лепестки. - А ты что сделала с этим даром? Ты вышла на арену и позволила землянке сломать тебя. Ты лежала на камнях и скулила, пока она выкручивала тебе суставы. Где была таркатанская ярость? Где были клыки и когти? Ты даже не попыталась укусить её. Он выпрямился. Отряхнул пальцы. - Кстати, - добавил он, бросив взгляд в сторону арены, - твой землянин выжил. Кейдж. Использовал какой-то трюк с коленом Горо и скинул его со скалы. Умно. Почти как если бы кто-то рассказал ему о слабых местах шоканов. - Его глаза сузились. - Интересно, кто бы это мог быть? Я молчал. Внутри что-то дёрнулось - не радость, нет. Скорее холодное удовлетворение. Жив. Земляне ещё в игре. Я сделал вклад - и он сработал. Но Шан Цунг заметил. Конечно, он заметил. - Ладно, - колдун отмахнулся, словно это было неважно. - Я знаю, куда ты ходишь по ночам. Амулет показывает мне каждый твой шаг. Ты сидишь в саду, разговариваешь с землянами, думаешь, что плетёшь интриги. Ты вообразила себя игроком. Решила, что можешь обойти правила. Он усмехнулся. - Но посмотри на себя. Ты лежишь здесь, переломанная и ни один твой «союзник» не пришёл. Никто не стоит у твоей двери. Даже сестра не удосужилась заглянуть. Знаешь, почему? Потому что ты - никто. Ты думала, что играешь в политику, а на самом деле ты просто вещь. Вещь, которая возомнила себя кем-то. Он замолчал на мгновение, и его улыбка стала шире. - И если ты ещё раз меня разочаруешь, я не стану тебя убивать. Я просто остановлю твоё исцеление. Так же легко, как запустил при создании. Ты останешься такой навсегда. Сломанной. Бесполезной. Живым напоминанием о том, что бывает с инструментами, которые возомнили себя хозяевами. Он развернулся к выходу. Остановился у проёма. - Я не стану тебя утилизировать. Пока. Император всё ещё считает тебя забавной игрушкой, а я не хочу его разочаровывать. У тебя есть время восстановиться. Используй его. Когда ты встанешь ты станешь идеальным оружием. Или я лично спущу тебя в колодец с шипами и никакая таркатанская кровь тебя не спасёт. И он ушёл. В воздухе ещё висел запах гниющих лепестков - сладковатый, тошнотворный, - но самого колдуна уже не было. Тишина вернулась не сразу. Сначала в ушах ещё звенели его слова: «остановлю исцеление», «колодец с шипами», «ты - никто». Я повторял их про себя, пробуя на вкус, как осколки стекла. Потом и они стихли. Осталась только пустота. И боль. Боль была уже не острая - тупая, ноющая, как морской прибой, который никогда не отступает до конца. Я смотрел в тёмный проём, где только что стоял Шан Цунг и думал о том, что он прав. Не в том, что я - вещь. А в том, что я пытался быть кем-то другим. И это не сработало. Я прикрыл глаза. Веки были тяжёлыми, как каменные плиты. Я не заметил, как задремал - провалился в серую муть, где не было ни снов, ни отдыха, только глухая пульсация в сломанных руках. Я остался один. Внутри было пусто - и одновременно что-то закипало. Не надежда. Не сожаление. Чистая, незамутнённая ярость. Я ждал. Сам не знал, чего именно. Может быть, шагов. Может быть, знакомого запаха сухих трав и чистой ткани. Может быть, голоса, который сказал бы: «Ты как?» - и это было бы глупо, нелепо, но это означало бы, что я не один. Проём оставался пустым. А потом амулет на груди нагрелся. Я дёрнулся - скорее от неожиданности, чем от боли. Кристалл, что всегда был просто тёплым, теперь обжигал кожу. Но дело было не в жаре. Что-то другое вошло в Яму вместе с этим жаром. Тяжёлое. Давящее. Оно не имело запаха, не имело звука - но заполнило всё пространство до последней трещины в камне. Я узнал это присутствие. Я чувствовал его раньше - в тронном зале, когда стоял на коленях у подножия костяного трона. Шао Кан. Он не говорил. Не передавал слов. Ему не нужны были слова. То, что достигло меня через амулет, было проще и страшнее любой угрозы. Оценка. Меня взвешивали - и признали лёгкой. Не бракованной. Не опасной. Просто недостаточно ценной, чтобы тратить время. Я почувствовал это - не мысль, а образ. Он сидит на костяном троне где-то далеко, в глубине Внешнего Мира, сжимает подлокотник из черепа и смотрит. Не на меня - сквозь. Как будто я уже не стою его внимания. Как будто моя жизнь и моя смерть - вопрос не его уровня. Амулет остыл так же внезапно, как нагрелся. Император отвернулся. Я остался лежать в темноте и теперь тишина была другой. Не просто пустой - мёртвой. Даже Шао Кан, мой так называемый отец, тот, чья кровь течёт в моих жилах, не счёл нужным ничего сказать. Просто посмотрел - и отвёл взгляд. Как от пустого места. «Никто не придёт». Я повторил это про себя - не с горечью, а с холодной, отрезвляющей ясностью. Лю Кан не пришёл. Он отвернулся ещё на арене. Таркатаны молчали. Шан Цунг отчитал меня как бракованную вещь. А император… император просто посмотрел и отвернулся. «Ты хотел быть человеком. Ты искал союзников. Ты верил, что кивок с трибуны что-то значит. Идиот». Когда я снова поднял взгляд то почуствовал её запах, в проёме стояла она. Китана вошла. Не остановилась на пороге, не замерла в проёме. Вошла - быстро, резко, чеканя шаг. Синий шёлк взметнулся, веера на поясе звякнули. Запах жасмина ударил в ноздри - густой, удушающий. Она смотрела на меня. На сломанные руки в шинах. На кровавые бинты. На сай, что валялся рядом. И улыбнулась. Нехорошо. Так, как улыбаются, глядя на раздавленного врага. - Ну наконец-то. Я молчал. Она подошла ближе, и свет лампы упал на её лицо. Глаза горели. Холодом - огнём. Тем самым, что копился с того дня в пещере. - Ты хоть понимаешь, каково это было - ждать? - Её голос дрожал, но не от слабости. - Каждую тренировку. Каждый грёбаный день. Я смотрела, как ты двигаешься, как ты дышишь, как ты смеешь носить мои черты. И я ничего не могла сделать. Отец запретил. Шан Цунг следил. Я и должна была терпеть. Она присела на корточки. Теперь её лицо было вровень с моим. Я чувствовал её дыхание. - А сегодня землянка выкрутила тебе руки. Сломала. И я стояла на трибуне и молилась, чтобы она тебя добила. Она замолчала. Потом заговорила снова - тихо, но каждое слово как лезвие. - Убицу моего отца. Я помнию как ты вонзила сай ему в грудь. Он смотрел на тебя и не проклинал. А потом ты взяла его за волосы и отрубила ему голову. На моих глазах. Ты держала её, как трофей. Как будто это была просто вещь. Как будто он был никем. Голос сорвался - на мгновение. Но она справилась. - Я стояла там. Я смотрела. Я не могла даже закричать. Потому что если бы я пошевелилась, Джейд умерла бы. Ты это понимаешь? Ты убила его, а я должна была стоять и молчать. И ты ещё смела потом смотреть мне в глаза. Тренироваться со мной. Называть сестрой. Она схватила меня за подбородок. Её пальцы были ледяными. - Ты - не сестра. Ты - кусок грязи, который собрали в колбе. Ты - мерзость, которую терпели, пока она была полезна. А теперь ты сломаная. Бесполезная. И знаешь, что самое смешное? Я даже не успею тебя убить. Шан Цунг выбросит тебя раньше. Она отпустила. Поднялась. Отряхнула пальцы - брезгливо, словно коснулась падали. - Но я надеюсь, что не выбросит. Я надеюсь, что ты восстановишься. Что ты снова встанешь на ноги. Потому что я хочу убить тебя сама. Не на арене. Не по приказу. Сама. Медленно. Так же как ты убила его. Она развернулась. У проёма обернулась через плечо. - Лежи пока. Зализывай свои сломанные кости. Это ничего не изменит. Ты уже труп. Просто ещё дышишь. Запах жасмина растаял. Когда она ушла, я вдруг почувствовал, что замёрз. Не снаружи - в Яме всегда было холодно. Изнутри. Её слова осели где-то под рёбрами ледяной крошкой. «Ты уже труп. Просто ещё дышишь». Я лежал и смотрел в потолок, и перед глазами стояло её лицо - не искажённое яростью, а спокойное, почти умиротворённое. Она ждала этого момента. Копила. И теперь выплеснула. Я не мог её винить. Если бы кто-то убил мою семью на моих глазах - разве я не хотел бы того же? Я сглотнул. Во рту было сухо и горько. Я попытался повернуть голову - мышцы шеи отозвались болью, но послушались. Я посмотрел на свои сломанные руки в шинах. На сай, что лежал рядом. Бесполезный. Как и я. «Нет», - сказал я себе. Не вслух. Просто внутри. И повторил ещё раз: «Нет». Это было обещание. Я лежал и смотрел в потолок. Внутри было пусто. Они оба правы. Шан Цунг - прав. Китана - права. Я пытался играть в их игры. Я думал, что смогу перехитрить. Я искал союзников, плёл интриги, собирал информацию. Я верил, что кивок с трибуны что-то значит. Что ночные разговоры в саду - это начало чего-то настоящего. Внутри не осталось ничего. В этом мире нет места хитрости. Нет места дипломатии. Нет места союзам, построенным на словах. Здесь есть только сила. Грубая, кровавая, беспощадная. Или ты сильнее - или ты труп. Всё остальное - самообман. Я хотел быть человеком - из меня сделали калеку. Хватит. Я смотрел на свои сломанные руки. Таркатанская кровь уже работала - регенерация сращивала кости, стягивала порванные связки. Медленно. Уродливо. Но неотвратимо. Это тело было создано, чтобы выживать. Его ломали - оно восстанавливалось. Его калечили - оно становилось злее. И я понял. Вот что я должен использовать. Не слова. Не планы. Не ночные разговоры в саду. А вот это. Когти. Зубы. Таркатанскую ярость. Всё, что во мне от монстра. Всё, от чего я пытался отказаться. «Тот я, что верил в союзы, умер на арене. Остался только этот - со сломанными руками и таркатанской кровью, которая уже сращивает кости». Я закрыл глаза. А когда открыл - уже знал, что надежды внутри больше нет. Только холодный, выверенный расчёт. «Они считают меня вещью? Хорошо. Пусть считают. Я буду самой опасной вещью в их арсенале. Такой опасной, что Шан Цунг начнёт нервничать. Такой полезной, что Шао Кан не захочет меня терять. Я перестану притворяться человеком. Я перестану пытаться быть кем-то, кем я не являюсь. Я убью в себе всё, что делало меня слабым. А потом, когда они меньше всего будут ждать, я покажу им, что даже оружие может выбирать цель. Соня сломала мне руки. Шан Цунг назвал бракованной и обещал оставить калекой навсегда. Китана пообещала мне смерть. Я запомню каждое слово. И когда я встану, я верну эти долги. Не словами. Не интригами. Когтями и клыками. Так, как это делается в этом проклятом мире». В проёме мелькнула тень. Запах мускуса и старой крови. Старый таркатан - тот самый, что первым встал на колено у тела Бараки. Он остановился у входа. Смотрел на меня - на шины, на кровавые бинты. - Принцесса. - Говори. - прорычал я. Он помолчал. - Воины видели бой. Ты проиграла землянке. Той самой, что убила Бараку. Ты обещала отомстить. - И не отомстила. Пока. Он клацнул челюстью - не угрожающе, скорее задумчиво. - Пока, - повторил он. - Хорошее слово. - И что ты скажешь? Я думал, он продолжит. Думал, он скажет, что клан разочарован. Что я не оправдал доверия. Что Барака зря в меня верил. Но он сказал другое. Он долго молчал. Жёлтые глаза смотрели на мои сломанные руки. - Я ничего не скажу. Ты - дочь Шао Кана. Пока император не сказал иначе, мы подчиняемся тебе. Такова наша кровь. - Он помолчал. - Но когда ты снова выйдешь на арену, воины будут смотреть. И если ты снова проиграешь… - Он не договорил. Клацнул челюстью. - Я не знаю, что тогда. Кровь есть кровь. Но даже кровь может закипеть. Он развернулся и вышел. Я остался один. Из темноты за стеной доносились голоса. Таркатаны не умели шептать - их гортанные звуки разносились по коридорам, и я слышал обрывки фраз. «Вожак мёртв». «Принцесса сломана». «Кто поведёт клан, если она не встанет?» Вопросы повисали в воздухе без ответа. Никто не рычал, никто не угрожал - только усталые голоса воинов, которые потеряли лидера и не знали, будет ли новый. «Она обещала отомстить за Бараку. Но землянка сломала ей руки. Как она отомстит, если не может держать клинок?» Голоса стихли так же внезапно, как начались - кто-то рыкнул, и тишина вернулась. Я закрыл глаза. Боль в руках стала глуше - может, магия крови наконец начала работать как надо. А может, я просто перестал её замечать. Хватит. Тишина. Темнота. Боль. И где-то глубоко внутри - таркатанская кровь, уже начинала сращивать кости. Уродливо. Неправильно. Но неотвратимо. На четвёртую ночь после боя с Соней я понял, что умираю. Не от ран - кости срастались, связки стягивались, жрецы делали свою работу. Что-то другое пожирало меня изнутри. Голод. Не тот, что можно утолить сырым мясом, которое приносили таркатаны. Я ел - и через час снова чувствовал пустоту, которая разрасталась, как язва, высасывая силы. Ответ пришёл от старого таркатана. Он появился в проёме Ямы без предупреждения. Встал у входа, клацнул челюстью - не агрессивно, скорее задумчиво. Смотрел на меня долго. Потом перевёл взгляд на остатки мяса, что лежали у моего ложа. - Ты не ешь, - сказал он. - Ем. - Я указал на плошку. - Мясо. - Не то мясо. - Его жёлтые глаза сузились. - Таркатанская кровь требует своего. Заживление берёт силу не из воздуха. Она берёт её из крови сородичей. Таков закон клана. Вожак ест павших, чтобы жить. Я замер. Перед глазами встали картины: пиршества в казармах таркатанов, хруст костей, довольное урчание. Я думал, они просто едят мясо врагов. Теперь куски пазла сложились. - Почему мне не сказали раньше? - спросил я. - Думали, знаешь. Ты - дочь Шао Кана. Твоя кровь - наша кровь. Мы думали, это врождённое. Шан Цунг знал. Конечно, знал. И промолчал. Ещё один поводок. Ещё одна ловушка. Старый таркатан ушёл, оставив меня одну. Тишина сгустилась. А потом я услышал шаги - тяжёлые, мерные, с клацаньем челюстей. Четверо таркатанов внесли носилки. Они ступали молча, опустив головы, и не смотрели на меня. Только на тело - завёрнутое в погребальные шкуры, с клинками, что так и не втянулись после смерти. Они поставили носилки у дальней стены. Замерли на мгновение, склонив головы. И вышли - так же молча, как вошли. Я лежал и смотрел в потолок. Потом перевел взгляд на тело Бараки. Оно лежало в дальнем углу пещеры, укрытое погребальными шкурами. Таркатаны хранили его для ритуала - какого, я не спрашивал. Теперь я знал. Они ждали. Ждали, когда их новый вожак сделает то, что должен. «Я - оружие. Оружие не выбирает цену. Оружие платит её». Я встал. Ноги дрожали - от слабости, от голода, от понимания того, что я собираюсь сделать. Но я встал. Подошёл к телу. Откинула шкуры. Тело Бараки лежало неподвижно. Грудь, покрытая старыми шрамами, была обнажена. Головы не было видно. То, что осталось после слэма Сони, скрывала грубая ткань, пропитанная засохшей кровью. Я заставил себя не смотреть туда. Вместо этого смотрел на его шрамы, на клинки, что так и не втянулись после смерти. Я помнил его живым: как он бросил мне кость, проверяя. Как сказал: «Ты - таркатанская кровь». «Я не зря тебе поверил». Я не знал, чей это голос - его или мой собственный. Но он звучал в голове отчётливо, как удар гонга. Когти вошли в плоть. Первый кусок я проглотил, почти не почувствовав вкуса - только отвращение, подкатившее к горлу. Второй - уже легче. Третий - и по телу разлилось тепло. Не просто насыщение - что-то иное. Сила. Память. Гнев. Видения накрыли меня, как волна. Я увидел Пустоши. Молодого Бараку, ещё без шрамов, с клинками, только что затвердевшими после инициации. Отец кладёт ему руку на плечо - жест одобрения. Гордость, которой у меня никогда не было. Я увидел тронный зал. Шао Кан возвышается над поверженным кланом. Барака стоит на коленях - не из страха, а чтобы спасти тех, кто выжил. Вкус пепла во рту. Вкус поражения, которое он носил всю жизнь. Я увидел арену. Девять Турниров. Лица воинов, которых он убил. Лица друзей, которых потерял. Каждый раз, возвращаясь в казармы, он считал пустые места. С каждым годом их становилось больше. Я увидел себя - его глазами. Ту странную копию Китаны, что стояла в Яме, сжимая сай, и смотрела с вызовом. Он видел не монстра. Он видел ту, кто может изменить всё. Не потому что сильнее. Потому что ещё не сломлена. И последнее: арена, Соня. Вспышка боли - и темнота. И мысль, яркая, как молния: «Она отомстит». Видения схлынули. Я стоял на коленях перед телом Бараки. Рот был полон крови. Когти глубоко в плоти. Маска валялась на полу. Я тяжело дышал, и в груди клокотало что-то новое - не моя ярость, не моя боль. Его. И всех, кто был до него. Я замер. Когти всё ещё были погружены в мясо, рот всё ещё был полон крови, сознание возвращалось - рывками, как выныриваешь из глубины. Я поднял голову. И в этот момент в проёме Ямы возникла тень. И увидел его. Лю Кан стоял в проёме. Лицо белое как мел. Глаза расширены. Он смотрел на меня - и в его взгляде я прочитал всё сразу. Ужас. Отвращение. Неверие. Боль. Он видел не ту Милину, что сидела с ним в саду, не ту, что говорила о свободе. Он видел чудовище с окровавленной пастью, склонившееся над трупом союзника. Первым порывом было - закрыть лицо. Схватить маску, натянуть, спрятаться. Но я подавил этот порыв. Поздно. Он уже увидел. Вторым порывом было - зарычать. Оскалиться, броситься, прогнать его из своей пещеры, чтобы он унёс с собой этот образ и больше не тревожил меня своей, своей проклятой человечностью, которая теперь стала навсегда недоступной. Я не сделал ни того, ни другого. Медленно, очень медленно я выпрямился. Вытер рот тыльной стороной ладони - размазывая кровь. Поднял маску с пола, но не надел - просто сжал в кулаке. И встретил его взгляд. - Я не стану извиняться, - сказала я. Голос был хриплым, низким, с рычащими обертонами, которых я сам не узнавал. - Это цена. Без этого я не восстановлюсь. Лю Кан не ответил. Он смотрел на моё лицо - на острые зубы, на раздвоенный язык, на жёлтые глаза с вертикальными зрачками. Он видел это раньше, на арене. Но там был бой, была магия, было оправдание. Здесь оправданий не было. Только я и мёртвый Барака. - Ты ешь его, - произнёс он наконец, и голос дрогнул. - Ты ешь Бараку. - Да. - Я думал… - он осёкся. Потом заставил себя договорить: - Я думал, что магия заставляла тебя. С Джаксом. С Джерродом. Но это… ты делаешь это сама. - Да. Он смотрел на меня. Я смотрел на него. Между нами лежало тело Бараки, и запах крови пропитывал воздух. - Почему? - спросил он наконец. - Я же сказала. Цена. Исцеление требует плоти сородичей. Шан Цунг не предупредил. Я узнала только сегодня. Либо это, либо остаться калекой и умереть. Я выбрала. Он молчал. Я видел, как в нём борются чувства - ужас перед тем, что он видит, и что-то ещё, что-то, что не давало ему просто развернуться и уйти. Может быть, память о саде. Может быть, вина за то, что отвернулся на арене. Может быть, остатки того тепла, что возникло между нами за эти встречи. - Я не могу на это смотреть, - сказал он наконец. Голос был глухим, усталым. - Я видел много смертей. Я убивал сам. Но это… - Это другое, - закончил я за него. - Знаю. Я сделал шаг в сторону. - Твоя цель - Шан Цунг. Моя - выжить и убить его. На этом всё. Остальное неважно. Он посмотрел на меня ещё раз - долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде было всё: прощание с иллюзией, горечь утраты, запоздалое понимание. Надежда, что-та Милина, что сидела с ним в саду, та, что говорила о свободе, та, что улыбалась под маской, - она всё ещё была где-то там, внутри. Но теперь между нами встало тело Бараки, и этого было не преодолеть. Он хотел что-то сказать. И не нашёл слов. Повернулся. Вышел. Шаги стихли в темноте коридора. Я не пошёл за ним. Не окликнул. Просто стоял и слушал, как его шаги становятся всё тише и тише, пока не растворились в гуле далёкого гонга. Всё. Он ушёл. Последний человек, который верил в меня - или в ту версию меня, которую я сам придумал. Я опустил взгляд на свои руки. Кровь Бараки уже засыхала под когтями, стягивая кожу тёмной коркой. Я посмотрел на его тело - на развороченную грудь, на клинки, что так и не втянулись после смерти. Он верил в меня. Не в ту Милину, что сидела в саду и говорила о свободе. Он верил в таркатанскую кровь. В мои когти и зубы. В ту, кто отомстит за клан. И я только что подтвердил его веру. Ценой, которую он сам бы одобрил. Вдохнул. Выдохнул. Внутри что-то перегорело. Не надежда - её не было уже давно. Что-то другое. Слабость. Я остался один. Опустился на колени перед телом Бараки. Продолжил. Теперь каждый кусок был не просто пищей. Он был клятвой. Барака верил в меня. И я оправдаю эту веру. Чего бы это ни стоило. Я попытался вспомнить, когда в последний раз кто-то был рядом просто так. Не по приказу, не из страха, не потому что я - дочь императора или вожак клана. Просто потому что я - это я. Барака? Он уважал мою силу. Он верил в меня. Но даже он смотрел на меня и видел таркатанскую кровь, продолжение клана, оружие возмездия. Не человека. Он ни разу не спросил, как я себя чувствую. Не потому что не хотел - потому что в их мире такие вопросы не задают. Лю Кан? Он видел во мне человека - дольше, чем кто-либо. Сидел со мной в саду, говорил о свободе, обещал быть рядом. Но он видел не меня. Он видел ту Милину, которую я сам придумал для него: женщину, ищущую спасения, жертву обстоятельств, почти-союзницу. Он не знал, что внутри этого тела - парень с Земли, который раньше нажимал кнопки на геймпаде и смеялся над шутками друзей. Он не знал, что каждое моё слово - легенда, каждое движение - иллюзия. Он полюбил мираж. А когда увидел настоящую - на арене, с кровью Джакса на когтях - отвернулся. Китана? Она ненавидит меня. Имеет право. Но даже эта ненависть - не ко мне. Китана ненавидит ту, кто убила Джеррода. А та, кто убила Джеррода, - не я. Это было тело, подчинённое магии. Но Китана не разделяет. Для неё я и есть убийца. И она никогда не увидит разницы. Шан Цунг? Он видит во мне вещь. Инструмент. Собственность. Шао Кан? Он вообще не видит. Я закрыл глаза. Перед внутренним взором встала не арена, не экран, не геймпад. Обычная кухня. Старая люстра с одним перегоревшим плафоном. Запах куриного супа - мама всегда варила его по субботам. Она сидит напротив, подперев щёку рукой, и смотрит, как я ем. Ни о чём не спрашивает. Не хвалит за победы, не ругает за поражения. Просто смотрит - с тем спокойным, ровным теплом, которое не нужно заслуживать. Я тогда не думал об этом. Просто ел суп и торопился обратно к компьютеру. А теперь сижу в Яме, в темноте, с кровью Бараки под когтями, и понимаю: это был последний раз, когда меня любили просто так. Не за силу. Не за пользу. Не за легенду. Просто потому что я был. Я открыла глаза. Перевела взгляд на тело Бараки. «Он хотя бы не притворялся. Он видел оружие - и говорил с оружием. Он видел таркатанскую кровь - и принимал её. Он никогда не обещал мне тепла. И я никогда его не ждал». «Я один. Я всегда был один. И это не изменится. Но я жив. И пока я жив, я буду делать то, что должен. Без надежд. Без ожиданий. Без лжи». Рот всё ещё был полон крови - его крови. Цена была уплачена. Таркатанская кровь работала - кости срастались, мышцы наливались силой. И теперь, когда адреналин схлынул, меня накрыло. «Что я делаю?» Я посмотрел на свои руки. Когти были в крови. Под ними - кусочки плоти. Я посмотрел на тело Бараки. На развороченную грудную клетку. На обглоданные рёбра. И на то, что осталось от его головы, - скрытое окровавленной тканью. К горлу подкатила тошнота - не физическая, а та, что рождается где-то в груди, где раньше жила совесть. «Он был моим союзником. Он поверил в меня. А я…» Я не договорил мысль. Потому что ответ был очевиден: я его съел. «Я - чудовище». Не «меня создали чудовищем». Не «меня заставили». А «я - чудовище». Потому что я сделала выбор. Никто не приказывал. Никакая магия не тянула за нити. Я сам встал. Сам подошёл. Сам вонзил когти. «Я мог отказаться. Мог остаться калекой. Мог умереть. И я выбрал - это». Я вспомнила Лю Кана. Его лицо в проёме - белое, искажённое ужасом. Его голос: «Я думал, магия заставляла тебя. Но это ты делаешь это сама». Он был прав. И я ответила «да». Потому что врать больше не хотел. Потому что ложь - это тоже слабость. А слабость я в себе убил. Или мне так казалось. «Если бы он не пришёл, - подумал я, - я бы продолжил. И никто бы не узнал. Таркатаны приняли бы это. Я стал бы сильнее. Я отомстил бы за Бараку. Я убил бы Шан Цунга.». Но он пришёл. И увидел. И теперь уже ничего не исправить. Я опустил взгляд. Сай. Чистый клинок. Единственная вещь, которая никогда мне не лгала. Я провёл пальцем по лезвию - не для того, чтобы порезаться, а чтобы почувствовать холод металла. Реальность. Напоминание о том, что я существую. «Я сделал выбор. Я сказал ему: „Я не стану извиняться“. Я сказал: „Либо это, либо остаться калекой. Я выбрал“. И это правда. Но это не значит, что мне не больно. Это не значит, что я не чувствую отвращения к себе. Что я не хочу - хоть на секунду - стать кем-то другим. Кем-то, кому не нужно есть друзей, чтобы выжить. Кем-то, кто может просто быть». Я сжал сай сильнее. Когти скрежетнули по металлу. «Но я не могу. Я - это я. Я сделал выбор. И я буду жить с ним. Как Барака жил со своими шрамами. Как Китана живёт со своей ненавистью. Как Лю Кан живёт со своей виной». Я поднялся. Посмотрел на тело Бараки. На остатки его плоти. «Ты верил в меня. Ты думал: „Она отомстит“. Я отомщу. За тебя. За всех, кого скормили Турниру. За клан, у которого украли свободу. Я стану той, кем ты меня видел. Даже если для этого придётся перестать быть собой». Я опустилась на колени. Продолжила есть. Теперь каждый кусок был легче. Не потому что исчезло отвращение - оно осталось, просто ушло глубже, под слой льда. А потому что я поняла: это и есть мой путь. Не героя. Не жертвы. А хищника, который платит свою цену и идёт до конца. «Когда-нибудь я посмотрю на себя в зеркало и не узнаю. Когда-нибудь я забуду, как пахнет пицца и как звучит смех друзей. Когда-нибудь я перестану помнить, кем была. Но пока я помню - я буду использовать эту память. Как топливо. Как напоминание о том, за что я сражаюсь». Я проглотила последний кусок. Вытерла рот. Надела маску. И встала. Тело было сильным. Мышцы - послушными. Сай лежал в руке как продолжение когтей. Я была готова. Я села на шкуры, всё ещё сжимая сай. Я осталась одна. Кровь на когтях засохла. Тело Бараки лежало у алтарного камня. Я сидела на шкурах, скрестив ноги и держала в руках сай - чистый клинок, единственное, что никогда мне не лгало. И вдруг - без предупреждения - я заплакала. Не от боли. Не от ярости. Не от горя. Просто слёзы потекли сами, и я не могла их остановить. Я не плакала, когда мне ломали руки. Не плакала, когда Шан Цунг угрожал оставить меня калекой. Не плакала, когда Лю Кан ушёл. А сейчас - плакала. Я не понимала, почему. А потом поняла. «Я устала сравнивать». Эта мысль пришла не как откровение - как выдох. Как будто я держала что-то внутри с первой секунды пробуждения и только сейчас разжала пальцы. «Каждую секунду. Каждый грёбаный день. Я мерил себя им. Парнем, который был раньше. Как он двигался - и как я двигаюсь. Что он чувствовал - и что я чувствую. Кем он был - и кем я стала. Он не убивал - я убиваю. Он не ел сырое мясо - я ем. Он не хотел рвать глотки - я хочу. Я сравнивал. Всё время сравнивал. И всегда проигрывал. Потому что он был человеком. А я…» Я замолчала. Вытерла лицо ладонью - размазывая слёзы. «А я - не знаю, кто я. Но я знаю одно: я не он. Я никогда им уже не буду. И я больше не хочу им быть». Это не было предательством прошлого. Это было освобождением от него. «Я помню всё. Турнир, друзей, смех, геймпад. Это моё. Никто не отнимет. Но это - память. А я - живая. И я хочу жить. Не как та Милина, которую создал Шан Цунг. А как я. Как та, кто прошла через всё это и осталась на ногах». Я посмотрела на свои руки. Когти, фиолетовые вены таркатанской магии. «Это мои руки. И я знаю, что ими делать». И впервые за всё время - с той секунды, как открыла глаза на столе Шан Цунга, - я не чувствовала себя чужой в собственном теле. Не потому что стала «настоящей женщиной» или «настоящим таркатаном». А потому что перестала спрашивать, кем я должна быть. Я просто была. Мой взгляд упал на камень. Он всё ещё лежал на краю шкуры - там, где я оставила его утром, перед тем как уйти на арену. Целую вечность назад. Я протянула руку и взяла его. Гладкий. Холодный. Всё тот же. Только теперь он ничего не весил. Не было больше нужды таскать его с собой - как якорь, как напоминание, как доказательство. Я больше не пыталась быть той, кем была раньше. Я просто Милина. Я размахнулась и швырнула его в темноту. Он ударился о стену где-то в глубине. Звук получился глухим, незначительным - как падает в пропасть то, что никогда не имело веса. Но на этот раз я не стала говорить «хватит». Хватит было сказано раньше. Теперь была просто тишина. И я в ней - целая, настоящая, живая.