Часть 11

Подземелья Колизея встретили меня запахом сырости, ржавого железа и застарелой боли. Масляные лампы на стенах чадили, отбрасывая на каменные своды дрожащие тени, и в этом мечущемся свете собственные пальцы казались чужими — длинными, бледными, с идеальными когтями, которые всё ещё помнили, как впивались в плоть Бараки. Я сжала их в кулак, и в запястьях отозвалась тупая, глубокая боль — не острая, а ноющая, как старый шрам перед дождём. Напоминание о том, как Соня выкручивала мне суставы. Магия срастила кости, но память осталась. Где-то в глубине капала вода — мерно, неотвратимо, как отсчитывая секунды чьей-то жизни. Я спускалась по стёртым ступеням, и звук моих шагов разносился по коридору, опережая меня. Стражники-таркатаны прижимались к стенам, опуская головы. От них пахло мускусом, старой кровью и сырым мясом — привычный, почти домашний запах, который теперь смешивался с холодным потом страха. Они знали, кто идёт. Весть о том, что император отменил казнь и что его единственная дочь теперь говорит с его голосом, уже разнеслась по дворцу. Каждый встречный смотрел на меня иначе — не как на эксперимент Шан Цунга, не как на бледную копию Китаны, а как на ту, кто переиграла и устранила соперницу. Я чувствовала их взгляды кожей — смесь страха, уважения и того особого, хищного любопытства, с которым таркатаны всегда смотрели на силу. Клан знал, что я сделала. Знал, что их вожак вернулась с Турнира не с позором, а с планом. Они не задавали вопросов. Они просто ждали. Джейд. Я не видела её с того дня в коридоре, когда она прошептала мне в лицо: «Не забывай, кто я — телохранительница принцессы». Тогда она смотрела на меня снисходительно, с ледяной, вежливой улыбкой, за которой пряталась угроза. «И когда придёт время, я лично прослежу, чтобы тебя утилизировали». Теперь она сидела в камере. Моя пленница. Мой козырь. Я остановилась у двери. Стражник отодвинул засов, и тяжёлая дверь отворилась с низким, скрежещущим стоном. Изнутри пахнуло сыростью, плесенью и чем-то ещё — слабым, почти заглушённым ароматом жасмина. Запах Китаны. Джейд, видно, хранила какую-то её вещь — может, платок, может, ленту с волос, — и этот запах до сих пор держался в воздухе, как призрак. У меня перехватило горло — не от жалости, а от острого, почти физического воспоминания: веер у горла, холодные глаза, «ты — мерзость». Я проглотила ком и вошла. Камера была маленькой, с низким потолком и узкой бойницей под самым сводом. Багровый свет Внешнего Мира сочился сквозь неё, окрашивая стены в цвет запёкшейся крови. В углу, на охапке гнилой соломы, сидела Джейд. Она была измождена. Зелёный наряд, когда-то облегавший её стройную фигуру, теперь висел лохмотьями. Волосы — длинные, чёрные, всегда собранные в тугой хвост — спутались и падали на лицо. Запястья охватывали кандалы, прикованные цепью к стене. Я заметила, как на них запеклась кровь — она пыталась вырваться, и не раз. Но глаза… глаза остались прежними. Карие, с сухим блеском, острые как лезвия. Они вспыхнули, когда она узнала меня. — Ты, — прохрипела она. Голос был слабым, но в нём звенела та самая сталь, которую я запомнила. — Пришла позлорадствовать? Я ничего не ответила. Внутри на секунду мелькнуло что-то — раздражение? уважение? — но я задавила его. Сделала шаг вперёд и остановилась в центре камеры. Сай висел на поясе, когти были убраны. Я не хотела, чтобы она видела во мне угрозу — по крайней мере, не ту угрозу, которую она ожидала. — Снимите кандалы, — приказала я стражникам. Они переглянулись, но подчинились. Один из них шагнул к Джейд, и та напряглась, как сжатая пружина. Ключ повернулся в замке, цепи упали на каменный пол с глухим лязгом. Джейд медленно поднялась, растирая затёкшие запястья. Её движения были скованными, но я видела — она уже просчитывает варианты. Расстояние до двери. Количество стражников. Мою позицию. Телохранительница Китаны не разучилась думать даже после месяцев заточения. — Ты совершила ошибку, — произнесла она, и в её голосе прорезалась прежняя уверенность. — Сняв кандалы. Она бросилась. Быстро — быстрее, чем можно было ожидать от измождённой пленницы. Её рука метнулась к моему горлу, целясь в незащищённое место над маской. Движение было точным, смертоносным, отработанным годами тренировок рядом с Китаной. Но я знала этот приём. Китана использовала его против меня десятки раз на тренировках. И каждый раз я падала. Каждый раз она смотрела на меня сверху вниз с презрением. Каждый раз я запоминала. В запястьях снова кольнуло — фантомная боль, напоминание о каждой сломанной кости, о каждом унижении. Я использовала её как топливо. Я сместилась вбок, пропуская удар мимо. Перехватила её запястье — не грубо, а мягко, как учил меня Лю Кан в саду, чувствуя движение противника и перенаправляя его. Джейд охнула от неожиданности, попыталась ударить второй рукой, но я уже была за её спиной. Одно точное движение — и мой локоть обхватил её шею, перекрывая доступ воздуха. Не до конца. Ровно настолько, чтобы она почувствовала: ещё рывок — и я сломаю ей гортань. — Ты закончила? — спросила я тихо, почти в ухо. Голос не дрогнул, хотя внутри всё колотилось. Ещё секунда — и я могла бы убить её. Легко. Как Джакса. Как Джеррода. Я отогнала эту мысль. Она замерла. Её тело дрожало от напряжения и слабости, но она не пыталась вырваться. Она понимала: я сильнее, быстрее. И — что было для неё, вероятно, самым страшным — я не злилась. — Убей меня, — прошептала она. — Я не доставлю тебе удовольствия видеть, как я сломаюсь. Я разжала захват и оттолкнула её. Джейд упала на колени, хватая ртом воздух. Стражники дёрнулись было к ней, но я остановила их коротким жестом. — Ты не умрёшь, — произнесла я, глядя на неё сверху вниз. — Император распорядился иначе. Ты поступаешь в моё распоряжение. Будешь служить мне. Она подняла голову. В её глазах горела ненависть — чистая, незамутнённая, почти такая же, как у Китаны в пещере над телом Джеррода. Но под ней — растерянность. Она не понимала. — Китана, — выдохнула она. — Где она? Что ты с ней сделала? Я позволила себе короткую паузу. Ровно настолько, чтобы она заметила. В голове мелькнуло: «Скажи правду. Самую горькую правду. Это сломает её быстрее, чем любая ложь». — Император, — произнесла я, растягивая слова, — отдал тебя в моё распоряжение. По моей личной просьбе. Как трофей. Как живое напоминание Китане о том, что она потеряла. — Я наклонилась к ней, сокращая дистанцию. — Он согласился. Потому что теперь я — его единственная дочь. Джейд вздрогнула. Единственная дочь. Это слово ударило её сильнее любого кулака. — Ты лжёшь, — прошептала она, но в её голосе больше не было уверенности. — Китана сейчас на Земле. Турнир проигран. Внешний Мир потерпел поражение. И моя дорогая сестра, которая всегда смотрела на меня как на грязь, теперь будет гнить в Земном Царстве пятьсот лет. А ты… Я выпрямилась и позволила своему голосу стать холоднее. — А ты будешь стоять за моей спиной. И каждый день, каждую минуту ты будешь помнить: твоя госпожа бросила тебя. Император отказался от неё. А я — я стала тем, кем она никогда не могла стать. Настоящей дочерью Шао Кана. Говоря это, я чувствовала на языке привкус крови Бараки. Сладковатый, металлический, который не смывался даже через несколько часов. Я подавила тошноту. Джейд смотрела на меня снизу вверх. На её лице сменялись эмоции — ярость, боль, неверие. Она искала ложь в моих словах и не находила её. Потому что я не лгала. Я просто подавала правду под нужным углом. — Ты — чудовище, — прошептала она. — Китана была права. Ты — ошибка, которую нужно было уничтожить в колбе. — Возможно, — ответила я. — Но сейчас эта ошибка носит корону принцессы. А ты носишь кандалы. Я развернулась, и в этот момент краем глаза заметила, как Джейд протянула руку — не ко мне, а куда-то в сторону. К стене. К тени, где не было ничего. Жест был быстрым, почти незаметным, но я поняла: она искала опору. Что-то, за что можно зацепиться взглядом, чтобы не упасть. Я сделала вид, что не заметила. — Привести её в порядок. Помыть, накормить, дать чистую одежду. Если попытается бежать — не убивать. Только остановить. Она нужна мне живой и невредимой. Стражники поклонились. Один из них шагнул к Джейд, но она оттолкнула его руку и поднялась сама — медленно, с достоинством, которого не могли сломать даже месяцы заточения. — Ты пожалеешь об этом, — произнесла она, глядя мне в глаза. — Когда Китана вернётся, она убьёт тебя. Медленно. Так же, как ты убила её отца. — Возможно, — повторила я. — Но это будет через пятьсот лет. А до тех пор ты — моя тень. Привыкай. Я развернулась и вышла из камеры, не оборачиваясь. В коридоре я на секунду прижалась спиной к холодной стене. Ладони дрожали — не от страха, от напряжения. Я посмотрела на них: когти снова вылезли сами, впиваясь в кожу. Я заставила их убраться, и в запястьях снова отозвалась глухая, ноющая боль. «Хорошо, — подумала я. — Значит, я ещё жива». Коридор встретил меня всё тем же багровым полумраком. Я шла быстро, чеканя шаг по каменным плитам, и каждый шаг отдавался в позвоночнике тупой вибрацией. Впервые за всё время я ощущала что-то похожее на уверенность. Не потому что стала сильнее. А потому что рядом был тот, кто понимал правила игры лучше многих. Но где-то глубоко, под слоем ледяного спокойствия, ворочалось отвращение. Я только что приказала привести в порядок женщину, которую собиралась сделать своей тенью. Ту, которая когда-то угрожала меня убить. Я разжала пальцы и сжала снова. Это было хуже, чем ненависть. Ненависть — это жар. А здесь — только холод. Камера Рептилии находилась глубже, чем камера Джейд, — в той части подземелий, куда не долетал даже запах жасмина. Здесь пахло только сыростью, холодной чешуёй и застарелым страхом. Факелы на стенах почти догорели, и багровый свет едва пробивался сквозь узкую бойницу под потолком. Я остановилась у двери. Стражник отодвинул засов. Рептилия сидел в углу, прислонившись спиной к стене. Его длинные руки покоились на коленях, а жёлтые глаза с вертикальными зрачками были полуприкрыты. Он не метался, не рычал, не проклинал судьбу. Он просто ждал. Как ждал всегда — терпеливо, бесстрастно, с тем особым фатализмом, который вырабатывается только у тех, кто слишком долго выживал на дне. — Пришла, принцесса, — произнёс он, не меняя позы. Голос был хриплым, но спокойным. Никакого удивления. Никакой надежды. Просто констатация факта. — Пришла, — ответила я, входя в камеру. Стражник закрыл за мной дверь. Рептилия поднял голову и посмотрел на меня. Его длинный раздвоенный язык скользнул по губам — старый нервный жест, который я помнила ещё с тех ночей в Яме, когда он приходил ко мне как надзиратель и соглядатай Шан Цунга. Теперь он сидел в кандалах, а я стояла свободной. В этом была какая-то мрачная ирония. — Ты знаешь, зачем я здесь, — сказала я. — Догадываюсь, — он издал горловой звук — не то смешок, не то рык. — Император прислал свою единственную дочь объявить приговор. Я видел, как ты выходила от Джейд. Она ещё жива. Значит, казни не будет? — Не будет. Император передумал. Рептилия моргнул — горизонтально, как ящерица. — Передумал? Шао Кан никогда не передумывает. Его гнев — как Молот. Опускается один раз. И навсегда. — Он склонил голову набок. — Что ты ему сказала, принцесса? — Правду, — ответила я. — Что мёртвые воины бесполезны. Что империи нужно оружие, а не трупы. И что Турнир ещё не закончен. Я сделала шаг вперёд и опустилась на корточки перед ним, так что наши лица оказались на одном уровне. Его жёлтые глаза смотрели в мои — без страха, но с любопытством. Он изучал меня так же, как тогда, в Яме, когда следил по приказу колдуна. — Шао Кан готовит вторжение, — продолжила я. — Новый турнир. Здесь, во Внешнем Мире. Один бой. Победитель получает всё. Ему понадобятся все воины. Все, кто ещё способен держать клинок. Включая тебя. Рептилия долго молчал. Его язык снова скользнул по губам. — Включая меня, — повторил он. — Но ты пришла не просто сообщить мне это. Ты пришла с предложением. — Да. Я подалась чуть вперёд. Воздух между нами сгустился, пропитанный запахом сырости и старой чешуи. — Ты служил Шан Цунгу, — произнесла я. — Был его шпионом, его тенью, его глазами. Ты следил за мной по его приказу. Докладывал ему о каждом моём шаге. Но сейчас колдун в немилости. Император разочарован. А ты — ты сидишь в камере, ожидая казни, и твой хозяин даже не попытался тебя спасти. Рептилия не шевельнулся, но я увидела, как его пальцы чуть сжались. Единственный признак того, что мои слова достигли цели. — Я предлагаю тебе союзника. Служи мне. Стань моей тенью. Моими глазами и ушами. В обмен я дам тебе то, чего Шан Цунг никогда не давал: место. Защиту. Будущее. Он долго смотрел на меня. Его вертикальные зрачки пульсировали, приспосабливаясь к полумраку. — Ты изменилась, — произнёс он наконец. — Раньше ты спрашивала, можно ли освободиться. Теперь ты предлагаешь служить. Это не похоже на свободу, принцесса. — Свобода — это не всегда возможность уйти, — ответила я. — Иногда это возможность выбрать, на кого работать. Он издал тот же горловой звук — на этот раз дольше, глубже. Почти смех. Я почувствовала, как внутри шевельнулось что-то похожее на облегчение. Он не отказывался. — Ты хитра. Всегда была хитрой. Даже когда лежала в Яме со сломанными руками и размышляла о том, что колдун вшил тебе в плоть. Даже когда умирала от голода, потому что не знала, что таркатанская кровь требует своего. Ты думала. Всё время думала. И теперь ты стоишь здесь, а Шан Цунг сидит в своей лаборатории и боится тебя. Он замолчал. Его язык скользнул по зубам. — Я служил колдуну не из страха, — сказал он. — Из расчёта. Он был сильнейшим после императора. Теперь — нет. Теперь сильнейшая — ты. По крайней мере, самая опасная. — Ты согласен? Он долго молчал. Потом медленно, с хрустом, поднялся. Кандалы звякнули на его запястьях, но он не обратил на них внимания. Он смотрел на меня сверху вниз — высокий, сутулый, с зеленоватой чешуёй, тускло блестевшей в свете факелов. Его длинная тень упала на стену, сливаясь с трещинами в камне, и на мгновение показалось, что он растворится в этой стене, исчезнет навсегда, как делал это сотни раз. Но он остался. — Я буду твоей тенью, Милина, — произнёс он. — Твоими глазами. Твоими ушами. Но не твоим слугой. Я не клянусь в верности — я слишком стар для клятв. Я просто выбираю сторону. Твою. Пока ты сильна. Пока ты побеждаешь. Но если ты оступишься… — Он не договорил. Его раздвоенный язык мелькнул между острых зубов. — Я исчезну. Как всегда. — Я и не ждала другого. Ты никогда не был слугой, Рептилия. Ты всегда выживал. Но теперь ты будешь выживать вместе со мной. Я поднялась и повернулась к двери. — Стража! Снять кандалы. Рептилия поступает в моё распоряжение. Он будет моей тенью — так же, как был тенью Шан Цунга. С этого дня он следует за мной. Стражники переглянулись, но подчинились. Ключ повернулся в замке, цепи упали на каменный пол. Рептилия растёр запястья — медленно, почти лениво, словно только что проснулся, а не вышел из камеры смертников. — Куда теперь, принцесса? — спросил он. — В казармы, — ответила я. — Таркатаны ждут. А потом — к Шан Цунгу. Нам нужно убедиться, что он готовит воинов, а не интриги. Рептилия кивнул и двинулся за мной — бесшумно, как тень, которой он и был. Мы поднялись из подземелий обратно в основное крыло дворца. Здесь факелы горели ярче, но воздух оставался таким же тяжёлым, пропитанным гарью и запахом старой крови. Таркатаны у стен расступались перед нами, провожая меня взглядами. Никто не заговаривал. Никто не задавал вопросов. Они уже знали. Казармы встретили меня запахом мускуса, старой крови и сырого мяса. Жаровня в углу чадила, но сегодня на ней ничего не жарилось. Таркатаны сидели на каменном полу, на грудах шкур, на перевёрнутых ящиках. Их было меньше. Гораздо меньше, чем когда я уходила на Турнир. Я остановилась у входа, и десятки жёлтых глаз уставились на меня из полумрака. Никто не клацнул челюстью в приветствии. Никто не рыкнул. Они просто смотрели — и в их взглядах читалось то, чего я никогда раньше не видела у своего народа. Скорбь. Не ярость, не голод, не жажда битвы — а тихая, глубокая скорбь по тем, кто не вернулся. Я почувствовала, как у меня пересохло в горле. Я знала, что многих из них обрекла. Знала — и всё равно отдала приказ. Потому что у принцессы Внешнего Мира нет права на милосердие — есть только цена, которую она платит чужими жизнями. Я сжала кулаки, и в запястьях снова отозвалась боль — теперь уже не физическая, а какая-то другая, более глубокая. За моей спиной, в тени дверного проёма, замер Рептилия. Я не оборачивалась, но чувствовала его присутствие кожей — прохладу, которую он оставлял в воздухе. Он не входил в казармы. Это было моё место, не его. Старейшина таркатан сидел на груде черепов — там, где раньше восседал Барака. Его костяные клинки покоились на коленях. Он посмотрел на меня и медленно, с хрустом, поднялся. — Вожак вернулась, — произнёс он. Голос был глухим, но в нём не было упрёка. Только констатация факта. — Вернулась, — ответила я. Я прошла в центр пещеры и встала там, где обычно стоял Барака, — на возвышении из костей, под чадящим светом факелов. Сай висел на поясе. Когти были убраны. Маска скрывала лицо, но голос… голос я не прятала. — Вы знаете, что произошло на Турнире, — начала я. — Вы знаете, что мы проиграли. Вы знаете, что Шан Цунг бежал. По пещере прошёл низкий гул — не рычание, а тяжёлый, утробный вздох десятков глоток. Я дала ему стихнуть. — Те, кого мы оставили, выполнили свой долг. Они дали мне время уйти. Время, которое я использовала, чтобы выбить нам место не в задних рядах, а впереди. — Я обвела взглядом жёлтые глаза. — Это время я использовала, чтобы предложить императору новый турнир. Если бы не они, я не успела бы. И тогда клан снова стал бы мясом — как был до Турнира, как был все пятьсот лет. Я замолчала, давая словам осесть. Внутри поднималась тошнота — не физическая, а та, что рождается от осознания собственной лжи во благо. Они верили мне. Они верили, что я спасла их. А я просто выбрала тех, кто умрёт позже, вместо тех, кто умер бы сразу. — Теперь наш долг — сделать так, чтобы их жертва не была напрасной. Старый таркатан чуть наклонил голову. Его челюсть клацнула — коротко, одобрительно. — Точите клинки. Война близко. — Мы не будем теми, кого бросают в бой первыми, чтобы ослабить врага. Мы будем теми, кто пирует. Мы будем теми, кто решает исход битвы. Я обещаю вам. Обещаю. Слово, которое ничего не стоит. Но они приняли его. Старейшина клацнул челюстью — коротко, одобрительно — и опустился на одно колено. Остальные — следом, волной прокатившейся по пещере. Я смотрела на них и чувствовала, как тяжесть ложится на плечи. Тяжесть, которую не сбросить. Они верили мне. И я их обманывала — не в главном, но в малом. Они не знали, что многие из них не доживут до конца даже этого года. — Когда придёт время, — продолжила я, отгоняя непрошеные мысли, — я встану впереди. Не позади. Не на трибуне. Я буду драться рядом с вами. Как вожак. Как принцесса. Как таркатанская кровь. Старый таркатан медленно опустился на одно колено. Его костяной клинок звякнул о камень. Он поднял голову и посмотрел мне в глаза — и в его взгляде было не просто признание. Вера. — Веди нас, вожак, — произнёс он. Остальные опустились следом — один за другим, волной прокатившейся по пещере. Их было меньше, чем раньше. Но они были моими. Полностью. В этот момент, в этой пещере, под багровым небом Внешнего Мира, я чувствовала то, чего не чувствовала никогда раньше. Я была дома. Я кивнула старейшине таркатану. — Поднимайтесь. Тренируйтесь. Я хочу, чтобы каждый из вас был готов. Они поднялись. Потому что они верили. Не в империю. Не в Шао Кана. В меня. Я развернулась и вышла. У порога мой взгляд скользнул по Рептилии. Он стоял неподвижно — длинные руки сложены на груди, жёлтые глаза полуприкрыты. Он всё слышал. Всё видел. — Ты говоришь как вожак, — произнёс он тихо, когда мы вышли в коридор. — Они пойдут за тобой, — произнёс он, когда мы углубились в коридор. — Даже если ты поведёшь их в огонь. — Я знаю. — Это хорошо. — Он помолчал. — И плохо. Вожак, который не боится потерять своих, теряет всё. Вожак, который боится — теряет себя. Я не ответила. Мы оба знали цену. Я не обернулась. — Ты поэтому никогда не лжёшь? — Я лгу постоянно, — ответил он. — Но не тем, кто идёт за мной в бой. У меня просто нет тех, кто идёт за мной в бой. А у тебя есть. — Он помолчал. — Не растеряй их. — Не растеряю. Он кивнул и двинулся за мной — бесшумно. Лаборатория Шан Цунга встретила меня запахом серы, старых трав и гниющих цветов. Тот самый запах, который я запомнила с первой секунды пробуждения — когда открыла глаза на холодном столе и увидела над собой сводчатый потолок из грубого камня. Теперь я входила сюда не как эксперимент, а как единственная дочь императора. Колдун стоял у дальнего стола, перебирая склянки с душами. Его движения были резкими, нервными — не теми плавными, текучими жестами, которыми он обычно сопровождал свои речи. Он слышал мои шаги, но не обернулся. От него пахло потом — резким, кислым, — и я поняла: он боится. Не меня. Того, что я могу сделать с его положением. Рептилия остался у двери. Я чувствовала его присутствие — холодное, настороженное. Он не вмешивался. Он наблюдал. — Принцесса Милина, — произнёс Шан Цунг, не поворачивая головы. Его голос звучал почти как прежде — вкрадчиво, с той особой интонацией превосходства. Но теперь в нём слышалась трещина. — Какая неожиданная честь. Чем обязан? — Ты знаешь чем, — ответила я, останавливаясь в центре зала. Он наконец повернулся. Его жёлтые глаза скользнули по мне — быстро, оценивающе. Он искал слабость. Он всегда искал слабость. Я заставила себя стоять неподвижно, хотя внутри всё сжалось от его взгляда. Он мог активировать заклинание боли в любой момент. Я помнила, как жгло позвоночник в церкви, когда тело отдавало улики. Если он сделает это сейчас, я рухну на пол, и вся власть, которую я так долго строила, рассыплется в прах. Но я не показала виду. Тогда он перевёл взгляд на Рептилию, и его губы дрогнули в усмешке. — Вижу, ты уже подобрала то, что я выбросил. Рептилия всегда был полезен. Особенно когда нужно молча стоять в углу. Рептилия не шевельнулся. Только его длинный язык мелькнул между зубов и исчез. — Он не выброшен, — сказала я. — Он перешёл на службу ко мне. Как и многие другие. Ты теряешь ценные инструменты, колдун. Это становится привычкой. Шан Цунг чуть прищурился, но не ответил. Я выдержала паузу — ровно столько, чтобы он почувствовал: я не тороплюсь. — Я пришла не для того, чтобы обсуждать Рептилию, — продолжила я. — Я пришла за амулетом. Твой маячок. Он мне больше не нужен. Шан Цунг медленно отложил склянку и выпрямился. Его длинные пальцы сомкнулись перед грудью. — Амулет — не украшение, дитя. Это гарантия твоей безопасности. — Амулет — это гарантия твоего контроля, — поправила я. — Моя безопасность никогда тебя не волновала. Тебя волновало только то, где я нахожусь в любой момент времени. Чтобы ты мог доложить императору, если я сделаю что-то не так. Чтобы ты мог прийти ко мне в Яму и напомнить, что я — вещь. Я шагнула ближе. — Ты проиграл Турнир. Ты бежал с арены, оставив своих воинов умирать. Ты стоял на коленях перед императором и ждал, что Молот Гнева опустится на твою голову. И кто тебя спас? Кто предложил план, который вернул тебе расположение Шао Кана? Кто превратил твой позор в новую возможность? Внутри меня клокотало. Не гнев — холодная, расчётливая ярость. Я помнила каждое его слово в Яме: «Ты — вещь. Вещь, которая возомнила себя кем-то». Теперь он стоял передо мной и дрожал. Шан Цунг молчал. Его пальцы дрогнули — едва заметно, но я увидела. — Ты в долгу передо мной, колдун. И я пришла забрать плату. — Я протянула руку. — Амулет. Он посмотрел на мою ладонь. Потом на моё лицо. Его жёлтые глаза сузились. — А если я откажусь? — Тогда я напомню императору, кто именно проиграл Турнир. Кто тренировал воинов, кто готовил стратегию, кто обещал победу и принёс поражение. Сейчас он доволен моим планом. Но его гнев не исчез — он просто ждёт. И если я шепну ему, что ты мешаешь подготовке к новому турниру… Я не договорила. В этом не было нужды. Шан Цунг долго смотрел на меня. Потом его губы растянулись в той самой усмешке, которую я слишком хорошо знала — холодной, расчётливой, полной скрытого яда. — Ты права, принцесса, — произнёс он. — Ты спасла мне жизнь. Ты предложила императору план, который дал мне шанс. Но это не значит, что я отдам тебе амулет. Он шагнул ближе, и в его ладони вспыхнул зелёный огонь. Я почувствовала, как что-то в груди отозвалось на этот свет — тупая, ноющая боль, словно невидимая нить натянулась между нами. В позвоночнике вспыхнул знакомый жар, и на секунду я увидела себя лежащей на полу, корчащейся в агонии. Я сжала кулаки, вонзила когти в ладони — боль отрезвила. «Не сейчас. Он блефует». — Ты не можешь причинить мне вред, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я — дочь императора. Ты — его слуга. Если я умру без его приказа, он спросит с тебя. И ты это знаешь. — Верно, — согласился Шан Цунг. — Я не могу тебя ударить. Не могу запереть. Не могу наказать без приказа Шао Кана. Но я могу сделать так, чтобы каждая секунда твоей жизни была наполнена болью. Я могу активировать заклинания, вшитые в твоё тело, и ты будешь корчиться на полу, не в силах даже закричать. Ты не умрёшь. Ты даже не потеряешь сознание. Ты просто будешь страдать — ровно до тех пор, пока я не решу остановиться. Огонь в его ладони запульсировал чаще. Боль в груди усилилась — теперь она отдавала в позвоночник, в кончики пальцев, в корни зубов. Я не показала виду. Но он знал. Он всегда знал. — Ты хитра, Милина, — продолжил он. — Ты переиграла Китану. Ты очаровала императора. Ты даже сумела запугать Рептилию — а это, поверь, непросто. Но со мной это не сработает. Потому что я создал тебя. Я знаю каждую нить, из которой ты сплетена. И если ты думаешь, что можешь просто войти сюда и потребовать плату… Он покачал головой. — Ты ошибаешься. Тишина повисла в лаборатории. Я смотрела на зелёный огонь в его ладони, на его жёлтые глаза, горящие превосходством. А затем медленно, очень медленно опустила руку. — Хорошо, — сказала я. — Оставим амулет. Шан Цунг замер. — Что? — Ты прав, — я говорила спокойно, почти лениво. — Я не могу заставить тебя. Не здесь. Не сейчас. Но это ничего не меняет. Я развернулась к нему спиной — жест, который мог быть либо доверием, либо оскорблением. Сейчас он был и тем, и другим. Я чувствовала, как его взгляд впивается мне в затылок, и молилась всем богам, чтобы он не ударил в спину. — Ты боишься меня, колдун. Я вижу это. Ты боишься, что император перестанет нуждаться в тебе. Что твои секреты, твои души, твоя магия — всё это станет ненужным хламом. И знаешь что? Я обернулась через плечо. — Так и будет. Шан Цунг побледнел. Зелёный огонь в его ладони дрогнул и погас. — Но у тебя есть шанс, — продолжила я. — Не сохранить власть — её ты уже потерял. Но сохранить жизнь. Полезность. Место в новом мире, который построит император. Для этого нужно только одно: сотрудничать. Я пришла к тебе за амулетом, но если ты так держишься за него — оставь. Я пришла к тебе ещё кое за чем. Идеей. Предложением. Тем, что может вернуть тебе расположение Шао Кана и дать мне нового союзника. Он молчал. Его пальцы, всё ещё сжимавшие погасший огонь, подрагивали. — Говори, — выдавил он наконец. — Ты коллекционируешь души, — сказала я. — Это твоя специализация. Ты собирал их веками — воинов, магов, королей. Но ты использовал их поодиночке. Что, если соединить их в одном теле? Создать воина, в котором будут заключены сотни душ. Сильнейших. Величайших. Тех, кто пал, служа Внешнему Миру. Шан Цунг прищурился. Я видела, как в его голове закрутились мысли — расчёт, жадность, любопытство. — Это… теоретически возможно, — медленно произнёс он. — А зачем? — Представь воина, который не чувствует боли. Который не знает страха. Который сможет заставить саму реальность играть против врага — менять правила боя, атаковать оттуда, откуда не ждут, и держать дистанцию так, что Китана не дотянется до него даже краем веера. Ты вложишь в него души сотен мастеров — их инстинкты, их чувство боя, их умение контролировать пространство. Он не будет полагаться на грубую силу. Он будет управлять ходом схватки ещё до того, как противник сделает первый шаг. И когда Китана решит, что знает его стиль — он сменит его. Снова и снова. Пока она не поймёт, что проиграла ещё до начала боя. Я остановилась напротив него. — Китана предала императора. Сейчас она на Земле, но рано или поздно она вернётся. Она знает Внешний Мир, знает наши слабости, знает стили наших воинов. Но что, если её встретит воин, в котором заключена душа её настоящего отца? Шан Цунг замер. — Джеррод, — прошептал он. — Ты хочешь использовать душу Джеррода. — Среди прочих, — кивнула я. — Представь лицо Китаны, когда она увидит своего отца на арене. Она дрогнет. А когда она дрогнет — она проиграет. Даже если она победит, она будет сражаться с собственным отцом. Это сломает её. Шан Цунг медленно покачал головой. Его жёлтые глаза встретились с моими — и в них мелькнуло то самое холодное, оценивающее понимание. — Ты опасна, Милина, — произнёс он. — Опаснее, чем я думал. Опаснее, чем думает император. — Я знаю. Поэтому мы сработаемся. Я шагнула к столу, провела пальцами по одной из склянок. Внутри пульсировала зелёная душа — чья-то жизнь, чья-то память. Я почувствовала, как когти сами собой вылезли, царапнув стекло. Убрала их. — Ты справишься, — сказала я. — Ты создал меня. Ты создал таркатанов. Ты превращал людей в оружие. Это — следующая ступень. Шан Цунг чуть склонил голову. — Я хочу, чтобы он был полезен. Душа Джеррода должна остаться нетронутой. Тело — в идеальном состоянии. Когда он выйдет на арену, Китана должна узнать отца с первого взгляда. — «Он»? У этого воина уже есть имя? — У этого воина будет имя, — произнесла я. — Эрмак. На старом языке Внешнего Мира это означает «собрание». Собрание душ. Собрание силы. Собрание всего, что делает нашу империю непобедимой. Он поднял на меня глаза. В них горел уже не страх, а возбуждение. Жажда создания. Жажда власти. — Император одобрит? — Я представлю ему эту идею сама, — ответила я. — Я скажу, что это наш совместный проект. Твоя магия, моя стратегия. Мы создадим воина, который станет козырем в новом турнире. И когда земляне увидят его — они поймут, что проиграли ещё до начала боя. Шан Цунг медленно кивнул. Его пальцы рассеянно коснулись склянок на столе — тех, в которых пульсировали души его прошлых жертв. Он уже выбирал. Я развернулась и пошла к выходу. У двери задержалась. Шан Цунг поднял голову. Его жёлтые глаза встретились с моими, и в них больше не было страха. Только расчёт. И уважение. — И да, колдун. Амулет оставь себе. Носи на здоровье. Но помни: я знаю, где ты находишься. Я всегда это знаю. Я вышла, не дожидаясь ответа. Рептилия скользнул за мной — бесшумный, как всегда. В коридоре, вдали от колдуна, я наконец позволила себе выдохнуть. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони дрожали, и я не могла их остановить. Я рисковала. Очень рисковала. Если бы Шан Цунг активировал заклинание боли, я бы рухнула на пол и потеряла всё — авторитет, власть, будущее. Но он не стал. Не потому что пожалел. А потому что я дала ему то, чего он хотел больше, чем контроля надо мной — новый проект. Новую игрушку. Новый шанс доказать свою полезность. — К тронному залу, — бросила я Рептилии. — Нужно представить императору нашу новую идею. Рептилия кивнул. В его жёлтых глазах горело что-то новое. Тронный зал встретил меня гулом голосов. Сегодня здесь собрались не только придворные льстецы — у подножия костяного трона стояли те, кто держал в кулаке армии Внешнего Мира. Я вдохнула запах металла, пота и старой крови — и этот запах показался мне почти уютным. Шао Кан восседал на костяном троне, сжимая Молот Гнева. Его жёлтые глаза горели из-под шлема. Я стояла перед ним, прямая, как клинок. Шан Цунг — справа, на шаг позади. Рептилия — у стены, невидимый, как тень. — Говори, — приказал император. — Отец, — начала я, — Турнир приближается. Земляне будут сильны. Особенно если Китана встанет на их сторону. При упоминании Китаны Шао Кан сжал подлокотник так, что камень треснул. Я не вздрогнула, хотя осколок пролетел в сантиметре от моей ноги. — Продолжай. — Китана знает Внешний Мир. Знает наших воинов, их слабости, их стили. Она тренировалась с ними веками. И она ненавидит вас, отец. За Джеррода. За свою мать. За всё. — Она ненавидит, — повторил Шао Кан, и в его голосе прозвучала угроза. — И что ты предлагаешь? — Создать воина, которого она не сможет победить. Не потому что он сильнее — потому что он сломает её до начала боя. Я сделала паузу, давая ему осознать. Мои пальцы сжимали сай так, что побелели костяшки. Я чувствовала, как Шан Цунг замер за моей спиной, как военачальники устремили на меня взгляды — кто с интересом, кто с недоверием. — Шан Цунг обладает технологией слияния душ. Он может создать воина, в котором будут заключены сотни величайших воинов, павших за Внешний Мир. Воина, который использует их боевой опыт одновременно. Воина, который не чувствует боли и не знает страха. И среди этих душ, отец… Я посмотрела ему прямо в глаза. — Душа Джеррода. Тишина повисла в зале — тяжёлая, давящая. Шао Кан медленно поднялся с трона. — Джеррод, — прорычал он. — Ты хочешь воскресить Джеррода? — Не воскресить. Использовать. Его лицо, его голос, его тело станут оболочкой для оружия, которым мы сломим Китану. — Его тело, — повторил он. — Ты хочешь, чтобы этот воин носил лицо Джеррода? Чтобы Китана увидела не просто призрак, а плоть и кровь своего отца? — Да. Я знаю, где тело после казни, отец. Я знаю, что Шан Цунг способен восстановить его — снять с него все следы разложения, укрепить магией, сделать идеальной оболочкой для слияния душ. Представьте: Китана выходит на арену и видит Джеррода. Не духа, не иллюзию, не кого-то похожего. Его лицо. Его глаза. Его шрамы. Только внутри — сотни душ, и среди них его собственная. Она не сможет ударить его. А если сможет — она будет сражаться с трупом собственного отца. Это сломает её окончательно. Шао Кан замер. Его жёлтые глаза вспыхнули из-под шлема. А затем он шагнул вперёд, и в следующее мгновение его ладонь сомкнулась на моём горле. Не до удушья — ровно настолько, чтобы я почувствовала силу, способную раздавить трахею одним движением. Когти на моей левой руке вышли сами, но я заставила их замереть. Внутри всё оборвалось — на секунду я увидела перед собой не отца, а палача. «Он убьёт меня», — мелькнула паническая мысль. Но я заставила себя смотреть в его жёлтые глаза, не моргая. — Ты хочешь дать Джерроду новое тело, чтобы он встал рядом с дочерью и повернул оружие против меня? Отвечай. Шао Кан не отпускал. Его жёлтые глаза впивались в мои, выискивая ложь. Я не отводила взгляда. В позвоночнике вспыхнул знакомый жар — магия требовала правды. «Он будет нашим оружием — но ещё я хочу, чтобы он поговорил с дочерью», — рвалось с языка. Я сжала челюсти. Нет. Не всю. Ту часть, что он хочет услышать. Жар отступил, затаился. — Я хочу, чтобы Китана увидела своего отца на арене и дрогнула. Я хочу, чтобы она не смогла ударить его. А если сможет — то будет сражаться с трупом собственного отца и сломается окончательно. Джеррод не будет ей союзником. Он будет нашим оружием. Подчинённым. Управляемым. — А если этот… Эрмак, — он выплюнул имя, которое услышал от Шан Цунга, — обретёт собственную волю? Если душа Джеррода возьмёт верх? — Не возьмёт. — Я позволила себе лёгкую усмешку. — Шан Цунг создал меня. Он создал таркатанов. Он удержит и это. А если нет — я лично вырежу сердце из этого тела. Как уже сделала однажды. Шао Кан смотрел на меня несколько бесконечных секунд. Затем его пальцы разжались. Я не пошатнулась, хотя горло саднило. Шао Кан опустился на трон. Провёл ладонью по Молоту — короткий, задумчивый жест. Тень пробежала по его лицу. — Ты жестока, дочь. — Его губы растянулись в хищной улыбке. — Ты готова убить отца Китаны во второй раз. Это мне нравится. — Да. Император перевёл взгляд на колдуна. Тот поклонился — низко, почтительно. — Это возможно, повелитель. Сложно, но возможно. Души будут конфликтовать, но я смогу создать оболочку, которая удержит их. Это займёт время. Потребует ресурсов. Но результат… — Ты, Шан Цунг, займёшься этим немедленно. Под руководством Милины. Я хочу видеть этого Эрмака до начала турнира. Я почувствовала, как колдун напрягся за моей спиной. Под моим руководством. Это означало, что я получаю контроль над самым амбициозным проектом в его карьере. Это было унижение — и он это знал. Шан Цунг поклонился. В его поклоне было ровно столько яда, сколько он осмелился себе позволить. — Как прикажете, повелитель. — Эрмак, — повторил император, пробуя слово на вкус. — Хорошо. Пусть будет Эрмак. — Идите. Готовьтесь. Мы поклонились и вышли. Через несколько часов тронный зал встретил меня гулом голосов. Сейчас здесь собрались не только придворные льстецы - у подножия костяного трона стояли те, кто держал в кулаке армии Внешнего Мира. Ближе всех к трону, справа от императора, замер Шан Цунг. Его лицо было непроницаемым, но я знала: он всё ещё переваривает нашу встречу в лаборатории и это жгло его сильнее любого зелёного огня. Чуть поодаль возвышался Мотаро - генерал армии Внешнего Мира. Огромный кентавр с серой шкурой и стальными подковами, от которых на каменных плитах оставались глубокие царапины. Его торс бугрился мышцами, а в глазах горела тупая, непоколебимая жестокость. Он был не стратегом - он был тараном. Живым тараном, которого Шао Кан бросал в битву, когда требовалось не умение, а чистая разрушительная сила. Рядом с ним, скрестив руки на груди, стоял Рейн - верховный маг и генерал. Его одежды цвета грозового неба струились, хотя в зале не было ветра. Вода подчинялась ему, как таркатаны подчинялись мне. Он был опасен. В его глазах читался холодный расчёт человека, который привык ждать. За его спиной, в тени колонны, прятался Куан Чи. Некромант не стремился выходить на свет - его бледная кожа и чёрные одежды сливались с полумраком, а глаза горели потусторонним огнём. Я удивилась увидев его здесь. Я помнила что его магия поднимала мёртвых и парабощала души. Но он был здесь. И наконец, Шива - женщина-шокан с четырьмя руками, каждая из которых могла сломать хребет взрослому таркатану. Она стояла у самого трона, но не как проситель - как телохранитель. Её жёлтые глаза не отрывались от зала, выискивая малейшую угрозу императору. Она не говорила. Она ждала. И в этом ожидании было больше угрозы, чем в криках Мотаро. Рептилия стоял позади меня - бесшумный, как тень. И сейчас его взгляд скользил по собравшимся, запоминая каждое лицо. Шао Кан восседал в центре, сжимая Молот Гнева. Его жёлтые глаза горели из-под шлема, и в них читалось предвкушение. Он обвёл взглядом всех вглядом и заговорил. - Турнир окончен. Земное Царство победило. Но война ещё не проиграна. По залу прошёлся шёпот. Мотаро переступил с ноги на ногу, выбивая копытом искру из камня. Рейн чуть наклонил голову, ожидая продолжения. Куан Чи не шевельнулся - только его глаза вспыхнули ярче. Император поднял руку, и тишина вернулась. - Мы бросим им вызов. Новый турнир. Здесь, во Внешнем Мире. Один турнир. Победитель получает всё. - Он перевёл взгляд на меня. - Моя дочь предложила этот план. Она же предложит и детали. Я шагнула вперёд под перекрёстными взглядами военачальников. Мотаро смотрел с презрением - видно он не признавал никого, кто не мог раздавить врага голыми руками. Рейн - с холодным любопытством. Куан Чи - с интересом. Шива не смотрела вовсе. В горле резко пересохло. Маска скрывала лицо, но голос звучал ровно и холодно. - Вызов должен быть официальным. Таким, от которого они не смогут отказаться. Нужно отправить послание их богу-защитнику. Лично. Так, чтобы он увидел нашу силу и понял: отказ означает войну без правил. Шао Кан кивнул. - Кто доставит послание? - Шан Цунг, - ответила я. - Он уже бывал в Земном Царстве. Он знает их слабости. И он должен доказать свою полезность после провала на Турнире. Мотаро фыркнул, выбив пар из ноздрей, и его голос прокатился по залу — низкий, с хрипотцой: — Значит, принцесса, которая ещё недавно ползала на коленях перед своей сестрой, теперь решает, кто достоин говорить за Внешний Мир? Или ты просто боишься ступить на Землю сама? Я встретила его взгляд. Жёлтые глаза, тупая жестокость, за которой прятался страх перед теми, кто умнее его. — Я не боюсь Земли, генерал, — ответила я, не повышая голоса. — Я боюсь, что ты не сможешь отличить приказ от совета. Но император, к счастью, умеет. Мотаро дёрнулся, но Шао Кан поднял руку, и он замер, только копыто царапнуло камень. Я почувствовала, как колдун напрягся за моей спиной. По губам Куан Чи скользнула едва заметная усмешка. Мотаро фыркнул, выбив пар из ноздрей. Рейн остался неподвижен. Шао Кан усмехнулся. - Хорошо. Шан Цунг, ты отправишься в Земное Царство и передашь Рейдену мой вызов. Но прежде... Он поднялся с трона. Его массивная фигура нависла над залом, и воздух сгустился. Он поднял Молот Гнева к небу и заговорил - низко, гортанно, на языке, который был старше самого Внешнего Мира. - СТАРШИЕ БОГИ! Я, ШАО КАН, ИМПЕРАТОР ВНЕШНЕГО МИРА, ВЗЫВАЮ К ВАШЕМУ СУДУ! Тишина стала абсолютной. Даже Мотаро перестал переступать копытами. А затем - ответ. Не один голос, а три, звучащих одновременно. Низкий, как подземный гул. Высокий, как звон клинка. И средний, как ветер над пустошью. Три голоса, сплетённые в одну волю. Воздух в зале стал плотным, как перед грозой. Я почувствовала давление в висках. - Мы слышим тебя, император Внешнего Мира, - произнесли три голоса в унисон. - Говори. Совет Старших Богов слушает. Шао Кан опустил Молот и заговорил - теперь не как проситель, а как равный. - Мой посланник пересечёт границу миров. Дайте ему проход. Я бросаю вызов Земному Царству по праву сильного. Один турнир. Победитель получает всё. Пусть Совет Старших Богов засвидетельствует моё право и скрепит этот вызов. Тишина растянулась на несколько ударов сердца. Затем три голоса зазвучали снова. - Мы свидетельствуем твой вызов, Шао Кан. Посланник может пройти. Но помни: правила турнира нерушимы. Совет будет следить за их соблюдением. Нарушивший ответит перед нами. Давление в висках исчезло. Факелы вспыхнули ярче. Присутствие отступило, но не ушло до конца - Старшие Боги остались где-то на границе восприятия, незримые, но внимательные. Совет вынес решение. Единое. Нерушимое. Шао Кан опустился на трон и усмехнулся. - Они дали проход. Открывай портал. Шан Цунг поклонился и выступил вперёд. Его руки задвигались в сложном узоре, и воздух перед троном задрожал. Зелёный дым начал сгущаться, закручиваясь в воронку. Через несколько секунд в центре зала висел малый портал - окно в другую реальность. Сквозь зелёную дымку проступили очертания. Храм. Каменные стены. И две фигуры. Рейден - в своей неизменной соломенной шляпе, со скрещёнными на груди руками. Его светлые глаза смотрели прямо в портал - прямо на нас. И рядом с ним - Лю Кан. Я узнала его. Раньше я видела его на арене, в саду, на пляже. Теперь он стоял в храме Земного Царства - живой, с тем же спокойным лицом. Плечо всё ещё перевязано после боя с Китаной. Соня хорошо позаботилась о его ране. Наши взгляды встретились и я не отвела взгляда. Внутри что-то оборвалось — маленькая, почти забытая надежда на то, что он всё поймёт. Но я заставила себя смотреть ровно, холодно, как и подобает принцессе Внешнего Мирае. Шан Цунг шагнул в портал, заслоняя его. Портал начал рассеивался. Его силуэт растворялся в золотистом свете. Шао Кан опустился на трон. - Они примут вызов. У них нет выбора. По залу прокатился одобрительный гул. Мотаро ударил копытом в пол, высекая искры. Рейн склонил голову, пряча усмешку. Куан Чи молча исчез в тенях. Шива осталась недвижимой. Император взмахнул рукой, отпуская всех. Я вышла из тронного зала. В коридоре, вдали от чужих глаз, остановилась. Рептилия возник рядом - неслышно, как всегда. - На сегодня всё, можешь быть сободен. Яма встретила меня тишиной. Той самой, какая бывает только глубоко под землёй, куда не долетают ни шаги стражи, ни гул гонгов, ни даже дыхание ветра. Масляная лампа почти догорела — огонёк трепетал, отбрасывая на стены дрожащие тени. Шкуры всё так же лежали в углу. Сай привычно занял место у изголовья. Я села, скрестив ноги, и положила сай на колени. Холодный металл коснулся ладоней. Я провела пальцами по лезвию — не для того, чтобы порезаться, а чтобы почувствовать реальность. Напомнить себе, что я существую. Первый день новой эры закончился. Я сняла маску. Ткань прилипла к лицу от пота, и, когда я стянула её, кожа заныла от резкой смены температуры. Я вдохнула — глубоко, впервые за много часов. Воздух в Яме был спёртым, пахло сырым камнем и моей собственной кровью, въевшейся в бинты, которые я так и не сменила. Горло саднило после хватки Шао Кана — я провела пальцами по шее, нащупала едва заметные следы. Он мог убить меня. Одним движением. И я стояла и смотрела в его жёлтые глаза, зная это. Теперь, в темноте, я позволила себе дрожать. Таркатаны, которых я обрекла, верили мне. Старейшина который опустился на колено и посмотрел с такой верой, от которой у меня заныло под ложечкой. Он умрёт, не увидев победы. И я позволила этому случиться. Потому что у принцессы нет права на милосердие. Я посмотрела на свои руки. Когти вылезли сами, и я не стала их убирать. В тусклом свете лампы они блестели — остро заточенные, смертоносные. Те самые, которые вонзались в плоть Бараки. Я ощутила вкус его крови на языке — сладковатый. Я думала, что привыкну. Но нет. Каждый раз, вспоминая, меня тошнило. Я подавляла это. И каждый раз подавление стоило мне кусочка души. Я достала осколок зеркала. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками смотрели на меня в ответ. Острые зубы. Длинный раздвоенный язык, нервно облизавший губы. — Кем ты стала? — прошептала я в пустоту. Ответа не было. Только тишина, только тяжесть в груди, только боль в запястьях — напоминание о том, что я всё ещё жива. Я убрала осколок. Когти на левой руке вылезли сами — тело готовилось к бою, даже когда разум пытался уснуть. Я заставила их убраться. Скоро начнётся турнир. Скоро они придут. Я легла на шкуры, прижала сай к груди — лезвием к сердцу, холодный металл успокаивал. Лампа догорала, тени на стенах плясали свой последний танец. Где-то далеко, в восточных пещерах, таркатаны точили клинки. Где-то в лаборатории Шан Цунг перебирал склянки с душами, выбирая, кого воскресить. Где-то в Земном Царстве Лю Кан смотрел на закрывшийся портал и думал — о чём? О предательстве? О надежде? Я никогда не узнаю. Я закрыла глаза. Сон не шёл. Перед внутренним взором стояло лицо старого таркатана, опускающегося на колено.