Глава 5. Агония Империи.

Дым над освобожденным Бартоном постепенно рассеивался. На улицах, еще недавно бывших ареной ожесточенных боев, воцарялся порядок. Советские саперы методично расчищали завалы, военные медики продолжали оказывать помощь раненым, а у полевых кухонь выстраивались длинные очереди из местных жителей. Солдаты двух миров — в пятнистом камуфляже ОКСВ и в разношерстной экипировке Революционной армии — вместе патрулировали кварталы, делясь табаком и радостью первой крупной победы. Казалось, что боевое братство, скрепленное кровью в этом штурме, нерушимо. Однако именно в этот момент глубокая культурная и историческая пропасть между двумя вселенными едва не привела к непоправимой трагедии. Инцидент произошел на площади перед зданием бывшей городской магистратуры. Взвод бойцов Революционной армии, гордый своей ролью в освобождении города, решил закрепить успех символически. Под радостные крики своих товарищей несколько молодых повстанцев взобрались на уцелевший балкон второго этажа. В их руках было широкое, сшитое из плотной ткани полотнище. Они с гордостью развернули его и закрепили на флагштоке, чтобы весь город видел: власть Империи здесь закончилась. Полотнище затрепетало на ветру. Это был официальный, старый символ Революционной армии: кроваво-красный фон, в самом центре которого располагался массивный, рубленый железный черный крест с прямыми углами. Для повстанцев этот крест символизировал перекресток четырех сторон света, объединение всех угнетенных провинций против единого центра. Но для советских солдат и офицеров, оказавшихся в этот момент на площади, этот символ означал нечто совершенно иное и ужасное. Группа мотострелков из Рязани и Тулы, среди которых были сыновья и внуки тех, кто выживал на улицах Сталинграда, горел в танках под Прохоровкой и брал Рейхстаг, замерла как вкопанная. Старший сержант Иванов, крепкий сибиряк, чей дед погиб в немецком концлагере, побледнел. Он не верил своим глазам. На фоне красного полотна отчетливо выделялся «Балкенкройц» — балочный крест. Тот самый черный крест Вермахта, который был нарисован на броне немецких танков «Тигр» и крыльях бомбардировщиков «Люфтваффе», утюживших советские города в годы Великой Отечественной войны. Для любого советского человека этот символ был воплощением абсолютного зла, синонимом нацизма, геноцида, сожженных деревень и миллионов невинных жертв. Лицо сержанта исказила гримаса ярости. Кровь ударила ему в голову. — Эй! А ну, снять эту фашистскую дрянь! Немедленно! — рявкнул Иванов дурным голосом, бросаясь к балкону. Его товарищи, до которых тоже дошел смысл увиденного, вскипели не меньшим гневом. Одобрительные улыбки советских солдат вмиг сменились искаженными от ярости лицами. Десяток автоматчиков быстрым шагом направился к бойцам Революционной армии. Повстанцы, стоявшие внизу у балкона, удивленно переглянулись. Они совершенно не поняли причины внезапной агрессии со стороны союзников. — В чем дело, друзья? — нахмурившись, спросил командир повстанческого взвода, преграждая путь Иванову. — Это флаг нашей Революции. Знак нашей доблести. Мы повесили его по праву победителей. — Я сейчас тебе эту «доблесть» в глотку засуну! — прорычал советский сержант, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Это крест нацистов! Это крест карателей и фашистов! Мы сюда пришли вас от гнета освобождать, а вы нам тут гитлеровские кресты вывешиваете?! Снимайте этот крест, пока мы сами его не сорвали вместе с балконом! Повстанцы были возмущены. Для них это требование звучало как дикое, необоснованное оскорбление их святыни. Они проливали кровь под этим знаменем годами. — Да как ты смеешь?! — вспылил молодой боец Революционной армии, хватаясь за рукоять меча. — Мы не знаем никаких фашистов! Мы повстанцы! Никто не смеет приказывать нам снимать наше знамя! Ситуация накалялась с катастрофической скоростью. Языковой барьер и полная историческая безграмотность повстанцев в отношении земной истории столкнулись со священной, неприкосновенной памятью советских солдат. — Ах вы, фашистские недобитки! — крикнул один из советских рядовых. Громкий металлический лязг разорвал воздух — советские солдаты одновременно сняли автоматы Калашникова с предохранителей и взяли повстанцев на прицел. В ответ бойцы Революционной армии, подчиняясь инстинкту самосохранения, вскинули свои копья, мушкеты и обнажили мечи. Две армии, еще час назад сражавшиеся плечом к плечу, теперь стояли друг напротив друга в центре освобожденного города, готовые открыть огонь на поражение. Достаточно было одной искры, одного случайного выстрела, чтобы стратегический союз между СССР и Революционной армией захлебнулся в крови из-за куска ткани. Местные жители, наблюдавшие за этим, в ужасе бросились врассыпную и начали прятаться кто куда. В этот самый момент на площадь, в сопровождении эскорта БТРов, въехал командирский «УАЗ». Из него стремительно выскочили генерал-полковник Шапошников, капитан Смирнов и генерал Надженда, прибывшие для инспекции взятого города. Увидев направленные друг на друга стволы, они оцепенели. Шапошников, мгновенно оценив ситуацию и увидев злополучный крест на балконе, изменился в лице. Его скулы нервно дернулись. Он, ветеран, бравший Берлин, испытал тот же шок, что и его солдаты. Но его генеральская выдержка взяла верх над эмоциями. — Опустить оружие! Отставить! — раздался раскатистый, перекрывающий шум площади рык Шапошникова. Одновременно с ним в центр образовавшегося кольца ворвалась генерал Надженда. Следом за ней, тяжело дыша после бега, появились Тацуми и Акаме, сопровождавшие кортеж. Надженда встала прямо между нацеленными друг на друга стволами Калашниковых и остриями копий повстанцев. Её единственный глаз горел сталью. — Что здесь происходит?! — потребовала Надженда. — Оружие вниз, живо! Обе стороны! — Товарищ генерал-полковник! — тяжело дыша, отрапортовал сержант Иванов Шапошникову, но автомата не опустил, косясь на повстанцев. — Эти... эти люди вывесили над зданием нацистский крест! «Балкенкройц»! Вы сами его видите! Мы не позволим фашистской символике висеть там, где пролита кровь советского солдата! Командир повстанцев с обидой посмотрел на Надженду: — Госпожа генерал, они сошли с ума! Они требуют сорвать флаг Революционной армии! Называют нас какими-то фашистами! Шапошников шагнул вперед, отодвигая Иванова. Он поднял тяжелый взгляд на балкон. Капитан Смирнов, стоявший рядом с ним, тоже побледнел. — Товарищ Надженда, — холодным, как лед, голосом произнес Шапошников. — Я требую немедленных объяснений. Этот символ в нашем мире означает тотальное истребление, геноцид и лагеря смерти. Если это флаг вашей революции, то нам с вами не по пути. Надженда резко повернула голову и посмотрела на флаг. Она увидела красный фон и черный крест. И в этот момент её словно ударило током. В памяти мгновенно всплыла та самая ночь у костра в лесу. Она вспомнила седого майора Волкова и капитана Смирнова, которые дрожащим от гнева голосом рассказывали о немецко-фашистских захватчиках, о миллионах замученных, сожженных в печах людях и о том, как советский народ истекал кровью в борьбе с этим абсолютным злом. Пазл в голове Надженды сложился. Черный железный крест. Она вспомнила, что где-то в старых имперских архивах этот символ действительно был позаимствован создателями Революционной армии из древней геральдики как символ объединения угнетенных, но для этих людей из иного мира он был воплощением их личного исторического апокалипсиса. Она поняла, почему у советских солдат трясутся руки от ярости, а глаза Шапошникова мечут молнии. Они пришли сюда спасать этот мир от фашизма Онеста, а их союзники случайно подняли знамя их злейших врагов. Лицо Надженды стало суровым. Она повернулась к своим подчиненным. — Снимите флаг, — четко и непререкаемо приказала она. Командир повстанцев опешил. Он не верил своим ушам. — Но... Генерал Надженда! Это же наш символ! Вы сами... — Это приказ! Снимите его немедленно и уберите с глаз долой! — рявкнула Надженда так, что повстанцы вздрогнули. Спорить с одним из высших лидеров Революции никто не решился. Двое повстанцев, бормоча проклятия, сбегали на балкон и спешно сдернули полотнище, скомкав его в руках. Когда крест исчез, Шапошников чуть заметно кивнул, и советские солдаты по команде Смирнова опустили автоматы. Сержант Иванов поставил оружие на предохранитель, но его взгляд оставался настороженным. Надженда сделала шаг навстречу генералу Шапошникову, Смирнову и стоящим за ними солдатам. Её голос стал мягче, в нем зазвучало глубокое, искреннее уважение. — Генерал Шапошников, капитан Смирнов, старший сержант, — громко, чтобы слышали все, произнесла Надженда. — От лица всего командования Революционной армии я приношу вам глубочайшие извинения. Повстанцы за её спиной замерли в шоке от того, что их генерал извиняется. Но Надженда продолжила: — Я и члены Ночного Рейда... мы прекрасно помним историю вашей страны. Ту историю, которую нам поведали солдаты первого разведотряда у костра. Мы помним рассказ о той страшной Великой Отечественной войне, что пришла на вашу землю. Мы знаем о том чудовищном зле, о нацизме и фашизме, и о том, какую невыносимую цену вы заплатили за победу над ним. Мы преклоняемся перед вашей жертвой. Она обвела взглядом своих непонимающих бойцов, а затем снова посмотрела на Шапошникова. — Но вы должны понять одну вещь, Виктор Николаевич. Мои солдаты... еще далеко не все из них в курсе о Гитлере, Вермахте, нацизме и вашей истории. Для них этот крест был просто старым, бессмысленным геральдическим рисунком, перекочевавшим на флаг. В их действиях не было злого умысла. Они просто не ведали, что творят. Я даю вам слово офицера: этот символ больше никогда не поднимется над нашими головами. Революционная армия не будет носить знак тех тиранов, которых вы уничтожили. Мы заменим этот флаг. Слова Надженды, полные раскаяния и понимания, подействовали на советских военнослужащих как холодный душ. Ярость в их глазах угасла. Шапошников тяжело выдохнул, и его каменное лицо немного расслабилось. — Принимается, товарищ Надженда, — глухо ответил главнокомандующий ОКСВ. — Я понимаю, что вы не желали нас оскорбить. У нас просто на этот крест аллергия. Генетическая память. Капитан Смирнов подошел к сержанту Иванову и положил руку ему на плечо. — Отставить нервы, сержант. Они правда не знали. Это наша недоработка, нужно было провести политзанятия по истории символики раньше. Иванов кивнул, снял каску и вытер пот со лба. Он решительно шагнул вперед, подошел к командиру повстанческого взвода, с которым чуть не сцепился минуту назад, и протянул ему свою широкую, мозолистую руку. — Зла не держи, брат. Прости. Вырвалось. Я думал, вы из этих... из гитлеровцев недобитых. А вы просто, оказывается, не в курсе. Командир повстанцев, всё еще немного в шоке, пожал протянутую руку. Тацуми подошел к ним и быстро, вполголоса объяснил своим товарищам суть претензий. Услышав о том, что этот крест в мире их союзников означает уничтожение миллионов людей, повстанцы побледнели от стыда. — Мы... мы правда не знали, — с искренним раскаянием произнес молодой боец, опуская меч. — Простите нас. Если бы мы знали, что этот знак несет столько боли вашему народу, мы бы сожгли его сами. Мы воюем против тирании, а не за неё. Опасный инцидент был исчерпан. Советские военнослужащие и повстанцы, еще минуту назад стоявшие на грани братоубийственной бойни, теперь пожимали друг другу руки, хлопали по спинам и обменивались виноватыми улыбками. Этот конфликт, едва не разрушивший всё, в итоге лишь укрепил их союз. Обе стороны поняли, что им еще многому предстоит научиться друг у друга. Вечер после инцидента с черным крестом в Бартоне выдался тихим, но работа в штабе не прекращалась ни на минуту. Понимая, что символика — это не просто украшение, а мощнейший инструмент мобилизации масс, капитан Смирнов и группа советских военных художников-агитаторов из политотдела ОКСВ провели бессонную ночь, работая над эскизами нового государственного символа будущей Республики. На следующее утро в здании городской ратуши состоялось совещание. На длинном столе, освобожденном от карт, лежали несколько вариантов полотнищ. На них смотрели генерал Надженда, лидеры Южного штаба Революционной армии и члены «Ночного Рейда». Генерал-полковник Шапошников стоял чуть поодаль, сложив руки на груди и наблюдая за процессом с одобрением — он понимал, что старое знамя, вызвавшее такой гнев у солдат, должно было уйти в прошлое навсегда. Капитан Смирнов, взяв в руки один из эскизов, обратился к присутствующим: — Товарищи, вчерашний инцидент показал, что старые символы изжили себя. Они несут в себе тень прошлого и недопонимание. Мы предлагаем вам не просто новый флаг, а новый вектор развития вашей страны. Мы создали его, опираясь на наши общие идеалы и вашу историю борьбы. Смирнов развернул основное полотнище. Это был насыщенно-красный флаг, цвет которого мгновенно приковывал взгляд. — Красный цвет, — начал объяснять Смирнов, — это кровь героев, пролитая за свободу. Это символ революции, общий для наших миров. Но посмотрите на центральную эмблему. В центре флага, вышитая золотыми нитями, располагалась сложная, но величественная композиция. Основой была большая пятиконечная звезда — символ единства и защиты. Внутри звезды была вписана мощная зубчатая шестерня, символизирующая индустриализацию, прогресс и будущее, которое Советский Союз поможет построить в этом мире. А поверх шестерни располагались два скрещенных меча — дань уважения традиционному символу Революционной армии и воинской доблести её бойцов. — Пятиконечная звезда — это наш советский символ надежды и путеводного света социализма, — продолжал капитан. — Шестерня — это ваш завтрашний день: заводы, машины, трактора на полях, избавление от ручного рабства. А мечи — это ваша готовность защищать свои завоевания. Мы адаптировали наши идеи под вашу почву. Это знамя — мост между нашими народами. Надженда подошла к флагу и осторожно коснулась золотой вышивки. Её единственный глаз внимательно изучал каждую деталь. Она понимала: принимая это знамя, они окончательно закрепляют идеологический союз с СССР. Это был переход от разрозненного бунта к организованному государственному строительству. — Это выглядит... могущественно, — негромко произнесла Надженда. — В этом знаке чувствуется не только ярость борьбы, но и созидание. Мечи, которые защищают шестерню... Порядок и труд. Тацуми, стоявший за её спиной, восхищенно кивнул: — Это знамя внушает гордость. Оно куда ярче и чище нашего старого флага. С таким символом люди в деревнях сразу поймут, что мы несем им не просто войну, а новую жизнь. — Я согласна, — твердо сказала Надженда, поворачиваясь к Шапошникову. — Мы принимаем это знамя. Отныне Революционная армия будет сражаться под ним. И оно станет флагом нашей новой Республики. — Правильный выбор, товарищ Надженда, — Шапошников подошел ближе и кивнул. — Армия без символа — это толпа. Со знаменем — это политическая сила. Церемония принятия нового знамени была проведена немедленно. Перед строем советских мотострелков и повстанческих отрядов на главной площади Бартона старые флаги с черными крестами были торжественно спущены и сложены в ящики — они должны были отправиться в архивы как память о временах заблуждений. Под звуки советского военного оркестра, чья медь торжественно сияла на солнце, в небо медленно взмыло новое Красное Знамя со Звездой, Шестерней и Мечами. Оно затрепетало на ветру рядом с государственным флагом СССР. Солдаты обеих армий одновременно отдали честь. Жители Бартона, собравшиеся на площади, завороженно смотрели вверх. Для них это был сигнал: старая Империя умерла. Пришла новая сила — организованная, технологичная и несущая веру в справедливое будущее. — Смотрите, — Леоне толкнула Тацуми локтем в бок, указывая на группу детей, которые пытались подражать советским солдатам, вытягиваясь во фрунт. — Им нравится. Красный цвет им к лицу. — Это Красный Рассвет, Леоне, — ответил Тацуми. — И теперь у него есть своё лицо. С этого момента по всем фронтам наступления пошел приказ: заменить старую символику на новую. Повстанцы с гордостью нашивали на свои плащи красные звезды и золотые шестерни. Идеологическая машина ОКСВ и Революционной армии теперь работала в унисон, и это знамя, рожденное в споре и крови Бартона, стало ужасом для имперских гарнизонов и маяком свободы для миллионов угнетенных людей. Под этим флагом им предстояло дойти до самой Столицы.

***

Операция «Красный Рассвет» разворачивалась с пугающей, математически выверенной неотвратимостью. То, что еще несколько дней назад казалось дерзким планом на штабных картах, теперь превратилось в суровую реальность для всей Империи. Наступление ОКСВ и Революционной армии продолжалось, набирая обороты с каждым часом. Стальной каток катился на восток, оставляя за собой не руины, а освобожденные земли. Союзные силы стремительно продвигались вперед, практически не встречая организованного сопротивления. И это касалось не только главной, Западной группировки войск, которой командовал лично генерал-полковник Шапошников. Северная и Южная группировки действовали с не меньшей эффективностью, сжимая огромные стальные клещи вокруг сердца Империи. Для регулярных имперских войск это столкновение обернулось настоящей катастрофой. Веками они привыкли воевать в строю фаланг, опираясь на конницу, луки и, в крайнем случае, на алхимические бомбы. Но против советских машин они оказались абсолютно бессильны. Имперские полки стремительно отступали по всем фронтам, неся чудовищные, невосполнимые потери при малейшей попытке оказать сопротивление. Впрочем, слово «отступление» здесь не подходило. Столкнувшись с первобытной мощью ревущих танков Т-72, разрывающих пехотные строи фугасными снарядами, и с небом, извергающим огонь из-под крыльев вертолетов Ми-24, имперские солдаты ломались психологически. Боевой дух падал до нуля. Они буквально бежали прочь. Легионеры бросали свои тяжелые щиты, копья, фамильные мечи и даже знамена, лишь бы спасти свои жизни от этого всепоглощающего металлического кошмара. Дороги, ведущие к Столице, были усеяны брошенной амуницией и доспехами. Те же солдаты, кто был ранен, контужен или просто не мог бежать от преследующих их мотострелков на БТРах, массово сдавались в плен. Они падали на колени, поднимали руки и молили о пощаде. И советские солдаты, верные приказу командования, пощаду давали. Военнопленных не пытали и не убивали. Их обезоруживали, кормили горячей кашей из полевых кухонь и отправляли в тыл под охраной повстанцев. Слухи о милосердии «зеленых демонов» распространялись среди отступающих имперцев быстрее ветра, и целые гарнизоны начали сдаваться без единого выстрела, предпочитая жизнь бессмысленной смерти за зажравшегося премьер-министра Онеста. И здесь начался процесс, который нанес Империи удар более страшный, чем все танковые пушки. В специально организованных пунктах сбора военнопленных советские политруки развернули беспрецедентную по масштабам работу. Пока повара ОКСВ раздавали пленным горячую кашу и чай, капитан Смирнов и его коллеги проводили политические занятия прямо под открытым небом. Они объясняли простым солдатам Империи — таким же вчерашним крестьянам и рабочим — простую истину: «Вы воюете не за свою родину, а за кошелек жирного Онеста. Вы умираете, чтобы он мог жрать на золотых тарелках». Поддавшись этой агитации, многие имперские солдаты переживали настоящий духовный надлом. За долгие годы службы у них накопилось множество претензий к командованию: их кормили гнилой крупой, жалованье задерживали месяцами, а офицеры-аристократы избивали их за малейшую провинность. Раньше они молча терпели, скованные парализующим страхом перед имперскими карателями и трибуналами. Но теперь, увидев мощь Советского Союза и человеческое отношение «зеленых людей», страх исчез. Целые подразделения бывших легионеров, прямо в плену, срывали с себя имперские знаки отличия, повязывали красные ленты на рукава и заявляли о желании вступить в Революционную армию. Они хотели искупить вину перед народом и повернуть оружие против своих вчерашних мучителей и господ. Армия Революции росла как на дрожжах, пополняясь за счет тех, кто еще вчера считался опорой режима. Деревни, крупные сельскохозяйственные районы и укрепленные города один за другим переходили под контроль союзных сил. То, на что у Революционной армии ушли бы годы изнурительных осад, советская армия брала за часы. И на всех занятых территориях, от глухих хуторов до провинциальных столиц, союзные силы проводили те же самые мероприятия, что и в Бартоне. Механизм был отлажен до совершенства. Вслед за танками в населенные пункты входили тыловые колонны. Советские солдаты немедленно начинали оказывать гуманитарную помощь местному населению. Голодным крестьянам раздавали муку, тушенку и сгущенку, военные медики лечили больных и раненых, используя медикаменты, которые казались местным жителям настоящим чудом. Параллельно разворачивалась мощнейшая идеологическая машина. Политруки ОКСВ вместе с комиссарами Революционной армии собирали людей на главных площадях. Из динамиков гремели советские марши. Всюду расклеивались адаптированные агитационные плакаты, на которых Онест был изображен в виде кровоточащей свиньи на горе черепов, а Эсдес — как безжалостная садистка. Комиссары агитировали народ, выступая с пламенными речами с кузовов грузовиков. Они обещали навсегда свергнуть тиранический, буржуазный, фашистский режим Онеста, который веками пил их кровь. Они обещали построить новое, справедливое социалистическое государство. Общество, где земля будет принадлежать крестьянам, а не алчным лордам. Общество, где каждый ребенок сможет учиться, а каждый больной получит лечение. И народ им верил. Угнетенные массы, видя, что эти слова подкреплены реальными делами, хлебом и невероятной военной мощью, сбрасывали с себя оковы векового страха. Мужчины массово вступали в ряды Революционной армии. Женщины помогали шить новые красные флаги с золотой звездой. Империя стремительно, подобно тающему снегу, теряла контроль над своими территориями. Власть Столицы испарялась везде, куда ступал сапог советского солдата. Но успех этой грандиозной кампании ковался не только на передовой. Глубоко в тылу Империи, куда бронетанковые клинья союзных сил еще не добрались, шла невидимая, но смертоносная война. Там, в тени, действовал хирургический скальпель операции — «Ночной Рейд», работающий в плотной связке с элитным спецназом ГРУ и КГБ. Эта комбинация оказалась поистине смертоносной. Акаме, Леоне, Лаббок и другие убийцы, обладающие Тейгу, знали местные порядки, замки и привычки аристократов как свои пять пальцев. А советские спецназовцы обладали бесшумным оружием, приборами ночного видения, взрывчаткой ПВВ-4 и снайперскими винтовками. Под покровом ночи они проникали в укрепленные ставки имперских генералов, готовящихся к обороне. Имперские командиры не успевали отдать ни одного приказа. Снайперы снимали часовых на вышках с дистанции в километр из бесшумных «Винторезов». Затем в дело вступала Челси, которая, используя свою косметичку «Фонд Геи», принимала облик убитых офицеров или куртизанок, беспрепятственно проходя в штабы и открывая ворота для штурмовых групп. Они вырезали командование противника с пугающей методичностью. Генералы, легаты и префекты, пытавшиеся организовать оборону городов на пути ОКСВ, находили свою смерть в собственных постелях. Спецназ закладывал радиоуправляемые фугасы под опоры стратегически важных мостов, пуская под откос имперские обозы с подкреплением и припасами. Узлы связи и сигнальные вышки уничтожались, оставляя имперские войска слепыми и глухими. Эта тайная, безжалостная война сеяла абсолютный хаос и панику в рядах врага. Оставшиеся без командиров и связи, имперские гарнизоны разбегались при первых же слухах о приближении советских танков. Диверсии «Ночного Рейда» и ГРУ ускоряли продвижение союзных войск в несколько раз. С каждым днем, с каждым захваченным километром, союзные силы были всё ближе и ближе к Столице. Кольцо неумолимо сжималось. Гул танковых двигателей и отдаленные разрывы снарядов уже можно было расслышать с высших башен Императорского Дворца. Этот грохот знаменовал скорый, неминуемый крах прогнившей Империи. Тем временем, в самой Столице Империи царил абсолютный, первобытный хаос, подобного которому этот город не видел за всю свою тысячелетнюю историю. Крылатые и баллистические ракеты СССР, стершие с лица земли здания Генштаба, Министерства обороны и крыло Императорского дворца, разрушили не только камень. Они разрушили сам фундамент имперской власти — миф о её неуязвимости. Черный дым от пожаров продолжал застилать небо над городом, заслоняя солнце. Пожарные расчеты даже не пытались тушить гигантские воронки — у них не было ни приказов, ни насосов, способных справиться с температурой горения ракетного топлива. Ситуацию довели до точки кипения слухи. В отсутствие официальной информации, которую просто некому было озвучить, так как почти всё руководство лежало под обломками, город наполнился самыми жуткими сплетнями. С обозами беженцев и дезертиров с западных фронтов в Столицу просочилась правда. Перепуганные насмерть легионеры рассказывали о неведомой армии «зеленых демонов», которая владеет «колесницами богов». О железных зверях, чья кожа не пробивается мечом, а пасти изрыгают гром и смерть на целые километры вокруг. Они шептали о стальных птицах, сбрасывающих с небес всепоглощающий огонь, и о том, что эта несокрушимая армия стремительно, сметая всё на своем пути, идет прямиком на Столицу. Услышав это, город охватила полномасштабная паника. Жители, похватав самое ценное — узелки с одеждой, фамильные драгоценности, остатки еды — начали массово покидать город. Все четверо главных ворот Столицы оказались заблокированы огромными, обезумевшими от страха толпами беженцев. Кареты богачей намертво застревали в людском море, лошади топтали упавших. Люди стремились уйти на восток, в горы, куда угодно, лишь бы подальше от приближающегося огненного шторма. Анархия, как это всегда бывает при крушении империй, мгновенно вытащила на свет самых страшных демонов человеческой натуры. На опустевших улицах Столицы, в богатых торговых кварталах и ремесленных слободах появились банды мародеров. Состоящие из местного криминалитета, городских оборванцев и даже дезертировавших солдат, они начали методично грабить брошенные особняки, ювелирные лавки и продовольственные склады. Звон разбитого стекла и пьяный смех сливались с криками жертв. Городская стража, еще вчера наводившая ужас на простой люд своими дубинками и мечами, оказалась полностью импотентной перед лицом этой катастрофы. Многие стражники, напуганные не меньше жителей, просто срывали с себя форменные плащи, бросали алебарды и присоединялись либо к беженцам, либо к мародерам. Те же немногие патрули, что пытались навести хоть какой-то порядок, были просто смяты обезумевшей толпой. На фоне этого тотального коллапса из бункера под разрушенным дворцом пришел указ премьер-министра Онеста. На всех сохранившихся столбах были расклеены пергаменты, объявляющие о введении военного положения и тотальной, всеобщей мобилизации. Глашатаи зачитывали данный приказ на главных улицах и площадях. Согласно приказу, каждый мужчина и подросток, способный держать в руках оружие, от меча до вил, обязан был немедленно явиться на призывные пункты для защиты Столицы. Но приказ, который еще месяц назад заставил бы жителей содрогнуться и покорно пойти на бойню, сейчас вызвал лишь глухую, яростную ненависть. На рынках и в тавернах люди открыто называли этот указ не мобилизацией, а «могилизацией». — За что мы должны умирать?! — кричал кузнец на центральной площади, размахивая тяжелым молотом перед отрядом стражников-вербовщиков. — За жирную свинью Онеста, которая прячется в подвале?! Ваша регулярная армия, с копьями и доспехами, бежала от этих демонов как стадо овец! И вы хотите, чтобы мы остановили их железные колесницы деревянными вилами?! Мы не пойдем на убой ради ваших кошельков! В некоторых районах Столицы, особенно в трущобах, ситуация быстро переросла в открытое кровопролитие. Когда отряды стражи, прозванные в народе «могилизаторами», пытались силой вытаскивать мужчин из домов, женщины и старики набрасывались на них с камнями и кухонными ножами. Завязывались жестокие уличные бои. Народ, которому уже нечего было терять, предпочитал умереть в драке с ненавистной стражей, чем стать пушечным мясом под гусеницами советских танков. Именно в этот критический момент, когда власть Империи в Столице висела на волоске, в дело вступили подпольные ячейки Революционной армии. Долгие годы они таились в тени, ожидая своего часа. Теперь их час настал. Ночью, рискуя жизнями, подпольщики вышли на улицы. На следующее утро жители Столицы, пробираясь через завалы и баррикады, не поверили своим глазам. Поверх сорванных указов о мобилизации висели те самые плакаты советского агитпропа, которые капитан Смирнов передал разведчикам Ночного Рейда. Огромные, красочные листы бумаги буквально кричали со стен. Онест, изображенный в виде омерзительной, жирной свиньи, пожирающей золото на горе крестьянских черепов. Кровавая садистка Эсдес. И рядом — мужественные лица повстанцев и советских солдат на фоне красных знамен. Вместе с плакатами по городу молниеносно поползли другие слухи — слухи, которые дарили надежду. Беженцы из западных провинций, которые всё же смогли пробиться в Столицу, шепотом рассказывали соседям: — Эти «зеленые демоны»... они вовсе не демоны! Они не грабят и не убивают простых людей. Наоборот, они раздают хлеб из больших железных котлов! Их врачи бесплатно лечат раненых! Они говорят, что пришли не как завоеватели, а как освободители! Они союзники Революционной армии! Они хотят построить мир, где не будет рабов и господ, где каждый крестьянин будет равен лорду! Эти слова стали искрой, брошенной в бочку с порохом. Для миллионов жителей Столицы, веками живших под гнетом, плативших непосильные налоги и наблюдавших за роскошью аристократии, это был сигнал к действию. Страх перед «железными колесницами богов» отступил. Теперь люди боялись другого — что стража Онеста не пустит этих освободителей в город. Подпольщики Революционной армии выступали прямо на улицах: — Граждане! — кричал молодой революционер с крыши перевернутой кареты. — Не идите на убой за Онеста! Советский Союз пришел, чтобы помочь нам разрушить эту тюрьму! Если мы ударим в спину страже, если мы откроем ворота нашим братьям, мы закончим эту войну за один день! Берите в руки оружие, но обращайте его не против пришельцев, а против наших настоящих врагов — аристократов и министров! Народ, разгоряченный плакатами, голодом и десятилетиями унижений, ответил яростным ревом. Толпы, которые еще вчера собирались бежать, начали вооружаться. Те самые вилы, топоры и косы, которые Онест приказал взять в руки для защиты Империи, теперь были направлены в грудь оставшихся верными стражников. Столица запылала. Но это был уже не огонь от советских ракет. Это был огонь народного восстания. В трущобах и ремесленных кварталах начались бои: жители возводили баррикады, нападали на полицейские участки, разоружали патрули и захватывали арсеналы. Красные повязки Революционной армии появлялись на рукавах тысяч людей. Онест, запертый в своем бункере и ожидающий прибытия Эсдес, даже не подозревал, что его главная проблема теперь кроется не только в наступающих советских танках. Город над его головой восстал. И к тому моменту, когда передовые части ОКСВ подойдут к стенам Столицы, их встретит не армия Империи, а разъяренный, вооруженный народ, готовый своими руками распахнуть тяжелые дубовые ворота навстречу Красному Рассвету. Но если в Столице, парализованной ракетными ударами и восстанием, еще оставалась призрачная надежда на Будо и спасительный бункер Онеста, то в остальных, бескрайних регионах Империи ситуация была не просто не лучше — местами она была катастрофически хуже. Государство, веками державшееся на страхе перед центральной властью и непобедимостью имперских легионов, лопнуло по швам в ту самую минуту, когда пропала связь со Столицей. Как только через сбежавших курьеров, почтовых птиц и дезертиров до дальних провинций докатились новости о том, что половина Столицы превращена в пепел, а западные города, включая неприступный Бартон, пали за несколько часов, вся система управления Империей просто перестала существовать. Губернаторы, префекты и лорды, привыкшие чувствовать себя полноправными хозяевами на своих землях, внезапно осознали, что их никто не защитит. Не будет приказов из Минобороны, не придут на помощь элитные столичные гвардейцы. Они остались один на один с неизвестным, пугающим врагом и, что еще страшнее, со своим собственным народом, который их искренне ненавидел всей душой. В крупных восточных и южных городах, куда советские танки еще не успели дойти, мгновенно воцарилась паника и анархия. Местная городская стража, не получая ни жалования, ни четких указаний, пыталась навести порядок, но это было абсолютно тщетно. Как и в Столице, на улицах появились вооруженные банды мародеров. Они громили купеческие гильдии, взламывали склады с зерном и поджигали усадьбы аристократов. Стражники, видя этот хаос и понимая, что Империя обречена, либо присоединялись к грабителям, либо запирались в своих казармах, надеясь пересидеть бурю. В этот критический момент до провинций дошли отчаянные депеши от уцелевших столичных связистов — тот самый приказ премьер-министра Онеста о введении военного положения и всеобщей мобилизации. Местные градоначальники, вцепившись в этот указ как в последнюю соломинку, попытались его исполнить. На рыночных площадях глашатаи зачитывали приказ: каждый мужчина, способный держать вилы или топор, обязан встать на защиту Империи и двинуться маршем на запад, чтобы остановить «зеленых демонов». Но реакция народа в провинциях была еще более яростной, чем в Столице. Крестьяне, годами отдававшие последние гроши в виде налогов и терпевшие издевательства, лишь мрачно сплевывали под ноги глашатаям. — Вы хотите, чтобы мы шли с дубинами против богов, которые плюются огнем с небес?! — ревел здоровенный лесоруб в северном городке, отталкивая стражника. — Вы, кровопийцы, прячетесь в своих замках, а нас гоните на убой! Это не мобилизация! Это могилизация! Попытки стражников-«могилизаторов» силой забирать мужчин в ополчение оборачивались кровавыми трагедиями. В десятках деревень и городов вспыхнули стихийные бунты. Крестьяне, вооруженные теми самыми косами и топорами, набрасывались на вербовщиков, забивая их насмерть прямо на сельских площадях. Особняки лояльных Онесту аристократов пылали, словно факелы, освещая ночное небо. И в этот кипящий котел народного гнева очень вовремя и грамотно плеснули масло подпольные ячейки Революционной армии. Получив четкие инструкции и материалы от политруков ОКСВ, повстанцы в глубоком тылу развернули беспрецедентную агитационную кампанию. Ночью стены провинциальных ратуш, таверн и даже казарм покрылись яркими советскими плакатами. Изображение Онеста-свиньи, пожирающей народное богатство, стало самым популярным символом в Империи. Но главным оружием революционеров стали рассказы. Подпольщики собирали людей в трактирах и на тайных сходках, рассказывая им то, что казалось сказкой. — Послушайте меня! — горячо вещал агент Революционной армии перед толпой изможденных рабочих в шахтерском городке. — Мой брат был в Бартоне, когда туда вошли эти «железные колесницы»! Они не убивают простой народ! Эти «зеленые демоны» из другого мира — наши союзники! Они поймали губернатора-садиста и расстреляли его охрану, а потом... потом они выкатили на площадь большие железные котлы и бесплатно раздавали хлеб и мясную кашу всем голодным! Их лекари без единой медной монеты спасали раненых крестьян! Толпа слушала, затаив дыхание. — Они пришли освободить нас от многовекового фашистского гнета! — продолжал подпольщик, используя новые, сильные слова, которым его научил капитан Смирнов. — Они говорят, что мы построим новое государство, где не будет рабов! Где земля будет нашей! Зачем нам умирать за жирного Онеста, если Революционная армия и Советский Союз несут нам сытость и свободу?! Эти слухи, подтверждаемые десятками очевидцев, оказали эффект разорвавшейся атомной бомбы. Страх перед вторжением иномирян полностью испарился, сменившись жгучей надеждой и желанием действовать. Народ понял: это не завоеватели, это освободители. И если помочь им, этот кошмар закончится быстрее. Люди начали массово, целыми деревнями и гильдиями, вступать в сопротивление. Они нашивали на рукава красные повязки и брали в руки оружие, но не для защиты Империи, а для её уничтожения. По всей стране начались захваты арсеналов. Отряды самообороны свергали местных лордов, вешали жестоких сборщиков налогов и стражников‑могилизаторов и объявляли свои провинции «Свободными социалистическими зонами», ожидая прихода Красной Армии. Империя стремительно теряла контроль над своими собственными, исконными территориями. Она буквально распадалась на куски, как гнилая ткань. Онест думал, что управляет страной, но на деле он управлял лишь бункером под разрушенным дворцом. Тысячелетняя Империя в эти роковые дни напоминала гигантский, некогда величественный «Титаник», совершающий свой последний, трагический рейс в бездну истории. Веками она считалась непотопляемой, защищенной «броней» древних Тейгу и незыблемостью кастовых порядков, но столкновение с айсбергом советской военной мощи и ледяным торосом народного гнева пробило её корпус по всей длине — от носа до кормы. Агония была пугающе похожей. В «каютах первого класса» — в золоченых залах Императорского Дворца и роскошных особняках знати — всё ещё пытались сохранить видимость порядка. Аристократы, подобно богатым пассажирам лайнера, судорожно сжимали свои шкатулки с драгоценностями и мешки с золотом, надеясь, что их статус или взятка капитану обеспечат им место в спасательной шлюпке. Они не понимали, что шлюпок в этом мире больше нет, а океан народной ненависти уже лижет пороги их парадных залов. «Команда корабля» — имперские генералы и офицеры — пребывала в полном хаосе. Капитанский мостик был разбит точными ракетными ударами. Оставшиеся в живых офицеры отдавали противоречивые приказы в пустые переговорные трубки, в то время как матросы-легионеры уже массово прыгали за борт, срывая с себя опостылевшую форму и пытаясь вплавь добраться до берега новой жизни. А глубоко в «трюмах», в провинциях и трущобах, где веками томились «пассажиры третьего класса», начался настоящий бунт. Угнетенные массы, которых десятилетиями держали под замком и кормили объедками, наконец выломали запертые двери. Они больше не хотели тонуть вместе с этим прогнившим кораблем. Они заполнили коридоры тонущего гиганта, круша всё на своем пути и требуя расплаты от тех, кто заставлял их страдать. Империя неотвратимо уходила под воду. Огни дворцов гасли один за другим, сменяясь багровым заревом пожаров. На палубе, охваченной паникой, всё ещё звучали приказы Онеста о мобилизации — это были последние, безумные звуки оркестра, пытающегося заглушить рев наступающей катастрофы. Но «Титаник» Империи уже разломился пополам. Железный киль советской армии и народная ярость неумолимо тянули его на дно, в холодную тьму небытия, оставляя на поверхности лишь обломки старой жизни и алое зарево Красного Рассвета, восходящего над океаном истории. Отголоски крушения Империи, подобно сейсмическим волнам, достигли и самых отдаленных уголков государства. Город Кёрок, расположенный на крайнем востоке, всегда жил своей, особенной жизнью. Это был не просто торговый узел, это была священная столица «Пути Мира» — могущественной религиозной организации, чье влияние на умы миллионов людей пугало даже премьер-министра Онеста. Именно поэтому Онест внедрил туда своего лучшего агента — советника Болика. Хитрый, изворотливый и абсолютно беспринципный, Болик методично, шаг за шагом, отравлял организацию изнутри. Он подсаживал последователей на наркотики, ломал их волю, насиловал одурманенных послушниц и плел интриги, готовясь убить Основателя и превратить независимую церковь в послушное стадо, поклоняющееся золотому тельцу Столицы. Для своей защиты он привез с собой «Четырех Демонов Ракшаса» — элитных, невероятно опасных наемников-убийц, способных голыми руками разорвать пользователя Тейгу. План Болика был почти завершен. Но история, как известно, не терпит суетливых интриганов, когда на сцену выходят сверхдержавы. Как только до Кёрока докатились первые, еще обрывочные, но от этого не менее пугающие слухи о том, что Столица лежит в руинах под огненным дождем, а непобедимые легионы бегут от «зеленых демонов на железных колесницах», тонкая паутина лжи Болика сгорела в одно мгновение. Ситуация в священном городе развивалась по тому же катастрофическому сценарию, что и в остальных провинциях, но с религиозным, фанатичным оттенком. Узнав о падении Бартона и о том, что неведомая армия стирает с лица земли имперские казармы, последователи «Пути Мира» восприняли это как божественное вмешательство. Для них советские ракеты стали карой небесной, очищающим огнем, посланным избавить их от гнета Онеста. Когда Болик, трясясь над свежей депешей из Столицы с приказом о всеобщей мобилизации, попытался действовать привычными методами, он совершил свою последнюю ошибку. Он приказал городской страже и своим приспешникам выйти на улицы и силой сгонять мужчин-послушников на западный фронт. Но стража Кёрока натолкнулась не на покорных овец. Она натолкнулась на монолитную стену народного, религиозного гнева. Десятки тысяч людей, воодушевленных слухами о советских освободителях и подогретые пропагандой подпольных ячеек Революционной армии, которые щедро снабжали толпу листовками с изображением Онеста-свиньи, вышли на площади. Когда вербовщики Болика попытались скрутить молодого кузнеца, толпа просто взорвалась. Безоружные люди бросились на стражников с такой яростью, что те не успели даже обнажить мечи. Стражников буквально разорвали на куски, забивая камнями и палками. Кровь пролилась на брусчатку, и город вспыхнул. Болик, наблюдая за этим кошмаром из окна своей роскошной резиденции, в панике отшатнулся от стекла. Он повернулся к своим телохранителям — Четырем Демонам Ракшаса. Ибара, Стен, Мез и Сузука стояли позади него с непроницаемыми лицами. — Вы видели это?! — завизжал Болик, брызгая слюной. — Эти фанатики сошли с ума! Немедленно выходите на площадь! Убейте зачинщиков! Устройте там кровавую баню, покажите им силу Столицы! Я приказываю! Ибара, неформальный лидер Ракшас, медленно скрестил руки на груди. Он посмотрел в окно на бушующее море людей, простирающееся до самого горизонта, затем перевел взгляд на перепуганного советника. Демоны Ракшаса были безжалостными, садистскими убийцами, мастерами боевых искусств, способными контролировать свое тело до клеточного уровня. Но они не были идиотами. Они были наемниками, привыкшими трезво оценивать риски. — При всем уважении, советник, — холодно и спокойно произнес Ибара. — Наш контракт подразумевал защиту вашей персоны от ассасинов и подавление мелких мятежей. То, что мы видим там — это не мятеж. Это полномасштабное народное восстание, поддержанное, судя по слухам, армией из другого измерения, владеющей оружием массового поражения. — Да, мы, конечно, можем выйти и начать резать этих свиней, — подала голос Сузука, хищно облизнув губы. — Я бы с удовольствием сломала пару тысяч шей. Но их там сотни тысяч. Даже мы устанем. Нас просто задавят массой. Разорвут на куски, когда у нас кончится выносливость. Мы не собираемся оказываться между молотом неведомой армии богов и наковальней обезумевшей толпы. Болик побледнел так, что стал похож на мертвеца. — Вы... вы отказываетесь подчиняться?! Онест повесит вас! Я озолочу вас! Я отдам вам все сокровища Кёрока, только вытащите меня отсюда! Стен пренебрежительно фыркнул, разминая шею. — Золото не имеет цены для мертвецов, Болик. Онесту сейчас не до нас, он сам, судя по всему, сидит в руинах. Империя пала. А мы предпочитаем работать на победителей или, по крайней мере, оставаться живыми. Прощайте, советник. Постарайтесь не кричать слишком громко, когда они будут сдирать с вас кожу. Демоны Ракшаса развернулись и, используя свои нечеловеческие навыки, бесшумно растворились в тенях, покидая обреченную резиденцию. Остатки личной стражи Болика, увидев, что даже легендарные убийцы сбежали, бросили оружие и бросились врассыпную, пытаясь спастись. Советник остался абсолютно один в огромном пустом здании. Снаружи доносился нарастающий гул толпы, которая уже начала выламывать дубовые двери резиденции. Животный ужас парализовал Болика. Осознав, что ему грозит неминуемая, мучительная смерть от рук тех, кого он годами травил и насиловал, он бросился к потайному механизму в стене. Повернув канделябр, он открыл скрытую дверь, ведущую в подземные тайные ходы. Эти лабиринты были его спасательным кругом, о котором знали лишь несколько человек. Задыхаясь от бега, спотыкаясь и роняя из карманов золотые монеты, Болик бежал по сырому тоннелю в сторону городских ворот. Ему казалось, что спасение близко. Но когда он свернул за очередной поворот, яркий луч фонаря ослепил его, заставив закрыть лицо руками. Впереди, перегородив тоннель, стояла группа агентов Революционной армии. Рядом с ними были несколько верховных жрецов «Пути Мира», чьи лица исказила лютая ненависть. Но самым страшным для Болика было то, что революционеры сжимали в руках незнакомое, вороненое оружие необычной формы — автоматы Калашникова АК-74, которые советские союзники из ОКСВ любезно предоставили партизанам буквально на днях для проведения спецопераций. — Далеко собрался, советник? — холодно, с нескрываемым презрением спросил командир повстанцев, передергивая затвор автомата. Звук досылаемого патрона гулко разнесся по тоннелю. — От народного суда тебе не уйти. Болик рухнул на колени, ползая в сырой грязи. Вся его спесь и надменность испарились. Он жалким, скулящим голосом начал умолять о пощаде. — Пожалуйста! Не убивайте меня! Я... я готов предать Онеста! Я всё расскажу! Я отдам вам все свои богатства, все тайники! Я знаю секретные пароли имперской гвардии! Только пощадите! Но его жалкий лепет никто не слушал. Один из жрецов «Пути Мира» подошел к нему и с отвращением плюнул прямо в лицо шпиону. — Твои секреты больше ничего не стоят, червь. Твоя Империя уже сгорела. А за погубленные души наших братьев и сестер ты заплатишь кровью. Взять его! Повстанцы грубо скрутили Болика, связав ему руки колючей проволокой, и поволокли обратно наверх. Когда шпиона вывели на главную площадь Кёрока, перед ним предстало бушующее море людей. Увидев своего мучителя, толпа взревела так, что заложило уши. Это был звук чистой, неконтролируемой ненависти. В Болика мгновенно полетели камни, гнилые овощи и комья грязи. Один из булыжников разбил ему лоб, заливая лицо кровью. Жители Кёрока прекрасно помнили всё. Они помнили, как этот лощеный столичный хлыщ травил их братьев и сестер наркотиками, превращая их в безвольных рабов. Они помнили, как он подкидывал дурман в еду молодым послушницам, а затем насиловал их в беспомощном состоянии, прикрываясь волей богов. И теперь народ, почувствовавший силу и безнаказанность, решил отплатить ему сторицей. Это был не суд. Это был классический, беспощадный суд Линча. Повстанцы едва сдерживали толпу, чтобы Болика не разорвали на куски прямо на ступенях магистратуры. Его протащили через всю площадь к старой колокольне. На толстую деревянную балку уже была накинута грубая, пеньковая петля. Болик визжал, упирался ногами, плакал и молил о пощаде, но в его криках никто не слышал раскаяния — лишь страх за свою никчемную жизнь. Ему грубо накинули петлю на шею. Командир повстанцев, вскинув вверх автомат Калашникова, дал короткую очередь в небо. Грохот советского оружия, невиданного здесь ранее, заставил толпу на секунду замолчать. — Именем Революционной армии и свободного народа Кёрока, этот пес Столицы приговаривается к смерти! — прокричал он. — Смерть тиранам! Опору выбили из-под ног советника. Веревка натянулась с мерзким хрустом. Болик задергался в конвульсиях, его лицо побагровело, а глаза выкатились из орбит. Толпа разразилась ликующим, мстительным ревом. Люди обнимались, плакали от радости и проклинали Империю. Когда конвульсии Болика прекратились, и он безвольно повис над площадью, над Кёроком взвилось красное знамя Революции. Восток пал. И этот самосуд стал еще одним страшным символом того, что старый мир рухнул окончательно, раздавленный извне мощью советских танков и разорванный изнутри ненавистью собственного народа.

***

Далеко на севере, там, где пронизывающие ветра срывали снежную пыль с острых горных пиков, а реки были скованы вечным льдом, располагался временный лагерь Имперской экспедиционной армии. Именно здесь, вдали от столичных интриг и теплого климата, генерал Эсдес, Сильнейшая в Империи, занималась своим излюбленным делом — жестоким и бескомпромиссным подавлением восстания Северных Племен. В просторном, богато обставленном шатре, отапливаемом огромными жаровнями, царила гнетущая, ледяная тишина, контрастирующая с потрескиванием дров. Сама Эсдес, облаченная в свою неизменную белую генеральскую форму, сидела на резном походном кресле, закинув ногу на ногу. В одной руке она лениво покачивала бокал с вином, в котором плавал созданный ею кусочек льда. Её пронзительные голубые глаза, холодные и бездонные, как арктические расщелины, были прикованы к дрожащему курьеру. Офицер связи, загнанный и покрытый дорожной грязью вперемешку со снегом, только что прибыл из Столицы. Его лошадь пала замертво прямо у ворот лагеря. Курьер стоял на коленях, протягивая Эсдес вскрытый тубус с экстренным приказом премьер-министра Онеста. Рядом с Эсдес стояли её верные подчиненные — «Три Зверя»: Дайдара, Нян и Ливер, с напряжением ожидая реакции своего командира. В шатре было слышно только прерывистое, свистящее дыхание курьера. Эсдес медленно, не меняясь в лице, читала рапорт. С каждой строчкой в шатре становилось всё холоднее. Огонь в жаровнях начал тускнеть, а вино в бокалах офицеров стало покрываться тонкой корочкой льда. Она читала о том, что здания Министерства обороны и Генштаба стерты с лица земли в одно мгновение неведомой магией. О том, что Западная группировка имперских войск уничтожена, а неприступный Бартон пал за несколько часов. О том, что на Империю напали «зеленые демоны» на железных колесницах, которые плюются огнем, и что их оружие превосходит всё, что когда-либо видело человечество. И, наконец, она прочитала истеричный, умоляющий приказ Онеста: немедленно бросить всё на севере и форсированным маршем возвращаться в Столицу для защиты государства от полного уничтожения. Параллельно Ливер, получивший донесения от своих разведчиков, тихо, чтобы не вывести генерала из себя, доложил: — Госпожа... Донесения курьера подтверждаются нашими шпионами в южных и восточных провинциях. Ситуация критическая. Вторжение этой неведомой армии стало сильным катализатором. Народ по всей Империи поднял массовое восстание. Крестьяне, ремесленники, шахтеры — все они берут в руки оружие и переходят на сторону Революционной армии. Они захватывают арсеналы и убивают лояльных губернаторов. Власть Столицы парализована, приказы не исполняются. Наемники и стража массово дезертируют. Империя... Империя буквально разваливается на куски в эти самые минуты. Ливер ожидал вспышки гнева. Он ожидал, что Эсдес в ярости заморозит курьера или разнесет шатер в щепки, осознав, что дело всей её жизни, государство, которому она служит, рушится, как замок из песка. Но реакция Эсдес была совершенно иной. Она медленно опустила пергамент на стол. Тишина в шатре стала абсолютной. А затем Эсдес начала смеяться. Сначала это был тихий, бархатный смешок. Но он быстро перерос в громкий, искренний, почти маниакальный хохот, который эхом отразился от ледяных скал снаружи. Её смех был полон такого неподдельного восторга и экстаза, что курьер в ужасе вжался в пол, а «Три Зверя» растерянно переглянулись. Эсдес резко встала. Её глаза буквально горели фанатичным огнем предвкушения. Тонкая корка льда, сковавшая вино в её бокале, с хрустом лопнула. — Уничтожили Генштаб одним ударом? Стерли западные легионы в пыль за пару часов? Железные колесницы, неуязвимые для наших мечей? — голос Эсдес дрожал от возбуждения, она прошлась по шатру, обнимая себя за плечи, словно в предвкушении свидания с возлюбленным. — Боги... Я думала, что умру от скуки в этих ледяных пустошах! Я думала, что в этом мире больше не осталось никого, кто мог бы заставить мою кровь кипеть! А они... они пришли сами! Она резко развернулась к курьеру, её лицо светилось ледяным, смертоносным азартом. — Скажи мне, гонец. Они сильны? Они действительно так сильны, как пишет этот трусливый жирный боров Онест? — Г-госпожа... — заикаясь, выдавил курьер. — Они... они как боги. Наши доспехи для их оружия — словно бумага. Они не используют магию, они используют машины, которые изрыгают пламя. Никто не может их остановить. Они сметают крепости, как сухие листья! — Прекрасно... Просто восхитительно! — Эсдес сжала кулаки, и вокруг её рук начал с шипением формироваться синий, магический лед. Температура в шатре упала ниже нуля. — Наконец-то! Настоящая война! Настоящий противник, способный бросить вызов моей силе! Мне плевать на то, что народ восстал. Слабые всегда бунтуют, когда чувствуют страх сильных. Пусть Онест трясется в своем бункере. Но эти «демоны»... они принадлежат мне! Я хочу увидеть, как их хваленые железные колесницы расколются под моим льдом! Я хочу заморозить их пламя и посмотреть в глаза их командиру, прежде чем вырвать его сердце! Дайдара, кровожадно ухмыльнувшись, ударил кулаком в ладонь. — Значит, мы возвращаемся в Столицу, генерал? Пора порубить этих пришельцев на куски? — Да, Дайдара, — Эсдес подошла к столу с картами и одним взмахом руки смахнула на пол все планы по захвату Северных Племен. — С северными дикарями покончено. Они больше не представляют для меня интереса. Они слишком слабы. Истинная битва ждет нас на юге! Она повернулась к Ливеру, её голос вновь стал властным и ледяным, как и подобает главнокомандующему. — Ливер! Немедленно труби общий сбор! Сворачиваем лагерь. Бросаем тяжелые обозы, пленных и раненых — они будут нас только тормозить. Оставляем заслоны. Вся боеспособная кавалерия и пехота, все пользователи Тейгу немедленно выступают на юг, форсированным маршем, без остановок на сон! Мы должны успеть к Столице до того, как эти пришельцы сотрут её в порошок. Я не позволю никому, слышите, никому украсть мою добычу! — Будет исполнено, генерал! — в один голос гаркнули «Три Зверя» и бросились вон из шатра выполнять приказ. Эсдес осталась одна, если не считать трясущегося курьера, о котором она уже забыла. Она подошла к выходу из шатра и посмотрела на заснеженные равнины севера. Её сердце, годами тосковавшее по истинному, смертельному поединку, билось в бешеном ритме. «Армия из другого мира...» — прошептала она, и её губы изогнулись в хищной, предвкушающей улыбке. «Посмотрим, чья идеология сильнее. Ваше железо и огонь, или мой абсолютный холод. Я выжму из вас всё, на что вы способны. Ждите меня, зеленые демоны. Сильнейшая идет к вам». В тот же день огромная имперская армия Севера, бросив все свои завоевания, развернулась и спешным порядком двинулась на спасение Столицы. Эсдес не волновала судьба Онеста или восстание крестьян. Для неё, маньяка битвы, начавшаяся катастрофа Империи стала самым желанным подарком судьбы — билетом на величайшую бойню в её жизни.