Глава третья. Последний снег

Она не спала. Лежала на циновке, слушала, как дышит ночь — тихо, глубоко, по-зимнему медленно. Снег за стенами затих. Хината это почувствовала почти сразу — мир стал чуть громче, чуть острее, как будто гора убрала ласковые ладони от её ушей и отпустила в вольный мир. Она лежала и думала о тишине. Не той, что снаружи — той, которую нашла в нити Саске. Она за свою жизнь видела многое. Нити оборванные и нити запутанные, нити такие тёмные, что смотреть было больно. Но пустоты не видела никогда. Пустота — это не отсутствие будущего. Нить без будущего — это что-то другое, чему она пока не знала названия. Под утро она встала. Перед церемонией, когда храм ещё спал, они сидели в комнате Ханаби — вдвоём, друг напротив друга, низкий столик между ними. Чай давно остыл, но никто не позвал принести новый. — Ты хотя бы смотрела своё будущее? — спросила Ханаби. Негромко, почти буднично, но Хината услышала то, что пряталось за словами. Страх потери близкого человека. Страх потери старшей сестры. Она молчала долго. Потом покачала головой. — Никогда. Ханаби не стала спрашивать «почему». Она знала. Все эти годы Хината смотрела чужие судьбы, но свою обходила стороной. Боялась. Не конца — боялась увидеть жизнь, в которой ничего не выбрала для себя. Разговор не продолжился. Хината поднялась и вышла. Тишина за дверью сказала больше, чем любые слова. Путники ждали в малом зале — Наруто уже что-то говорил Сакуре вполголоса, та смеялась тихо, прикрыв рот ладонью. Саске сидел у окна. Хината почувствовала его сразу — та же тишина, ровная и бездонная. Она прошла к своему месту, не задерживаясь. — Я приняла решение, — сказала она. Наруто умолк. — Я уйду с вами. Короткая тишина. Потом Наруто снова открыл рот — Хината подняла руку, и он закрыл. — Мне нужно время до полудня. После — выходим. Церемония была короткой. Так и должно быть — передача поста не терпит лишних слов, лишних движений, лишних слёз. Это знала каждая жрица горы с первого дня. Хината стояла прямо, держала посох обеими руками, говорила слова, которые знала наизусть — старые слова, тяжёлые, отполированные веками до гладкости камня. Ханаби стояла напротив. Она была в церемониальном одеянии — белом, строгом, без единой складки. Лицо спокойное, голос ровный, когда она повторяла ответные слова. Хината слышала её дыхание — чуть более частое, чем обычно, совсем чуть-чуть. Только она бы заметила. Сёстры из храма стояли вдоль стен — молча, неподвижно. Неджи у двери. Сэри где-то сзади, Хината слышала их тихие дыхания. Посох перешёл из рук в руки. Всё. Хината поклонилась — низко, медленно. Ханаби ответила тем же. Сёстры поклонились вместе — тихий шорох одежды прокатился по залу как волна. Хината выпрямилась. Повернулась. Пошла к выходу. Пора собирать вещи. Хотя свои вещи она собрала уже с вечера. В её покои с ней прошла младшая жрица, у которой были глаза на мокром месте. Она помогала снимать одеяние жрицы, а из глаз по одной скатывались слёзы. Когда Хината переоделась в более повседневные вещи, какие носят простой люд, она поклонилась молодой жрице и тепло ей улыбнулась. — Спасибо вам за всё, я буду заботиться о вашей сестре, — она почтительно поклонилась и покинула комнату. В коридоре было тихо. Хината шла медленно — знала этот коридор наизусть, каждую доску под ногами, каждый поворот. Направо — покои сестёр. Налево — выход во двор. Сзади её комната, уже пустая, циновка свёрнута. Она остановилась. Из-за двери справа — тихий звук. Почти неслышный. Ханаби плакала так, как плачут люди, которые всю жизнь учились не плакать — беззвучно, сдержанно, только дыхание выдаёт. Хината прижала ладони к вискам. Внутри зашевелились чужие голоса — те, кого она носила годами. Старая женщина с нитью, оборванной зимой. Молодой охотник, который не вернулся с перевала. Слишком много памяти. Слишком много чужой жизни. Лисьи уши под волосами дёргались, пытаясь отфильтровать шум. Не получалось. Да, их клан был кицунэ — жрицы могли приобретать образ священной лисы. В обычной жизни их нельзя было отличить от человека, но иногда будь то щемящая радость или дикий стресс - они могли выпустить свою суть. Хината стояла у двери. Она могла войти. Могла сесть рядом, взять за руку, сказать — я знаю, я видела, всё будет хорошо. Она видела нить сестры — долгую, сильную, достойную. Ханаби будет хорошей жрицей. Лучшей, чем она сама, может быть. Она могла сказать это. Она не вошла. Потому что Ханаби выбрала закрытую дверь — и это был её выбор, её слёзы, её право побыть с ними наедине. Хината умела уважать закрытые двери. Она сама прожила за ними всю жизнь. Она стояла и слушала — и не заметила, как что-то изменилось. Уши стали острее, выше. За спиной появилось тепло — лёгкое, почти невесомое, белый хвост скользнул по полу. Она не чувствовала этого. Просто стояла, просто слушала, как плачет сестра за закрытой дверью. Потом шаги в глубине покоев — Ханаби двигалась, собиралась. И всё ушло так же тихо, как пришло — уши, хвост, всё. Осталась только Хината у закрытой двери в пустом коридоре. Она уходила не только из храма. Она уходила от шума мёртвых. От голосов, которые никогда не замолкали до конца. От воспоминаний, которые не были её. Она пошла дальше — налево, к выходу. Двор был белым. Снег лежал ровно, нетронуто, без единого следа — свежий, ночной. Хината сделала первый шаг и почувствовала, как он сминается под ногой — тихий хруст, знакомый до боли. Трое ждали у ворот. Она слышала их — Наруто что-то говорил вполголоса, Сакура отвечала. Саске молчал. Хината шла через двор и слушала свои шаги. За закрытой дверью где-то позади — тишина. Ханаби больше не плакала, или плакала так тихо, что снег поглощал звук. Хината не оглянулась. У ворот она остановилась на секунду — просто так, без причины. Почувствовала запах горы последний раз — холодный, чистый, свой. Потом шагнула за ворота. На снегу, там, где она стояла, остались отпечатки её ног — и чуть дальше, в стороне, крошечные следы маленьких лисьих лапок. Будто кто-то ещё провожал её до самого конца.