История первая. Воспоминания. Алексей Перов

Не то чтобы Алексей Перов планировал предаваться воспоминаниям. И не то чтобы он любил вспоминать детство. Или юность. Просто когда он открыл шкаф в своей каюте, пустошный вездеход качнуло особенно сильно, и альбом упал ему на голову. И раскрылся. Алексей выругался — очень тихо, чтобы Анастасия не услышала. Первое, что он увидел, — Верины косички. Собственное перекошенное плечо. И Верину руку на нём — лёгкую, спокойную, ничуть не брезгливую. Он сел на пол. Почувствовал через связь, как напряглась за штурвалом Анастасия, и глубоко вздохнул. Он был бы очень неблагодарным человеком, если бы счёл своё детство несчастным. У него были Анастасия и Артемий. У него был сад и зверодивы. В больницах он насмотрелся на то, как могло быть иначе. Даже сквозь призму отдельной палаты, даже с личной медсестрой он видел, как живут другие. Потом появился Ворон. Див, который гуляет сам по себе, — так он шутил. Хотя демоном Ворон вроде бы не был. У него обнаружились какие-то невероятные связи, и именно Ворон обратил внимание императора на историю Алексея — когда отец умер, а родственники пытались доказать, что юный барон Перов, неспособный связать двух слов и сделать шаг, недееспособен. Император вмешался. Алексей помнил первую встречу со своей будущей крёстной матерью — императрицей Софьей. Она была беременна. Он помнил, как однажды Анастасия рискнула вывезти его на детскую площадку — и как на него смотрели другие родители. Другие дети. Алёша разнервничался и показал себя во всей красе: судорога, слюна изо рта. Он столько лет не играл с детьми — и сразу вот так. Одна беременная женщина сказала громко: — Боже, я не могу на него смотреть… Алёша мысленно попросил Анастасию: «Давай уйдём». Больше они не гуляли. Со зверодивами было лучше. Но императрица — она не испугалась его лица. Не испугалась дёрганых движений. Не сказала, что беременным нельзя смотреть на такое. Она понимала его почти как див, и это было удивительное, ни с чем не сравнимое ощущение свободы. Императрица оказала ему высочайшее покровительство. Артемия назначили опекуном. На время операций Анастасию временно привязывали к сильным колдунам. Алексей поступил в Московскую колдовскую Академию. Его замедленная речь и нога, которую он приволакивал, — всё это было ничто по сравнению с тем, что было тогда, когда императрица пришла и гладила его скрученную спастикой руку. Алексея и его друзей, которыми он неожиданно для себя обзавёлся, считали неудачниками. Он снова посмотрел на фотографию. Вера Аверина — первая светская колдунья России. Алиса Шанкова, чародейка, дочь колдуна-преступника. И он, Алексей. А рядом с ними — уже почти взрослыми — первак. Смешной тогда, ушастый. «Володька — Алёшин хвостик». И только к Новому году до Алексея наконец дошло, что фамилия Володьки — Колчак. А отчество — Александрович. Цесаревич. Теперь — император Владимир. --- Алексей вытянул больную ногу поудобнее. Каюта — два на два метра: как ни сядь, во что-нибудь упрёшься. Койка от стены до стены, под ней выдвижные ящики; напротив — стол, кресло и шкаф. Маленькое окошечко, за ним — однообразный рельеф Пустоши. Сидеть на твёрдом, покрытом ковролином полу Алёше было проще, чем на стуле или кровати. За стеной кто-то разговаривал. Кажется, Алиса сказала Анастасии, что идёт мыться. Единственная женщина на вездеходе, не считая Анастасии (та — дива, это всё-таки другое), да ещё и монахиня, — она отчаянно стеснялась этих объяснений. Вездеход Алексея, «Унылый Роджер», был немолод, и душ — всего один на трёх человек и двух дивов. Алексей взглянул на ещё одно фото. Алиса. Здесь она ещё обычная девчонка. И никто ещё не знает, что она влюблена в своего фамильяра. Что фамильяр скоро сделает её соучастницей преступления и буквально подведёт под монастырь. Что Алиса, по наущению Никоши, проведёт кровавый обряд и лишится возможности иметь детей. Что перед ней встанет выбор: тюрьма — или пострижение. Алиса была первой девушкой, с которой Алексей поцеловался. Точнее, это она его поцеловала. Ещё до того, как до девушек дошло, с кем дружит хромой барон Перов и чей он крестник. Потом за ним бегали. Но поздно. Он искренне верил, что они с Алисой поженятся, — пока в один день она просто перестала с ним разговаривать. А в следующий раз он увидел её уже после суда, перед пострижением. Он пришёл к ней с предложением высочайшего помилования: она должна была выйти замуж, сменить род, чтобы никакой связи с Никошей у неё больше не было. Она отказалась. — Я несчастна, — сказала она тогда. — Я бесплодна. Но у тебя, Лёш, всё ещё будет. В монастыре она не прижилась. Стала монахиней в миру. Алексей надеялся, что она обрела покой. Или, по крайней мере, что ей неплохо здесь. В Пустоши. Рядом. Алиса была права. Алёша не любил её. Был бы хорошим мужем — с детьми бы что-нибудь придумали. Но не любил. Потому что любил Веру Аверину. Яркую серебряную русалку, по иронии судьбы тоже влюблённую в дива. Алексей хмыкнул и, вспомнив дурацкую рекламу, пробормотал: — Не все дивы одинаково полезны... *** Алёша попал тогда из огня да в полымя. В Коимбре — прямиком в расследование: в кого влюблена Вера? В ментора Педру? Коимбрского льва? Самого сильного дива Португалии? После драки с коимбрским львом и распития мировой...( Гранатовый сок. Дивы не переносят алкоголя, и если обычно дивов от спиртного просто тошнило, то ментор Педру отличался в подпитии буйными выходками. Качался на люстре в обличии льва, бегал голым по резиденции короля и пел непристойные песни. А Алексей и так ходил и разговаривал как пьяный. Куда ещё?) они долго сидели на берегу океана и говорили о любви. Пока Вера спала, после того как Алексей, чем не подозревая что так может, ворвался в ее разум... Агапэ. Педру чувствовал любовь к блестящей колдунье. К серебряной русалке — умной и дерзкой, лучшей своей ученице. Он был бы рад видеть её женой своего будущего хозяина, принца-анархиста Афонсу Браганса. У них была странная, сложная связь — сыграло роль то, что мать Веры русалка. А русалки никогда прежде не становились дипломированными колдуньями и не привязывали дивов. Это было… как будто див привязал дива. Двусторонняя, сложная, опасная связь. Любовь? Но любовь эта была не чувственной. Разумеется, див мог доставить женщине такое удовольствие, что мужчине с этим не сравниться. Но этого грязного приёма Педру избегал. Хотя женщины любой взгляд в свою сторону от томного южного красавца расценивали однозначно. И влюблялись в него и страдали. Но Вера стала первой с кем Педру готов был не из корысти и не из скуки... Однако от хорошей драки с сильным колдуном Педру получал не меньше удовольствия. И каждая их случайная встреча заканчивалась вопросом Педру: — Поборемся, сеньор Перов? *** Вездеход тряхнуло — сильно, так что задребезжала посуда в кухонной нише. Алексей развернулся, встал сначала на колени, потом вытянул больную ногу и одним неожиданно быстрым, ловким движением поднялся. Со стороны, наверное, казалось, что он вот-вот рухнет, но Алёша давно привык: тело слушается не тогда, когда ему приказываешь, а когда с ним договариваешься. Он вышел из каюты и двинулся по узкому коридору, держась за поручни. «Унылый Роджер» был стар, но надёжен — каждая царапина на металле, каждая потёртость на пластике были своими, родными, почти как шрамы на собственном теле. За иллюминатором тянулась всё та же серая равнина. Пустошь никогда не менялась — и всё-таки каждый раз выглядела иначе. Алексей толкнул дверь в кают-компанию. Артемий сидел за откидным столом, заваленный бумагами так, что из-за них торчали только его лысина. Проверял документы, как всегда перед прибытием: страховки, лицензии, разрешения на переход. Педантичный до скрежета зубовного, он перекладывал бумажки в каком-то одному ему ведомом порядке и тихо шевелил губами. Ворон хозяйничал в кухонной нише. К плите Алексея не подпускали принципиально — не барское это дело, как выражался Артемий, да и готовил Алёша так, что даже всеядный Ворон однажды сказал: «Барон, вы, кажется, нашли способ отравить дива». Сам Ворон колдовал над кастрюлей, длинный и тощий, в неизменном чёрном кимоно, и со стороны казалось, что это не див готовит ужин, а мрачный алхимик варит философский камень. Пахло, впрочем, вкусно — чесноком и травами. Пустошь убивает. Не мгновенно, не жестоко — скорее равнодушно, как равнодушен вакуум или открытый огонь. Для человека она смертельна без защиты: здесь нет пищи, нет тепла. Но для дива она смертельна иначе. Див — существо энергетическое по своей природе. В Пустоши его истинное тело распадается, теряет форму, становится тем, чем было до встречи с первой добычей, — безымянным сгустком голода и воли. Чтобы сохранить человеческий облик, чтобы оставаться собой, диву нужна опора. Нужна энергия, достаточно плотная, чтобы имитировать давление человеческого мира. Эту опору дало открытие Аркадия Аверина. Поле Аверина — невидимая глазу оболочка из колдовской энергии, по плотности близкая к земной атмосфере. Оно окутывает вездеход, словно кокон, и внутри этого кокона див может оставаться в личине — не тратить силы на удержание формы, не чувствовать, как Пустошь тянет из него жизнь по капле. То же поле питает лакуны — искусственные оазисы, созданные общими усилиями всех разумных рас. Там, под куполом чужой энергии, дивы ходят среди людей, не отличаясь от них. Клёпа, прибившийся к вездеходу пушистый слабый зверодив размером со шпица, рассортировывал на полу свои богатства. Он доставал их из кармашка на животе — крошечного, безразмерного, явно магического — и раскладывал по категориям: гайки к гайкам, бусины к бусинам. Одна бусина, красная, самая любимая, всё время укатывалась, и Клёпа ловил её лапой, смешно подпрыгивая. Алиса стояла у иконы в углу кают-компании. Уже принявшая душ, она была в своём обычном облачении: чёрный клобук, белый передник, деревянный крест поверх. Монахиня в миру — не монастырская затворница, а скиталица. Она читала вечернее правило — губы двигались беззвучно, пальцы перебирали край передника. Алексей сел за стол, вытянул ногу, блаженно выдохнул. Анастасия коснулась его мысленно — мягко, как всегда: «Через два часа будем на месте. Как раз успеем поужинать». — Вот и славно, — сказал он вслух. — А то я что-то проголодался.