Глава 7

      Комната тонула в мягком, сером полумраке. Тяжелые шторы, задернутые еще с вечера, не пропускали дневной свет — да и света, по правде говоря, почти не было. За окном, сменяя друг друга, плыли низкие, свинцовые тучи, и казалось, что само небо оплакивает все, что произошло накануне. Дождь лил со вчерашнего дня — монотонный, убаюкивающий, он барабанил по крыше дома, стекал по водосточным трубам, рисовал на стеклах извилистые, прозрачные дорожки. В такую погоду мир за окном казался размытым, нереальным, словно акварельный рисунок, на который пролили слишком много воды.       В комнате было тепло и тихо. Только тиканье старых часов на стене да мерный, успокаивающий шум дождя нарушали безмолвие. Воздух был пропитан запахом старого дерева, легким ароматом лаванды — должно быть, от саше, которое Кайли повесила в шкафу, — и чем-то теплым и родным.       Алекс медленно, словно всплывая с огромной глубины, начала просыпаться. Первое, что она почувствовала — тепло. Мягкое, обволакивающее, оно исходило от одеяла, которым она была укутана до самого подбородка. Второе — боль. Тупую, ноющую в запястьях и легкое жжение на шее. А третье — присутствие. Кто-то был рядом. Она слышала чье-то дыхание — ровное, спокойное, — и почувствовала едва уловимый запах, который узнала бы из тысячи. Норт приоткрыла глаза. В полумраке комнаты, в нескольких сантиметрах от нее, увидела его.       Чонгук спал, сидя на полу и положив голову на край кровати. Его рука лежала рядом с ее ладонью — не касаясь, но так близко, что девушка чувствовала тепло его пальцев. Он был в той же одежде, что и вчера. Его волосы, обычно уложенные в небрежную, но стильную прическу, теперь были спутаны и падали на лицо. На скулах залегли глубокие тени, а губы были чуть приоткрыты. Во сне он выглядел моложе, беззащитнее — Чон провел всю ночь рядом с ней.       Алекс смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается странное, теплое чувство. Вчера он пришел за ней. Держал ее за руку, пока медики осматривали рану. Прошептал слова, которые, кажется, запомнит на всю жизнь. «Я больше никуда не отпущу тебя».       Норт осторожно, стараясь не разбудить, протянула руку и едва заметно коснулась его пальцев. Он не проснулся, только вздохнул во сне и чуть сдвинул брови. Алекс улыбнулась — слабо, но искренне, — и, не убирая руки, снова закрыла глаза. Дождь продолжал барабанить по крыше, и под этот мерный, убаюкивающий ритм она позволила себе просто лежать, ни о чем не думая, и чувствовать, что жива. Что все закончилось – он рядом.       – Принцесса, – тихий, чуть хрипловатый ото сна шепот раздался совсем близко.       Алекс медленно, словно нехотя разлепила веки. Перед ней, в мягком полумраке комнаты, было его лицо. Чонгук сидел на полу, положив голову на край кровати, и смотрел на нее. Его глаза, обрамленные тенями усталости, светились теплотой, которую он обычно так старательно прятал. На губах играла мягкая, едва заметная улыбка – не насмешливая, не колкая, а настоящая.       Увидев, что она проснулась, он поднялся с пола, разминая затекшие мышцы, и пересел на край кровати. Матрас чуть прогнулся под его весом, и Алекс инстинктивно подвинулась, освобождая ему место.       – Как себя чувствуешь? – спросил он, и в его голосе прозвучала та самая, непривычная для него забота. Его взгляд скользнул по ее лицу, задержавшись на пластыре, белеющем на шее.       – В порядке, – кивнула она с легкой, усталой улыбкой. – Только раны ноют, а в целом – в норме. Жить буду. Чонгук выдохнул – долго, прерывисто, словно сбрасывая с плеч невидимый груз, который держал его все это время.       – Я… так испугался за тебя, – признался Чон, и слова эти, сказанные тихо, почти шепотом, дались ему с видимым трудом. Он не привык говорить о своих чувствах, не привык показывать слабость. Но сейчас, глядя на нее – живую, сонную, – не мог молчать. – Когда я понял, что ты пропала… что этот ублюдок похитил тебя среди бела дня… я думал, с ума сойду. Почему ты пошла одна, дуреха? Почему не разбудила меня?       В его голосе не было упрека. Только страх. Только боль, которая еще не до конца утихла.       – Просто… не терпелось разузнать подробностей, – вздохнула Алекс, прижимая руки к груди. Ее пальцы машинально коснулись повязки на шее. – Думала, успею быстро, туда и обратно. Не хотела тебя будить. Ты так редко спишь спокойно.       Она опустила глаза. Внутри нее снова поднялась волна – та самая, которую она сдерживала с того самого момента, как Ферген рассказал ей правду о семье. Страх. Паника. Опустошение. Все разом сковало рассудок, и она не знала, как ей рассказать ему всю правду, которую узнала. О том, кто ее отец, что ее семья – не просто богатые бизнесмены, а главы древнего культа, что она – наследница этого ужаса. Слова застряли в горле, как острые осколки.       – Прости, что заставила волноваться, – прошептала Норт наконец, так и не решившись сказать главного.       Чонгук посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом. Он видел, что она что-то недоговаривает. Видел тени, затаившиеся в ее глазах. Но не стал давить.        – Не смей извиняться, принцесса, – усмехнулся Чон, и в этой усмешке было столько облегчения, столько нерастраченной нежности, что у Алекс сжалось сердце. Парень протянул руку и положил свою теплую, тяжелую ладонь ей на макушку, осторожно поглаживая по спутанным после сна волосам. – Главное, что мы успели. Остальное – ерунда.       Алекс не ответила. Только прикрыла глаза и чуть подалась навстречу его прикосновению, чувствуя, как внутри что-то отпускает. Не все. Но хотя бы на мгновение. В комнате снова стало тихо. Только дождь продолжал барабанить по крыше, и в этом звуке было что-то успокаивающее. Что-то, что обещало: все будет хорошо. Когда-нибудь – обязательно.       Чонгук смотрел на нее и чувствовал, как слова, которые он так долго держал в себе, наконец поднимаются к горлу, требуя выхода. Он не привык говорить о чувствах. Не умел. Всю жизнь прятал их за колкими шутками, за насмешливыми ухмылками, за образом вечного циника, которому на все плевать. Но сейчас, глядя на нее, не мог молчать.       — Больше тебя не оставлю, слышишь? — проговорил Чон, и голос его, низкий и хрипловатый, дрогнул на последнем слове. Он сжал ее ладонь в своей, чувствуя, как тонкие пальцы, хранящие следы веревок, слабо отвечают на пожатие. — Ни на шаг. Куда ты — туда и я. Хватит с меня этих побегушек в одиночку.       Он замолчал, отвел взгляд к окну, за которым серой пеленой лился дождь, и его кадык дернулся. Она видела, как Чонгук пытается подобрать слова — те самые, которые не входят в его обычный арсенал шуток и подколок.       — Я… — замялся парень, и его пальцы чуть сильнее сжали ее ладонь. — …не хочу терять тебя. Вот так, как вчера. Когда понял, что тебя похитили, я… — он осекся, не в силах закончить фразу. Его челюсти сжались, а на скулах заходили желваки. — В общем, просто не делай так больше.       Алекс смотрела на него — на этого вечного насмешника, который сейчас, в полумраке комнаты, под шум дождя, выглядел таким беззащитным и настоящим, — и ее губы медленно растянулись в теплой, понимающей улыбке.       — Да ты романтик, — усмехнулась Норт и посмотрела на него так, словно видела впервые. Без брони. Без сарказма. Таким, какой он есть на самом деле.       Чонгук фыркнул, но уголки его губ дрогнули в ответной улыбке.       — Только попробуй кому-нибудь рассказать, принцесса, — проворчал он. — У меня репутация.       — Не расскажу, — пообещала она. — Но знай: я это запомнила. И ценю. Очень.       – Буду следить за тобой, – прищурился Чонгук, и в его глазах заплясали те самые озорные искорки. Он наклонился чуть ближе и понизил голос до заговорщицкого шепота, в котором, однако, слышалась неподдельная серьезность. – Взболтнешь кому-нибудь о том, что я тут наговорил – жди последствий. Страшных. Неумолимых.       – Ой, боюсь-боюсь, – закатила Алекс глаза, и в этом жесте было столько наигранного ужаса, что Чонгук невольно фыркнул. Девушка приподнялась на локтях, затем села, поморщившись от боли в затекших мышцах, и откинула одеяло. Ее движения были медленными, осторожными, но в них чувствовалась несгибаемая воля, которая помогла ей пережить вчерашний день. – Ладно, хватит с меня постельного режима. Я ужасно хочу есть. Кажется, я не ела целую вечность.       – Давай принесу тебе, – тут же предложил Чон и поднялся с кровати. Он уже развернулся к двери, готовый бежать на кухню, но Алекс остановила его.       – Нет, – пробурчала девушка, свешивая ноги с кровати и ища тапочки. – Я хочу спуститься. Мне что, теперь всю жизнь лежать в постели? Я и так вчера належалась – сначала в подвале, потом на земле. Хватит.       – Ох, как скажешь, мисс капризность, – усмехнулся Чонгук, и в его голосе прозвучало такое знакомое, такое родное сочетание насмешки и тепла, что Алекс невольно улыбнулась. Он протянул ей руку – и она, не колеблясь, вложила свою ладонь в его.       – Пошли.       Алекс поднялась. Ноги слегка дрожали, но она упрямо выпрямилась. Чонгук, заметив это, чуть крепче сжал ее ладонь и не отпускал, пока они шли к двери.       Они вышли в коридор, и старые половицы привычно скрипнули под их шагами. Из кухни уже доносились приглушенные голоса и умопомрачительный запах – кажется, Кайли снова пекла свой фирменный вишневый пирог. Пахло кофе, свежей выпечкой.       Чонгук и Алекс спускались по лестнице медленно, рука об руку. Старые деревянные ступени тихо поскрипывали под их шагами, и этот звук, такой привычный, такой домашний, казался сейчас самым успокаивающим на свете. Алекс все еще чувствовала слабость в ногах — последствия вчерашнего напряжения и долгого лежания, — но присутствие Чонгука рядом придавало сил. Он не торопил ее, не подгонял, просто шел рядом, чуть позади, готовый в любой момент поддержать, если оступится.       — Долго же ты спала, — заметил Чон. — Почти сутки. Неудивительно, что организм требует топлива.       — Почти сутки? — удивилась Алекс и на мгновение остановилась, пытаясь осознать масштаб своего сна. — Я думала, сейчас еще утро.       — Утро было часов восемь назад, — усмехнулся Чонгук. — Сейчас уже день. Вернее, вечер. Ты проспала почти все.       Алекс покачала головой, но комментировать не стала. Тело действительно нуждалось в отдыхе. Теперь же ей хотелось только одного: оказаться среди своих. Увидеть Кайли, Чимина, Тэхена. Убедиться, что с ними все в порядке. И, возможно, наконец рассказать им то, что она узнала от Уилла. То, что камнем лежало у нее на душе с самого допроса в подвале.       Они вошли в гостиную, и разговоры на кухне мгновенно стихли. Первой их заметила Кайли. Она стояла у плиты с прихваткой в одной руке и лопаткой в другой, но, увидев сестру, замерла. Ее глаза расширились, а потом наполнились слезами — теми самыми, которые она сдерживала все утро, пока пекла пирог и убеждала себя, что все уже позади.       — Алекс! — выдохнула Кайли, бросая прихватку и лопатку на столешницу. — Ты встала!       — Я же говорила, что в порядке, — слабо улыбнулась младшая Норт, но договорить не успела — Кайли уже пересекла кухню и заключила ее в объятия. Осторожно, стараясь не задеть повязку на шее, но так крепко, словно боялась, что сестра снова исчезнет.       Чимин и Тэхен, сидевшие за столом, тоже поднялись. Их лица, еще вчера серые от страха, теперь светились облегчением. Чимин широко улыбнулся и подмигнул Алекс, а Тэхен, обычно такой сдержанный, подошел и молча сжал ее плечо — короткий, но полный тепла жест.       — Мы тут без тебя чуть с ума не сошли, — признался Чимин, возвращаясь к столу. — Кайли спекла три пирога. Три! Один мы съели вчера, второй сегодня утром, а третий вот только что из духовки. Она говорит, это нервы. Но я подозреваю, что просто хотела занять чем-то руки.       — Это правда, — кивнула Кайли, отстраняясь и вытирая глаза краем фартука. — Я не могла сидеть без дела. А готовка меня успокаивает.       Алекс обвела взглядом кухню, своих друзей, сестру, Чонгука, который стоял за ее спиной и молча наблюдал эту сцену, и почувствовала, как в груди разливается странное, почти забытое чувство. Счастье. Простое, тихое, ничем не примечательное счастье от того, что она дома, среди тех, кто ее любит.       — Садись уже, — велела Кайли, подвигая ей стул. — Я сейчас разогрею ужин. Ты, наверное, голодная как волк.       — Есть немного, — призналась Алекс и, опустившись на стул, добавила тише: — Спасибо вам. Всем. За то, что пришли за мной.       — Ты бы за нами тоже пришла, — пожал плечами Тэхен, словно это было самым очевидным фактом в мире. — Даже не обсуждается.       — Именно, — кивнул Чимин. — Мы же команда.       И в этот момент, глядя на их лица, на их улыбки, Алекс вдруг поняла, что прошла бы через все это снова, если бы знала, что в конце пути ее ждут они. Ее семья. Настоящая, а не та, что досталась по крови. Но она также знала, что должна рассказать им правду. Когда она соберется с силами. А сейчас ей просто хотелось наслаждаться моментом.       – Чур мне самый большой кусок пирога! – вдруг воскликнула Алекс, поднимая руку, словно школьница на уроке.        Она резво, насколько позволяли ноющие мышцы, потянулась через стол и придвинула к себе еще теплый, источающий умопомрачительный вишневый аромат пирог. Ее глаза, хранящие тени вчерашнего дня, на мгновение загорелись тем самым, хорошо знакомым всем озорным весельем.        – Эй, я тоже голодный, – возмутился Чонгук, и его брови сошлись на переносице в притворном негодовании. Он шагнул к столу и попытался перехватить пирог, но Алекс ловко отодвинула его в сторону. – Оставь и мне! Я, между прочим, тебя на руках нес! Заслужил!       – Фигушки, – младшая Норт показала ему язык – точь-в-точь как в детстве, когда они с Кайли ссорились из-за последней конфеты. В этом жесте было столько жизни, столько непокорности, что Чонгук на мгновение замер, а потом его губы дрогнули в улыбке.       – Вот ведь, – буркнул Чон, но в его голосе не было ни капли настоящей обиды. Только облегчение. Только радость от того, что она снова может спорить с ним, показывать язык и выводить его из себя.       Алекс, уже взявшая было нож, чтобы отрезать себе щедрый кусок, бросила на него быстрый взгляд. Его лицо – притворно расстроенное, с опущенными уголками губ, – выглядело настолько комичным, что девушка не выдержала и рассмеялась. Смех получился тихим, еще слабым после всего пережитого, но искренним. Таким, от которого у всех присутствующих на душе потеплело.       – Ладно, поделюсь, – смилостивилась она, и в глазах заплясали бесенята. – А то вижу уже твои слезы на глазах. Еще немного – и по щекам потекут.       – Ты когда вообще видела мои слезы? – прищурился Чон, и его голос зазвучал со смесью притворного возмущения и искреннего любопытства. – Не было такого. Я не плакал даже в детстве. Даже когда с мотоцикла упал. Даже когда тот дурацкий фильм смотрел, где корабль тонет.       – Ага, конечно, – хмыкнула Кайли, которая уже сидела за столом и с улыбкой наблюдала эту сцену. – Рассказывай. У тебя глаза блестели, когда ты ее вчера на руках нес. Мы все видели.       – Кайли! – возмутился Чонгук, но его уши предательски покраснели. Чимин за его спиной тихо рассмеялся, а Тэхен, который как раз разливал чай, многозначительно кашлянул. Алекс, услышав слова сестры, на мгновение замерла, а потом перевела взгляд на Чонгука. Он избегал ее глаз, делая вид, что чрезвычайно занят изучением вишневого пирога. И в этот момент она поняла: то, что видела вчера в его глазах, не было игрой. И то, что он сказал ей на рассвете, не было шуткой. Это было настоящим. И это, возможно, было самым ценным, что она обрела за эти безумные, страшные, но все же приведшие ее сюда дни.       – Ладно, – сказала она, отрезая кусок пирога и отодвигая тарелку к нему. – Держи, герой. Заслужил.        – А вот за это спасибо, принцесса, – подмигнул Чонгук, и в его глазах снова заплясали теплые искорки. Он взял тарелку с ароматным, еще дышащим жаром пирогом, и, обойдя стол, опустился на стул рядом с Тэхеном. Тот подвинулся, освобождая место, и они обменялись короткими, понимающими улыбками.       Кайли, разливавшая чай по чашкам, на мгновение замерла и бросила быстрый взгляд на часы, висевшие над дверным проемом. Старые, с облупившейся краской, они мерно тикали, отсчитывая минуты.       – Кстати, шериф должен был уже приехать, – заметил Чимин, проследив за ее взглядом. Он откинулся на спинку стула и задумчиво почесал подбородок.       – Может, дел по горло, – вздохнула Кайли, ставя чайник на стол и опускаясь на свободное место рядом с Паком. Она устало потерла глаза, в которых все еще виднелись следы вчерашних слез. – Тем более после вчерашних-то событий. Мы ведь и весь Фримонт на уши поставили. Полицейские оцепления, стрельба в лесу, труп на алтаре... Представляю, сколько сейчас бумажной работы у них. И у нашего участка, и у местного.       – Тоже верно, – кивнул Пак, пододвигая к ней сахарницу. – Но местные ребята, кстати, достаточно шустрые. Я вчера краем глаза видел, как они работали. Слаженно, быстро. Майор этот, Сокджин, вообще производит впечатление серьезного мужика, он вроде тоже из нашего участка.        – Конечно, – усмехнулся Чонгук, отправляя в рот кусок пирога. – У них каждый год, наверное, какие-нибудь культисты в лесу шалят. Привыкли уже. Кайли слабо улыбнулась, но было видно, что тревога еще не до конца отпустила ее. Она то и дело бросала взгляд на Алекса — на бледное лицо, на пластырь, на медленные, осторожные движения.        Алекс, сидевшая напротив, тоже смотрела на сестру. Она видела ее беспокойство, и от этого в груди снова зашевелился тот самый ком — смесь вины и благодарности. Она знала, что рано или поздно придется рассказать им правду. О том, что Ферген рассказал ей в подвале.        – О, а вот и шериф, – сказал Чимин, выглянув в окно, за которым среди серой пелены дождя показался знакомый темно-синий внедорожник. Машина мягко затормозила у дома, и фары на мгновение осветили мокрое крыльцо. – Пойду открою ему.       – Хорошо, – кивнула Кайли и, пока Чимин поднимался из-за стола, пересела ближе к сестре. Она заглянула ей в лицо с той особенной, тревожной нежностью, которая была у нее всегда, когда Алекс болела в детстве. – Ты точно в порядке? Может, все-таки прилечь?        – Да, как огурчик, – улыбнулась Алекс, делая глоток горячего чая. Она чуть поморщилась, когда теплая жидкость коснулась царапины в уголке губ, но тут же спрятала боль за улыбкой.       – Честно. Немного ноют запястья, и шея саднит, но это мелочи.        Кайли смотрела на нее еще несколько секунд, потом кивнула и сжала ее ладонь. В этом пожатии было все: благодарность, любовь, обещание больше никогда не отпускать.       Входная дверь открылась, и в дом вошли Чимин вместе с шерифом Кимом. Намджун был одет в ту же форменную куртку, что и вчера, но теперь она была помятой, а на плечах блестели капли дождя. Под глазами у него залегли глубокие тени – было видно, что он не спал всю ночь, разбираясь с последствиями вчерашней операции. Но держался он прямо, и в его глазах, когда он увидел Алекс, промелькнуло искреннее, почти отеческое облегчение. Они прошли на кухню, и Чимин жестом пригласил шерифа за стол.       – Добрый вечер, – поздоровался Намджун, стягивая с головы форменную кепку и приглаживая растрепанные волосы. Его голос звучал устало, но тепло. – Алекс, как ты себя чувствуешь?       – Все в порядке, шериф Ким, спасибо, – улыбнулась младшая Норт, отставляя чашку в сторону. Она выпрямилась на стуле, стараясь выглядеть бодрее, чем на самом деле. – Рана поверхностная, медики сказали, что шрама почти не останется. А синяки заживут.       – Я рад, – кивнул шериф Ким с улыбкой и, обведя взглядом всех присутствующих, опустился на свободный стул прямо в центре стола. Тэхен подвинул ему чашку с чаем, и шериф благодарно кивнул. – Признаться, когда ты рванулась из захвата, у меня сердце ушло в пятки. Никогда не видел, чтобы заложница действовала так как ты. Отчаянно. И глупо, – добавил он с легкой укоризной, но в его глазах светилось что-то похожее на уважение. – Но сработало. Ты молодец.       Алекс слабо улыбнулась и опустила глаза. Она помнила тот момент. Помнила, как сердце колотилось, как холодная сталь коснулась ее горла, как за долю секунды приняла решение, которое могло стоить ей жизни. Но не жалела. И теперь, сидя в тепле, среди друзей, знала, что поступила правильно.       – Боюсь, другого выбора и не было, – пожала плечами Алекс, и в этом жесте не было ни бахвальства, ни рисовки. Только усталая, спокойная констатация факта. – Пришлось рискнуть. Либо я, либо он.       – Верно, – кивнул шериф, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на одобрение. Он сложил руки в замок на столешнице, подавшись чуть вперед. – В общем, я приехал не только чтобы проведать тебя, хотя это, безусловно, главное. Но и хотел поговорить с вами о том, что вы нарыли в архивах библиотеки.       Он обвел взглядом всю компанию – от Чонгука, который сидел, скрестив руки на груди, до Кайли, которая нервно теребила край салфетки, – и продолжил:       – Твои друзья рассказали мне о ритуалах, жертвоприношениях и прочем. В общих чертах. Я, признаться, поначалу отнесся к этому скептически – мало ли что могут найти студенты в старых газетах? Но потом, когда мы выехали на место, когда я увидел этот алтарь своими глазами... – он замолчал на мгновение, и в его взгляде промелькнула тень. – Да и сам Уилл утверждал об этом, когда держал тебя в заложниках. Я слышал его слова. Про культ. Про жертвы. Про «очищение». Теперь я понимаю, что все это – не выдумка.       Алекс глубоко вздохнула и, прежде чем ответить, перевела взгляд на Тэхена – тот сидел, опустив глаза, но явно слушал внимательно. Потом на Чонгука – он едва заметно кивнул ей.       Она глубоко вздохнула и начала — уже не как студентка, рассказывающая о своей находке, а как человек, который пережил кошмар и теперь должен передать его словами. Девушка чувствовала, как внутри все дрожит, но голос, хоть и усталый, был ровным. Алекс должна была рассказать – положить конец этой тайне.       — Давайте я расскажу с самого начала, — проговорила младшая Норт, поднимая глаза на шерифа. — С того момента, как мы нашли в архиве статью того журналиста. Он писал, что с давних времен на том месте, где позже построили лагерь, пропадали люди. Местные старожилы рассказывали ему, что в глубине леса стояла заброшенная шахта. Она пустовала с 1955 года, после того как там произошел обвал. А рядом с шахтой стоял тот самый алтарь, который мы видели вчера. Каменный. С желобами. Когда началось строительство лагеря, все думали, что алтарь снесли. Так было написано в газетах. Но, как мы убедились вчера, это оказалось неправдой. Его просто спрятали. А шахту замуровали землей, превратив в обычный пригорок, чтобы дети не ходили туда.       Алекс сделала паузу, переводя дыхание, и бросила быстрый взгляд на Тэхена. Он сидел, опустив голову, и она знала, что каждое ее слово отдается в нем болью. Но она должна была продолжать.       — И мистер Харрис, директор лагеря, прекрасно знал, на каком месте он строит свое детище. Знал о шахте, знал об алтаре, знал о легендах. На тот момент ему было уже около восьмидесяти. У него был старший сын и младшая дочь. После смерти отца сын занял его место в культе. А лагерь закрыли в 1990 году — сразу после убийства двух вожатых.       Она выдержала короткую паузу и продолжила, теперь уже глядя прямо на шерифа:       — Дальше мы наткнулись на книгу, которую написали со слов местных жителей. Она вышла в 1950 году. «Фольклор и легенды Фримонта». В ней рассказывалось о легендах, которые ходили в тех краях. И в одной из глав описывалась та самая проклятая земля — как раз там, где стоял лагерь. Индейские племена обходили это место стороной, называли его «Логовом Спящего Духа». Верили, что там обитает нечто страшное, которое требует подпитки человеческой кровью. И если его не подкармливать, то дух проснется, придет в мир людей и тогда начнется кара.       Алекс сделала паузу, и в наступившей тишине стало слышно, как Чонгук отставил чашку на стол. Слишком громко, резко.       — Но это лишь легенда, — вздохнула она, покачав головой. — Если говорить о реальности, то никакой мистики, никаких духов, никаких существ нет. Я много думала об этом. Племена часто совершали подобные действия во главе со своим шаманом или старейшиной. Тот, кто внушал людям, что они грешны, что земля больна, и единственный способ очиститься — пролить человеческую кровь. А если кто-то совершал преступление или проступок, его карали — приносили в жертву на алтарях, тем самым «очищая» и его, и общину от скверны. Это чистая антропология, шериф. Страх перед непонятным и вера в то, что кровью можно все исправить. Именно это мы и узнали из архивов. А дальше... — Алекс замолчала на мгновение, чувствуя, как к горлу снова подступает ком, — ...уже Уилл рассказал мне больше, чем мы знали. Гораздо больше.       — Так, — кивнул Намджун, и его голос прозвучал низко и напряженно. Он подался вперед, и его глаза неотрывно смотрели на нее. Алекс выпрямилась. Ее ладони, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.       — Несколько столетий назад, задолго до появления первых поселенцев в городе Фримонт, там обосновался культ. Тайное сообщество, скрытое от посторонних глаз. Их цель была проста: очищение земли от скверны. Они верили, что земля пропитана грехом, что она больна, и единственный способ исцелить — пролить невинную, чистую кровь. Сначала приносили в жертву животных, а потом людей. И верили, что каждое подношение делает их сильнее, чище. Этот культ считал себя богами. Его члены хотели править государствами. И таких обществ было два. Две семьи. Одна — Харрисы, во Фримонте. И еще одна — у нас, в Торренто. Обе эти земли издавна принадлежали им. Двум ветвям одного древа.       Она замолчала. Тишина на кухне стала такой густой, что ее, казалось, можно резать ножом.       — И кто же у нас? — спросил Намджун, хотя по его лицу было видно, что он уже догадывается.       Алекс долго молчала. Она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как ладони стали влажными. Девушка не хотела произносить эти слова. Но они были правдой. И должна была их сказать. Алекс опустила голову, собираясь с мыслями, а потом подняла глаза и посмотрела на Кайли. Сестра сидела напротив — бледная, застывшая, с широко раскрытыми глазами. Словно уже понимала, что сейчас прозвучит, но отказывалась верить.       — Семья Норт, — произнесла Алекс.       Слова упали в тишину, точно приговор. Кайли медленно покачала головой. Ее губы дрогнули.       — Нет... — прошептала она. — Этого не может быть...       — Именно семья Норт обосновалась в Торренто и строила здесь город, — продолжила Алекс, и голос, хоть и дрожал, был полон горькой, беспощадной решимости. — Наш дедушка возглавлял культ до своей смерти. А теперь... его место занял отец. — Она запнулась, чувствуя, как слова царапают горло изнутри. — Отец — глава культа. Он — тот, кто отдает приказы. Тот, кто решает, кто «чист», а кто «осквернен». И убийство Сэнди Морген — это дело рук семьи Норт.       Кайли зажала рот ладонью, и из ее глаз брызнули слезы. Чимин тут же обнял ее за плечи, но сам был бледен как полотно. Тэхен сидел, вцепившись в край стола, и не мог вымолвить ни слова. Чонгук смотрел на Алекс, и в его глазах была буря — ярость, боль, неверие.       — Почему? — хрипло спросил Чонгук. — Почему Сэнди? За что?       — Потому что она им не подошла, — прошептала Алекс. — Жертвами ритуала всегда были молодые, чистые девушки. А Сэнди... работала в баре, общалась с мужчинами. По их меркам она была грешницей. Оскверненной. Таких не приносят в жертву на алтаре — их просто убивают. Быстро. Без церемоний. Перерезанное горло, включенный газ — чтобы было похоже на бытовое убийство. Чтобы полиция искала психа-одиночку. Так же, как и с Оливией Дарк в 1994 году. Все подстроено, тщательно продумано.       Младшая Норт замолчала, переводя дыхание. Ее плечи дрожали, но она заставила себя продолжать.       — А Уилл Ферген... он был одним из них. Не главой, но частью культа. Он был их деловым партнером — снабжал ресурсами, оружием, информацией. Пока культ не убил его племянницу Оливию Дарк. Единственного человека, которого он любил. И тогда он поклялся уничтожить их всех. Он ждал двадцать лет. И мы — я и Кайли — были его финальной местью. Потому что мы — наследницы этого культа. Кровь от крови.       Тишина, наступившая после ее слов, была оглушительной. Она давила на уши, на грудь, на плечи — тяжелая, вязкая, словно сам воздух в комнате превращается в свинец. Только дождь продолжал барабанить по крыше дома — монотонно, скорбно, словно оплакивая все, что было разрушено этими словами.       Шериф Ким медленно закрыл лицо руками. Его пальцы, грубые и сильные, которыми он держал оружие, которыми сжимал руль, которыми вчера наручниками сковывал преступника, теперь дрожали. Он провел ладонями по лицу, растирая усталые глаза, но так и не смог скрыть потрясения, застывшего в них. Человек, которого он знал. Мэр. Уважаемый гражданин. Благотворитель. И все это было маской.       Кайли не закричала. Она зажала рот обеими руками, словно пытаясь удержать внутри рвущийся наружу крик отчаяния, который все равно прорвался — тихим, сдавленным всхлипом, полным такой боли, что у Чимина, сидевшего рядом, сжалось сердце. Он обнимал ее за плечи, притягивая к себе, но сам смотрел в одну точку на стене невидящим взглядом. Его лицо застыло, превратившись в маску — только желваки ходили на скулах да побелели костяшки пальцев, вцепившихся в край стола.       Тэхен сидел, запустив пальцы в волосы и сжав голову так, словно боялся, что она расколется от того ужаса, который он сейчас ощущал. Ким был в том лагере. Играл на том самом пригорке, под которым была замурована шахта. Смотрел в глаза мистеру Харрису и не знал. И теперь, когда правда вскрылась, чувствовал, как внутри него рушится последняя опора — вера в то, что детство было чистым.       Чонгук сжал кулаки. Пальцы впились в ладони до боли, до побелевших костяшек, до полумесяцев от ногтей на коже. В его глазах — темных, расширенных — стоял страх. Не за себя. За нее. За Алекс, которая сидела сейчас перед ними, опустив голову, и говорила о своей семье как о преступниках. О своей крови как о проклятии. И не знал, что сказать. Не знал, как защитить ее от этого. Но знал одно: он не отступится. Не сейчас. Не после всего.       Алекс опустила голову и смотрела на свои руки — на затекшие запястья со следами веревок, на сбитые костяшки, на ногти, под которыми все еще была грязь из леса. Она не плакала. Не билась в конвульсиях. Не кричала. А просто сидела, осознавая, в какой мерзкой семье они родились. В семье, которая убивала. В семье, которая приносила в жертву невинных.       В семье, которая столетиями скрывала свои преступления за фасадом благотворительности и власти. И от этого осознания внутри нее разверзалась такая пустота, что, казалось, никакие слезы не смогут ее заполнить.       – Прости, Кайли, – прошептала Алекс наконец. Голос, тихий и надтреснутый, прозвучал в мертвой тишине кухни, словно шорох осенних листьев за окном. Она подняла глаза на сестру, и в них стояла такая глубокая, всепоглощающая боль, какой Кайли никогда раньше не видела. – Я не хотела... чтобы ты узнала так. Хотела рассказать тебе по-другому.        – Я не верю, – прошептала старшая Норт, и голос дрожал, срывался, как натянутая струна, готовая лопнуть. Она медленно подняла глаза на сестру, и в них, в этих прекрасных глазах, которые всегда светились добротой и нежностью, теперь плескалось такое отчаяние, что у Алекс сжалось сердце. – Скажи, что это ложь. Скажи, что Ферген солгал тебе. Что это его месть, его больная фантазия, его... что угодно! Но не правда. Пожалуйста, Алекс. Пожалуйста...       Ее голос сорвался на последнем слове, превратившись в умоляющий шепот, и она протянула руку через стол, словно пытаясь дотянуться до сестры, до той реальности, где их дедушка был добрым мэром, где их отец был просто холодным бизнесменом.        – Нет, – тихо, но твердо проговорила Алекс, и каждое слово давалось ей с трудом, словно она вырывала его из собственной груди. Она покачала головой, и слезы, которые она так старательно сдерживала все это время, наконец покатились по ее щекам – беззвучные, горячие. – Это правда, Кайли. Та правда, которую я узнала от него. Семья Норт – монстры. А мы...их кровь и плоть. Их наследницы. И от этого никуда не деться.       – Какой кошмар, – прошептала Кайли, и слова эти, произнесенные едва слышно, ударили по всем присутствующим сильнее любого крика. Она обхватила себя руками, словно пытаясь защититься от обрушившейся на нее реальности, и начала раскачиваться взад-вперед – движение, которое она не совершала с детства, с тех самых пор, когда их мать уходила, не оборачиваясь. – Вся наша жизнь... все, что мы знали... все было ложью.       Алекс ничего не ответила. Она просто смотрела на сестру и чувствовала, как внутри нее что-то умирает. Вера в семью. Вера в наследие. Но где-то там, на самом дне этой пропасти, еще теплился крохотный огонек надежды на то, что они – не как их родители. Что они не станут продолжением этого ужаса. Что они смогут все изменить. И девушка поклялась себе, что сделает для этого все возможное.

 ***

      Глубокая ночь опустилась на дом, укутав его в сырую, промозглую тишину. Шериф Ким уехал несколько часов назад, оставив после себя лишь пустую чашку из-под чая на столе и тяжелое, гнетущее послевкусие от всего сказанного. Он предупредил их — строго, почти жестко — никому больше не рассказывать о том, что они узнали. Культ имеет обширное количество людей, и никому неизвестно, кто может быть его членом. Быть может, сосед за стеной, может, продавец в булочной. А может, кто-то из полицейских. В городе теперь ни к кому не было доверия. И от этого осознания стены дома, когда-то казавшиеся такими надежными, теперь словно сомкнулись вокруг них.       Кайли, измученная, с красными от слез глазами, долго не могла успокоиться. Алекс сама дала ей успокоительное — те самые таблетки, которые они когда-то купили для бабушки, но так и не использовали. Растворила в чае, помогла выпить, уложила в постель. Кайли еще какое-то время что-то шептала — обрывки фраз, вопросов, имен, — а потом провалилась в тяжелый, беспокойный сон. Чимин не отходил от нее ни на шаг. Пак сидел на краю кровати, держа ее за руку, и смотрел в темноту. Не говорил ни слова. Только гладил ее пальцы и ждал, пока дыхание спящей девушки не стало ровным.       Тэхен остался на кухне. Он сидел за столом, подперев голову рукой, и смотрел в одну точку на стене. Перед ним стояла давно остывшая кружка с чаем, к которой он так и не притронулся. Его лицо, освещенное тусклым светом одинокой лампы, было бледным и застывшим, словно маска. Он все еще переваривал информацию. Пытался осознать.       Алекс не могла находиться внутри. Стены давили. Воздух был слишком густым, слишком тяжелым, пропитанным чужими слезами и страхом. Она накинула куртку — ту самую, в которой была вчера, еще хранящую запах леса и дыма, — и выскользнула на улицу.       Крыльцо встретило ее прохладой и тишиной. Дождь наконец прекратился, оставив после себя мокрый асфальт, блестящий в свете уличного фонаря, и тяжелые капли, срывающиеся с карниза. Пахло сырой землей, прелыми листьями.       Девушка опустилась на знакомую ступеньку — ту самую, где еще вчера они сидели с Чонгуком, — и достала из кармана смятую пачку сигарет. Пальцы дрожали, когда вытянула одну. Зажигалка щелкнула, и на мгновение крохотный, дрожащий огонек осветил лицо — бледное, с темными кругами под глазами, с потрескавшимися губами, с пластырем на шее. Она затянулась, чувствуя, как горький, едкий дым наполнил легкие, обжигает горло.       Алекс смотрела на пустую улицу, на мокрые деревья, на лужи, в которых отражался свет фонаря, и чувствовала себя совершенно, абсолютно пустой. Безжизненной. Словно из нее выкачали все эмоции — страх, ярость, боль, отчаяние, — и оставили только оболочку. Она выдыхала дым тонкой струйкой и смотрела, как он растворяется в ночном воздухе.       За спиной скрипнула дверь. Но девушка не обернулась. Не нужно было — она знала эти шаги, дыхание, присутствие.       Чонгук молча опустился на ступеньку рядом с ней. Он был без куртки, в одной футболке, но холода, казалось, не замечал. Несколько мгновений просто сидел, глядя на ту же пустую улицу, что и она. Потом протянул руку и осторожно, почти невесомо забрал у нее сигарету. Затянулся сам, выпустил дым, вернул обратно.       — Я думал, ты бросила, — сказал он тихо.       — Я тоже так думала, — ответила она. Голос прозвучал глухо и безжизненно. — Но сегодня, кажется, особый случай.       Чонгук ничего не ответил. Он просто сидел рядом — плечом к плечу, — и в этом молчании было больше поддержки, чем в любых словах. Потому что слова сейчас были не нужны. Потому что иногда просто быть рядом — это все, что можно сделать. И Алекс, чувствуя тепло его плеча, наконец позволила себе выдохнуть.        Она затянулась еще раз, и огонек сигареты вспыхнул в темноте. Дым вырвался из ее рта тонкой, дрожащей струйкой и растаял в ночном воздухе. Тишина между ними была тяжелой, но не неловкой — просто двое людей, которым нужно было помолчать, прежде чем заговорить о том, что по-настоящему важно.       — Я хочу сменить фамилию, — прошептала девушка. Слова упали в ночную тишину, и Чонгук повернул голову. Он смотрел на нее, и в его глазах промелькнуло удивление — не резкое, не осуждающее, а скорее задумчивое. Он не ожидал этого. Но понимал.       — М? — тихо переспросил Чон, не для того, чтобы уточнить, а чтобы дать ей время продолжить.       — Не хочу быть частью семьи Норт, — процедила Алекс, и каждое слово было пропитано таким отвращением, такой жгучей, выворачивающей наизнанку горечью, что Чонгук почувствовал, как у него самого сжимается горло. Она выдохнула дым и отбросила окурок в темноту — резко, почти яростно. — Мне противно. Противно даже слышать эту фамилию. Носить ее. Каждый раз, когда кто-то называет меня «Норт», я вспоминаю, что это значит. Что за этим стоит. Кровь. Ложь. Убийства. Сэнди. Оливия. Те вожатые. И кто знает, сколько еще. Мой дед строил школы и больницы, чтобы прятать за ними алтари. Мой отец... — Норт запнулась, и голос дрогнул, но она не заплакала. — Мой отец убивал. И я не хочу иметь с этим ничего общего. Никогда.       Она замолчала, тяжело дыша, и Чонгук видел, как вздымается ее грудь, как трясутся пальцы, вцепившиеся в край куртки. Он не торопился с ответом. А знал: то, что она сейчас чувствует, не лечится словами. Но мог дать ей кое-что другое.       — И какую фамилию ты хочешь? — спросил он спокойно, без тени насмешки. Алекс перевела на него взгляд. Ее глаза, еще секунду назад горящие яростью, вдруг стали растерянными.       — Я... не знаю, — призналась девушка. — У меня никогда не было другой. Я даже не думала об этом до сегодняшнего дня. Просто знаю, что эта — не моя. Больше нет. Чонгук кивнул. Он посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом, и в его глазах промелькнуло что-то теплое, почти нежное.       — Тогда выбери ту, которая будет твоей, — сказал Чон. — Не их. Свою. Или... — он сделал короткую паузу, — ...возьми мою.       Алекс замерла. Ее глаза расширились, и она уставилась на него, пытаясь понять, шутит или нет. Но на его лице не было и тени насмешки. Только спокойная, уверенная готовность.       — Я не делаю предложение, принцесса, — добавил Чон чуть мягче. — До этого нам еще далеко. Но если тебе нужна фамилия, за которой не стоит кровь, — у меня есть одна. Чистая. Проверенная. Никаких культов, никаких алтарей. Только старый дом, скрипучие половицы и кофе по утрам. Ну, и я в придачу. Но ты к этому уже привыкла.       Алекс смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. А потом — впервые за весь этот бесконечный, кошмарный вечер — она улыбнулась. Слабо, уголками губ, но улыбнулась.       — Ты невозможный человек, Чон Чонгук, — прошептала она.       — Я знаю, — усмехнулся он. — Но ты все равно меня терпишь.        Девушка отвернулась, спрятав лицо в воротнике куртки, но предательская улыбка все равно мелькнула в уголках ее губ. Теплая. Смущенная. Та, которую она не успела спрятать. Фонарь за ее спиной выхватывал из темноты лишь силуэт, но Чонгук заметил. Он всегда замечал такие мелочи — и именно поэтому она не могла от него спрятаться, как ни старалась.       – Ну и к тому же, – проговорил парень, и голос его прозвучал с той самой, бархатистой хрипотцой, которая всегда появлялась, когда он говорил что-то искреннее, но пытался замаскировать это под очередную шутку. – Алекс Чон... – парень сделал паузу, словно пробуя слова на вкус, и кивнул с наигранной важностью. – Не так уж плохо звучит. Даже очень хорошо. Благородно.       Алекс медленно повернула голову обратно. Ее бровь поползла вверх, а улыбка стала шире, но теперь в ней была та самая, хорошо знакомая ему ехидная искорка.       – Знаешь, обычно девушки подставляют свою фамилию к фамилии парня, чтобы проверить, насколько красиво это звучит, – усмехнулась Норт, склоняя голову к плечу. – Но этим занимаешься ты?       Чонгук на мгновение замер. Потом его уши — предательские, вечно выдающие его с головой — слегка порозовели, и поспешил отвернуться. Но было поздно. Она уже заметила.       – Во-первых, – пробормотал Чон, делая вид, что чрезвычайно заинтересован в изучении мокрого асфальта, – Я вообще уникум. А во-вторых... – он бросил на нее короткий, быстрый взгляд исподлобья, и в его глазах блеснуло что-то теплое, почти мальчишеское. – Просто подумал, что это звучит красиво. Ты уж прости, что забежал вперед.       Алекс тихо, почти неслышно рассмеялась. Смех был слабым, но искренним, и в нем не было горечи.       – Ладно, Чон, – сказала она, покачав головой. – Так и быть. Запишу тебя в список претендентов на мою новую фамилию.       – Список? – возмутился он. – Там что, есть конкуренты?       – Может быть, – загадочно улыбнулась она и снова отвернулась, глядя на пустую улицу.       Чонгук фыркнул, но спорить не стал. Просто подвинулся чуть ближе — так, что их плечи соприкоснулись, и она почувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань футболки. Он ничего не сказал, но этого было и не нужно. Иногда поддержка — это просто быть рядом.        — Да ладно, шучу, — протянула Алекс, нарушая тишину. Ее голос прозвучал чуть мягче, чем раньше, словно лед внутри нее начал понемногу таять. — Нет у меня никого. Можешь выдохнуть.       — О, получается, я буду в списке один? — ухмыльнулся Чон, и его глаза, обрамленные тенями усталости, озорно блеснули.       — Будешь насмехаться — вообще в список не попадешь, — прищурившись, буркнула девушка, но уголки губ предательски дрогнули.       — Понял, молчу, — кивнул парень и театрально прижал палец к губам, но в его глазах плясали теплые искорки.       Тишина вернулась, но теперь она была другой — не тяжелой, а задумчивой. Алекс смотрела на мокрый асфальт, на лужи, в которых отражался свет фонаря, и мысли ее снова потекли в опасное русло — туда, где были тайны, которые еще предстояло раскрыть.       — Завтра хочу пойти в дом дедушки и бабушки, — вздохнула она, и плечи чуть поникли. — Порыться в документах. Может, что-то осталось. Какие-то бумаги, старые записи, дневники... Если отец возглавляет культ и к тому же мэр... Остановить его будет гораздо сложнее, чем мы думали. Ферген говорил, что культ опутал своими связями весь город. Бизнесмены, политики, судьи. Они все — часть этого. И папа... он на вершине.       — Мы все пойдем, — сказал Чон просто, без тени сомнения. Он взял ее за руку — осторожно, почти невесомо, — и переплел свои пальцы с ее. Его ладонь была теплой и шершавой, и от этого простого прикосновения Алекс почувствовала, как внутри что-то отпускает. — Ты больше не будешь одна, принцесса. Хватит. Ни в разведку, ни в библиотеку, ни в дом. Только вместе. Договорились?       Алекс улыбнулась — той самой, редкой, искренней улыбкой, — и уже открыла рот, чтобы ответить, как вдруг замерла. Ее глаза расширились, и она резко выпрямилась.       — Черт, — выругалась Норт, и Чонгук мгновенно напрягся. — Через два дня — день осеннего равноденствия. Я совсем забыла! Уилл рассказывал мне об этом. В эту ночь культ собирается провести главный ритуал года. Все лидеры будут присутствовать. И Харрисы, и... и мой отец. Для обычных людей это просто городской праздник в Торренто — ярмарка, фейерверки, гулянья. Но для них — событие, которое изменит все. Главная ночь, когда они приносят самую важную жертву.       — С завтрашнего дня начинается подготовка к празднику, — медленно проговорил Чон, и его лицо стало серьезным. — Я помню. Обычно они все обустраивают за один день. Сцена на площади, палатки с едой, аттракционы. Весь город будет занят подготовкой, и никто даже не заподозрит, что под этим скрывается...       — Их нужно остановить! — перебила его Алекс, и голос зазвенел от отчаянной, обжигающей решимости. — Мы не можем допустить, чтобы они провели ритуал. Чтобы убили кого-то еще. Сэнди. Оливию. Тех вожатых. Хватит! — Она сжала его руку так, что побелели костяшки.       — Доложим шерифу утром, хорошо? — Чонгук положил вторую ладонь поверх их сцепленных рук и посмотрел ей прямо в глаза. — Ты устала. Мы все устали. Но завтра — новый день. И мы будем действовать. А пока...       — Уилл, конечно, рассказал, как можно остановить культ, — перебила его Алекс, и в глазах вспыхнул тот самый, аналитический огонек, который всегда появлялся, когда она находила зацепку. — Для этого необходима их главная книга. «Книга Хранителей». Это их библия, конституция, святыня. Там описаны все ритуалы, имена, жертвы, места. Вся история культа. Он сказал: уничтожив книгу, они потеряют себя. Забудут, кто они. Рассыплются. Чонгук нахмурился. Его пальцы, сжимающие ее ладонь, чуть напряглись.       — Но как это понимать? — спросил он задумчиво. — Это может быть как абстрактно, так и буквально. «Потеряют себя», «забудут», «рассыплются» — звучит как проклятие из той самой книги легенд. Что конкретно делать — неизвестно. Может, сжечь книгу? Может, прочесть определенный ритуал? Может, уничтожить алтари? Ферген не уточнил?       — Нет, — покачала головой Алекс. — Он говорил загадками. Как будто сам не до конца понимал. Или как будто надеялся, что я догадаюсь.       — Может, как раз таки в архивных книгах есть хоть что-то об уничтожении культа, — размышляла Алекс вслух, глядя на темные окна дома. — Или это есть в нашем семейном деле. В доме дедушки. В его кабинете. Он хранил там все — старые бумаги, дневники, записи. Если «Книга Хранителей» действительно существует, то где-то должно быть и упоминание о том, как ее уничтожить.       Девушка замолчала, чувствуя, как усталость накатывает волной. Слишком много для одного дня. Слишком много для одной ночи.       — Ладно, это подождет до завтра, — выдохнула Алекс наконец и опустила голову на плечо Чонгуку. — Просто дай мне минутку. Просто... побудь рядом.       — Я рядом, — прошептал он и мягко, едва касаясь губами, поцеловал ее в макушку. — Столько, сколько нужно.

***

      Кайли стояла перед массивной дубовой дверью, не в силах заставить себя поднять руку и вставить ключ в замочную скважину. Она смотрела на темное дерево, на латунную ручку, на знакомую до последней царапины табличку с номером — и не могла пошевелиться. Этот дом, в котором они провели столько счастливых летних дней, теперь казался ей чужим. Враждебным. Пропитанным ложью и кровью.       Алекс, стоявшая рядом, видела состояние сестры. Видела, как дрожат ее пальцы, сжимающие ключ. Как побледнело лицо. Кайли закусила губу — привычка, оставшаяся с детства, когда пыталась сдержать слезы. Младшая Норт мягко, почти невесомо взяла сестру за руку и чуть сжала ее холодные пальцы.       — Мы рядом, — прошептала она, и в этом коротком слове было обещание. Клятва. То, что никто и никогда у них не отнимет.       Кайли глубоко, прерывисто вздохнула — словно набиралась смелости перед прыжком в ледяную воду, — и наконец вставила ключ в замок. Раздался тихий, сухой щелчок, и дверь, скрипнув, отворилась. Они переступили порог вместе, рука об руку, и дверь за ними закрылась с глухим, тяжелым стуком, отрезая их от солнечного света и внешнего мира.       Прихожая встретила их тишиной и полумраком. Запах старого дерева, лаванды и пыли — тот самый, который они помнили с детства, — ударил в нос, но теперь он казался неуютным, а душным. Словно сам дом затаил дыхание, ожидая, когда они уйдут.       Парни, вошедшие следом, остановились у входа и оглядывались. Прихожая была гораздо больше, чем в обычных домах — настоящий холл, с высокими потолками, с массивной хрустальной люстрой, которая сейчас, не зажженная, свисала с потолка, как застывший водопад. Стены, обшитые темными деревянными панелями, уходили вверх и терялись в полумраке. На полу лежал толстый персидский ковер с выцветшим узором, а вдоль стен стояли старинные комоды и вешалки с резными ножками.       — Ничего себе, — тихо присвистнул Чимин, запрокидывая голову и разглядывая лепнину на потолке. — Я, конечно, знал, что ваша семья богата, но чтобы настолько…       — Это еще не все, — глухо отозвалась Алекс, не оборачиваясь. — Дальше будет только больше.       Она отпустила руку Кайли и сделала несколько шагов вперед. Ее ботинки мягко ступали по ковру, и каждый шаг отдавался эхом в пустом доме. Девушка остановилась у лестницы, ведущей на второй этаж, и положила ладонь на резные перила. Дерево было прохладным и гладким — сотни рук касались его до нее.       Тэхен, который все это время молча стоял у двери, вдруг покачал головой.       — Я помню этот дом, — прошептал Ким. — Мы с отцом приходили сюда. На рождественские вечера. Ваш дедушка всегда раздавал подарки. Он казался таким... добрым.       — Он был актером, — резко, почти грубо бросила Алекс, не оборачиваясь. — Они все были…лжецами. И мы купились на это. Как и весь город.       Чонгук, который до этого рассматривал старинные гравюры на стенах — пейзажи, портреты предков, карту города в позолоченной раме, — подошел к Алекс и легонько коснулся ее локтя.       — Где кабинет дедушки? — спросил Чон, не отвлекаясь на остальное. — Документы должны быть там. Если и есть что-то, что поможет нам понять, как уничтожить «Книгу Хранителей» и остановить ритуал, то оно в кабинете.       Алекс кивнула и, бросив последний взгляд на сестру — Кайли стояла посреди холла, обхватив себя руками, но уже не дрожала, — направилась вглубь дома. Остальные последовали за ней.       Ребята поднялись на второй этаж по широкой, устланной ковровой дорожкой лестнице. Ступени, покрытые темным лаком, глухо поскрипывали под их шагами, словно старый дом нехотя пропускал незваных гостей в свое святая святых. Длинный коридор встретил их анфиладой закрытых дверей и приглушенным светом старинных бра, которые горели вполнакала, отбрасывая на стены дрожащие, зыбкие тени.       Стены здесь были увешаны семейными портретами в тяжелых золоченых рамах. Суровые мужчины в строгих костюмах, женщины в элегантных платьях, дети с застывшими, неестественными улыбками. Теперь, когда правда вскрылась, все эти лица казались Алексу масками, а их глаза следили за каждым ее шагом с холодным, осуждающим прищуром. Вся эта красота — хрустальные люстры, дорогие обои, старинная мебель — теперь казалась пропитанной ложью. Каждая картина, каждая безделушка на консоли была куплена на деньги, запачканные кровью.       Алекс старалась не смотреть по сторонам. Она шла быстро, почти чеканя шаг, и ее спина была напряжена, как натянутая струна. Чонгук, шедший чуть позади, видел это — как побелели костяшки ее пальцев, сжатых в кулаки. Чон ничего не сказал, только чуть ускорил шаг, чтобы быть ближе. Кайли, которую вел под руку Чимин, задержала взгляд на одном из портретов — их бабушка, молодая и улыбающаяся, в саду, который они так любили, — и почувствовала, как к горлу снова подступает ком. Она поспешно отвела глаза. Тэхен замыкал процессию, и его лицо было бледным и сосредоточенным — он помнил этот дом с детства, помнил запах яблочного пирога и смех на рождественских вечерах, и теперь эти воспоминания были отравлены.       Наконец они остановились напротив массивной дубовой двери в самом конце коридора. Табличка на ней отсутствовала, но Алекс знала эту дверь слишком хорошо. Она без колебаний взялась за латунную ручку и толкнула дверь. Та распахнулась с низким, протяжным скрипом. Кабинет встретил их полумраком и запахом старой кожи, табака и вековой пыли. Шторы на высоких окнах были плотно задернуты, и лишь тонкая полоска дневного света пробивалась сквозь щель, разрезая комнату надвое. В этом луче, медленно кружась, танцевали пылинки.       Вдоль стен, от пола до потолка, высились книжные шкафы, заполненные старыми фолиантами. Массивный письменный стол красного дерева, с потускневшей от времени кожаной столешницей, стоял в центре комнаты, словно трон. На нем царил идеальный порядок — старомодная чернильница, пресс-папье, серебряная лампа. Все так, как было при дедушке. Казалось, сам дух мистера Коуча все еще витал здесь, незримо охраняя свои секреты.       — За работу, — сухо скомандовала Алекс, первой подходя к столу. Ее голос прозвучал глухо, но решительно. Время воспоминаний и сожалений прошло. Теперь у них была цель. – Ищите все, что может быть важным.        Ребята кивнули и молча приступили к поискам. Они распределились по кабинету, и каждый взял на себя свою часть. Чимин и Тэхен принялись методично осматривать книжные полки — вытаскивали тома один за другим, пролистывали страницы, проверяли корешки на предмет спрятанных бумаг. Кайли, все еще бледная, но взявшая себя в руки, открывала ящики массивного письменного стола, перебирая старые счета, пожелтевшие письма, давно потерявшие адресатов, истертые ручки и пустые чернильницы. Чонгук, хмурясь, простукивал стены в поисках пустот, проверял шкафы и даже стеллажи с фарфоровыми фигурками — изящными пастушками, танцующими балеринами, расписными вазами, — но все было тщетно. Ничего. Ни единой зацепки.       Алекс опустилась в тяжелое кожаное кресло деда — то самое, в котором он когда-то сидел, попыхивая трубкой и читая вечернюю газету. Кресло все еще хранило слабый запах табака и старого одеколона. Она откинулась на спинку и медленно обвела взглядом комнату. Мысли в голове крутились, как шестеренки в часовом механизме, перебирая варианты, отбрасывая неверные, цепляясь за новые.       — Если бы я была на месте деда, — задумчиво прошептала она себе под нос, и в тишине кабинета шепот прозвучал отчетливо и ясно, — куда бы я спрятала самые ценные бумаги? Не просто важные, а те, которые никто и никогда не должен найти?       Алекс прищурилась, продолжая осматривать кабинет, и ее взгляд скользнул по стенам, по книжным шкафам, по картинам.       — Самое банальное — спрятать в сейфе за картиной, — проговорила она, выпрямляясь. — Все прячут ценности за картинами. Это клише. Но дед был умнее. Он знал, что это первое, что проверяют. Значит, он должен был придумать что-то другое.       Она встала с кресла и обернулась к большой картине, висевшей позади стола. Это был парадный портрет — Дженнифер и Коуч, ее дедушка и бабушка, написанные маслом еще в молодости. Бабушка сидела в кресле, сложив руки на коленях, и ее улыбка была мягкой и теплой — той самой, которую Алекс помнила с детства. Дедушка стоял за ее спиной, положив руку на спинку кресла, и смотрел прямо перед собой — уверенный, величественный, с той самой, легкой полуулыбкой, которую Алекс когда-то считала признаком доброты, а теперь видела в ней лишь холодную, расчетливую маску.       — Дедушка, — прошептала она, глядя в его нарисованные глаза, — куда ты спрятал правду?       — Может, твой отец все забрал после его смерти? — предположил Тэхен и подошел к подруге. Он остановился рядом с ней и тоже посмотрел на портрет. — Если он теперь глава культа, то, наверное, первым делом избавился от всего, что могло бы его скомпрометировать.       Алекс медленно покачала головой. Ее взгляд был прикован к нарисованным глазам деда — таким живым, таким настоящим, что, казалось, он сейчас моргнет и заговорит с ней.       — Отец бы не стал держать такие важные документы у нас дома, — проговорила девушка, и в ее голосе зазвучала та самая, холодная аналитическая нотка, которая всегда появлялась, когда она начинала распутывать сложный клубок. — Наш дом в Нью-Йорке — это его крепость. Но и его уязвимость. Слишком много посторонних глаз: прислуга, деловые партнеры, гости на бесконечных приемах. Если бы кто-то нашел эти бумаги... — она замолчала, обдумывая следующую мысль, и нахмурилась. — К тому же, если он занял место дедушки, то периодически приезжал сюда. И каждый раз возить с собой такие важные улики — против него самого, против всей семьи — слишком рискованно. Это все равно что носить бомбу в кармане и надеяться, что она не взорвется.       Она повернулась к Тэхену и встретилась с ним глазами.       — Он был таким же расчетливым, как и дедушка. Таким же хладнокровным. Таким же... стратегом. Он должен был оставить все здесь. В месте, которое никто не заподозрит. В месте, куда никто не сунется. В доме, который официально пустует уже несколько лет.       Алекс снова перевела взгляд на портрет — на бабушку, чьи мягкие глаза смотрели на нее с холста с той самой, доброй улыбкой, которую она так любила. И на деда, который, казалось, смотрел прямо ей в душу.       — Он спрятал это здесь, — прошептала она. — Я уверена. Нужно просто подумать, как он мыслил. Куда бы он сам никогда не заглянул, потому что это было бы слишком... банально.       Младшая Норт замолчала, и в кабинете стало тихо. Только тиканье старых часов на каминной полке нарушало молчание. Чонгук, который все это время стоял, прислонившись спиной к книжному шкафу и внимательно слушал, вдруг оторвался от своего места и подошел ближе.       — Ты сказала, что сейф за картиной — это банально, — медленно проговорил Чон. — Но что, если он знал, что мы так подумаем, и специально...       — Спрятал в самом очевидном месте, потому что никто не будет там искать? — закончила за него Алекс, и ее глаза вспыхнули.       Она резко развернулась, схватилась за край тяжелой золоченой рамы и потянула на себя. Картина подалась не сразу — она была тяжелой, массивной, и Чонгук тут же пришел на помощь, подхватив ее с другой стороны. Они осторожно сняли портрет с креплений и прислонили его к стене.       За картиной оказалась гладкая стена, обитая теми же деревянными панелями, что и весь кабинет. Никакого сейфа. Никакой дверцы. Только одна панель, которая, если присмотреться, была чуть светлее остальных.       Алекс провела ладонью по чуть выступающей панели, и та с тихим, едва слышным щелчком подалась внутрь. За ней открылась небольшая ниша, выдолбленная прямо в стене. Сердце девушки пропустило удар, когда она увидела внутри несколько пожелтевших папок, перевязанных выцветшей лентой.       Она осторожно, почти благоговейно вынула их и положила на стол. Все тут же собрались вокруг, затаив дыхание. Алекс развязала ленту и открыла первую папку. Списки. Имена. Даты. Ритуалы. Схематические рисунки алтаря с пометками на полях. Это было оно — доказательство. Но среди всех бумаг не было ни одной, похожей на «Книгу Хранителей», и ни одного упоминания о том, как уничтожить культ.       — Это важные записи, — прошептала она, перебирая листы дрожащими пальцами. — Но не главная книга. Ферген говорил, что «Книга Хранителей» — это их библия. Толстый том, в котором описана вся история. Этого здесь нет.       — Значит, она у отца, — мрачно заключил Чонгук. — Или у кого-то из его приближенных.       — Но что-то должно быть и здесь, — не сдавалась Кайли. Она подошла к сестре и задумчиво потерла подбородок, оглядывая кабинет. — Дедушка был параноиком. Он не доверил бы все одному тайнику. Должен быть еще один. Или два. Или пять.       — Что еще может быть? — прошептала она, расхаживая по кабинету. — Спальня, кухня, наши комнаты, банкетный зал, прачечная, подвал... — младшая Норт перечисляла комнаты, загибая пальцы, но каждое новое слово звучало все более разочарованно. — Но все эти места уже обыскивали. После его смерти сюда приезжали нотариусы, поверенные, мамины помощники. Если бы что-то лежало на виду, это бы уже нашли.       Алекс смотрела на портрет, прислоненный к стене. Дженнифер и Коуч. Бабушка, которая всегда казалась ей ангелом-хранителем этого дома. И дед, чьи глаза теперь казались ей не добрыми, а расчетливыми. Она перевела взгляд на бабушку — на ее мягкую улыбку, на руки, сложенные на коленях. Бабушка. Единственная, кто, возможно, не знала о культе. Или знала, но не участвовала. Или участвовала, но молчала. Алекс уже не знала, чему верить.       — Бабушка, — прошептала она, сама не зная, к кому обращается — к портрету или к призраку прошлого. — Если ты знала... если ты хотела это остановить... где бы ты спрятала ключ?       — Сомневаюсь, что об уничтожении культа было написано вот так, на бумагах, — произнес Чонгук, нарушая тишину. Он стоял, опершись руками о край письменного стола, и хмуро разглядывал рассыпанные по столешнице листы. — Скорее всего, об этом говорится в самой книге. Это было бы слишком просто — найти инструкцию по уничтожению в первом попавшемся тайнике. Ферген не зря называл ее их библией. Все самое важное — там.       — Ты прав, — согласилась Алекс и, собрав бумаги, аккуратно, но решительно убрала их в свою сумку. Ремень сумки лег на плечо привычной тяжестью, и она машинально поправила его.       — Здесь только списки, записи, схемы. Важные, но не решающие. Нам нужна книга. А пока... — девушка обвела взглядом кабинет и стоящих в нем друзей, — поедем к шерифу. Нужно рассказать ему, что мы нашли.       — А у вас нет подозрений, что ему тоже нельзя доверять? — внезапно спросил Чимин. Он стоял у двери, скрестив руки на груди, и его лицо было мрачным. — Все же... мы не знаем, кто участники культа. Шериф — он, конечно, помог нам. Но что, если он тоже... один из них?       В кабинете повисла тяжелая тишина. Все переглянулись, и Алекс увидела на лицах друзей то же сомнение, которое грызло ее саму с того самого момента, как она узнала правду о семье.       — В этих бумагах написаны имена, — сказала младшая Норт, похлопав по сумке. — Все, кто состоит в культе. Я еще не успела их все посмотреть — там сотни фамилий. Но теперь у нас есть список. Мы изучим его тщательнее и уже тогда поймем, кому можно верить, а кому нет. Если шерифа нет в этом списке — он чист. Если есть... — она запнулась, но заставила себя закончить, — ...тогда будем действовать сами.       — Поехали домой, — проговорил Чонгук и, сделав шаг, положил руку на плечо девушки. Его ладонь была теплой и тяжелой, и от этого простого прикосновения Алекс почувствовала, как отпускает тугая пружина внутри. — Там безопаснее. Нет чужих глаз и ушей. Разберем бумаги, изучим списки, решим, что делать дальше. А этот дом... — он обвел взглядом кабинет, портреты на стенах, тени, пляшущие в углах, — ...пока оставим. Он никуда не денется.       Алекс подняла на него глаза и молча кивнула. Она чувствовала себя вымотанной до предела — физически и морально, — но внутри все еще горел упрямый огонек, который не давал ей сдаться. Она поправила сумку на плече, бросила последний взгляд на портрет бабушки и деда — безмолвных свидетелей ее детства, которые теперь казались чужими, — и первой направилась к выходу. Остальные последовали за ней.       Старый дом провожал их тишиной и скрипом половиц. Когда входная дверь за ними закрылась, Алекс на мгновение замерла на крыльце, вдыхая прохладный осенний воздух. 

***

      Экран монитора, занимавший почти половину стены просторного кабинета, транслировал четкую, лишенную помех картинку. Камера, спрятанная в потолочной люстре старого дома, фиксировала все: как пятеро молодых людей перерывают кабинет, как Алекс сидит в кресле деда, как она смотрит на портрет, как находит тайник за картиной. Каждое движение. Каждое слово. Каждую эмоцию на лице его дочери.       Мужчина, сидевший за массивным столом из черного дерева, наблюдал за происходящим с непроницаемым выражением лица. Его пальцы, длинные и холеные, были сцеплены в замок перед губами, а холодные, расчетливые глаза неотрывно следили за фигурами на экране. Утро за высокими окнами кабинета было пасмурным — тяжелые тучи затянули небо, не пропуская в комнату ни лучика солнечного света. Поэтому здесь, несмотря на ранний час, царил полумрак, и единственным источником света служила настольная лампа. Она отбрасывала на его лицо резкие тени, делая его похожим на маску. Он был одет в безупречно отглаженный костюм — несмотря на то, что день едва начался, ни единая деталь его облика не выдавала волнения.        Когда Алекс вытащила из тайника папки и произнесла вслух то, что узнала от Фергена, в его глазах — этих светлых, почти бесцветных глазах, которые не выражали ни капли сожаления, — промелькнула мимолетная тень. Печаль, разочарование. Это длилось лишь долю секунды. Затем маска снова захлопнулась, и перед монитором снова сидел не отец, а стратег.       — Что предпримете, сэр? — раздался голос с дивана. Там, в тени, расположился мужчина лет сорока — один из его доверенных помощников, который служил еще его отцу. Он смотрел на экран с тревогой, но без страха. — Эти детишки лезут не в свое дело и знают уже слишком много.        Мистер Норт медленно опустил руки на стол. Его взгляд был прикован к застывшему на паузе изображению — к лицу Алекс, которая смотрела прямо в камеру, даже не подозревая об этом. К его дочери. К его крови. К его наследнице.       — Они умны, — произнес он наконец, и голос его, низкий и ровный, прозвучал в тишине кабинета, словно раскат далекого грома. — Умнее, чем я предполагал. Алекс всегда была слишком любопытной, настойчивой. Вся в мать. Но то, что они узнали... — он сделал короткую паузу, — ...это уже не просто любопытство. Это угроза.       — Так что прикажете делать? — помощник подался вперед, и в его глазах блеснул опасный огонек. — Убрать их? Аккуратно, без лишнего шума?       Норт на мгновение прикрыл глаза, и его пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались. Перед его внутренним взором промелькнула картина: Алекс в детстве, сидящая у него на коленях и читающая вслух книгу. Кайли, которая рисовала открытки на Рождество. Их мать, которая смотрела на него с той самой, мягкой улыбкой, которая была у нее только в первые годы их брака. Все это было так давно, что казалось почти нереальным.       — Нет, — произнес он, открывая глаза, и его голос снова обрел стальную твердость. — Пока нет. Они — мои дочери. Кровь от крови. И если дойдет до крайности... — он выдержал паузу, и в комнате стало так тихо, что было слышно, как жужжит вентилятор компьютера, — ...тогда я решу этот вопрос лично. Но не сейчас. Сейчас они играют нам на руку. Они ищут книгу, хотят уничтожить культ. Но они не знают, что книга защищена. И что ритуал нельзя остановить.       Мужчина поднялся из-за стола — высокий, прямой, словно клинок, — и подошел к окну, за которым утренний город лежал под серым небом, залитый тусклым светом пасмурного дня.       — Завтра — равноденствие, — проговорил он, глядя на улицы, простирающиеся внизу. — Главная ночь. Все лидеры будут там. И мои дочери, если они захотят вмешаться, тоже придут. Они не смогут остаться в стороне. И тогда... — Норт замолчал, и в его глазах, отражающих хмурое небо, промелькнуло нечто темное. — Тогда мы и посмотрим, чья кровь в них сильнее. Кровь Хранителей или кровь их матери.       Он повернулся к помощнику и бросил короткий, рубящий приказ:       — Никаких действий без моего приказа. Удвойте охрану в лесу. Подготовьте алтарь. Проследите, чтобы книга была доставлена к месту ритуала вовремя. И никаких контактов с девчонками. Пока что.       Помощник молча кивнул и поднялся с дивана. Он знал: мистер Норт не бросается словами. Но, уже взявшись за дверную ручку, задержался. Его губы растянулись в тонкой, почти незаметной ухмылке — той, которую он позволял себе только в присутствии человека, знавшего его достаточно давно, чтобы не казнить за дерзость.       — Но ведь ваша старшая дочь — один из компонентов ритуала, не забывайте об этом, — произнес помощник, и в его голосе прозвучала почтительная вкрадчивость, за которой прятался стальной клинок напоминания. — Как и сын главы семьи Харрис, который заменил своего погибшего отца. Две ветви. Две крови. Таков порядок.       — Я знаю, — процедил Норт сквозь зубы, и его пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулак. Голос его, только что ровный и бесстрастный, дал крохотную трещину, пропуская сквозь себя нечто темное и болезненное.       — В таком случае нам нужно как можно скорее забрать вашу дочь Кайли и подготовить к ритуалу, который вот-вот настанет, — величественно, словно зачитывая королевский указ, произнес помощник. Он отвесил короткий, сухой поклон и покинул кабинет, мягко притворив за собой дверь.       Норт остался один. Тишина обрушилась на него, словно лавина. Он сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь, но мысли его были далеко. Там, в старом доме, где его дочери — только что перерыли кабинет его отца. Там, где его маленькая Кайли, которая когда-то рисовала ему открытки на Рождество, должна стать жертвой. Он провел ладонью по лицу, растирая усталые глаза, и в этом жесте, лишенном обычной сдержанности, промелькнуло то, что он никогда никому не показывал. Страх. Отчаяние. Или, может быть, любовь к своим детям — та самая, которую он так старательно глушил годами, но которая все еще жила где-то глубоко, под слоями расчета и долга.       Перед его внутренним взором промелькнула картина из далекого прошлого: его старший брат, красивый и смелый, которого он боготворил. И отец — неумолимый, как сама судьба, — который принес брата в жертву. Потому что так было нужно. Потому что ритуал требовал крови. Он помнил, как стоял тогда, еще совсем юный, и смотрел на алтарь. Помнил, как отец сказал ему: «Ты следующий. Ты продолжишь. У тебя нет выбора». И теперь, тридцать лет спустя, он должен повторить это. Должен принести в жертву собственную дочь, как когда-то его отцу пришлось принести в жертву своего сына.       — Все должно состояться, — прошептал он в пустоту кабинета, и голос его, низкий и безжизненный, растворился в тишине, словно дым. Он не знал, кому говорит это — себе, теням прошлого или самому культу. Но в этих словах не было торжества. Только обреченность. Только холодная, всепоглощающая пустота человека, который давно перестал верить во что-либо, кроме неизбежности.

***

      В участке царила непривычная тишина. После вчерашней суматохи, после перестрелки в лесу, после гор бумажной работы и бесконечных допросов, сегодняшний день казался почти мирным. Патрульные лениво переговаривались у кофейного автомата, где-то вдалеке звонил телефон, но его быстро перехватил дежурный. Обычный день. Обычная рутина. Но шериф Ким не мог заставить себя поверить в это спокойствие.       Он стоял у окна в коридоре, задумчиво глядя на серое, затянутое тучами небо. Утренний свет, бледный и невыразительный, падал на его лицо, подчеркивая глубокие тени под глазами и усталые складки у рта. Кружка с остывшим кофе, забытая на подоконнике, уже не дымилась. Мысли его были далеко — там, в старом лесу, где вчера закончилась одна история и, как он чувствовал, начиналась другая.       — Шериф Ким, — раздался голос за его спиной.       Намджун не вздрогнул. Он слышал приближающиеся шаги — мягкие, осторожные, — но не обернулся. Только когда обладатель голоса остановился рядом с ним, он медленно повернул голову. Перед ним стоял майор Ким Сокджин, его коллега. В одной руке он держал стакан с дымящимся кофе, вторую засунул в карман форменных брюк. Его лицо, обычно приветливое и открытое, сейчас было спокойным, но в глазах светилось беспокойство.       — Джин, как всегда подходишь тихо, как мышь, — пустил Намджун слабую усмешку. — Тебе бы в разведку, а не в майоры.       — Да брось, — усмехнулся Сокджин, отпивая кофе. — Твоя разведка — это допросы с пристрастием, а моя — способность незаметно подкрасться к кофейному автомату. Так что тебя беспокоит? Уилл мертв. Его помощники арестованы и уже дают показания. Преступления прекратились. В городе снова тихо и спокойно. Люди возвращаются к обычной жизни. Даже погода, кажется, начинает налаживаться. А ты стоишь здесь, у окна, с таким лицом, будто вот-вот грянет буря.       Намджун перевел взгляд на серое небо и медленно, задумчиво кивнул. Его пальцы, лежавшие на подоконнике, чуть сжались.       — Да, — проговорил шериф тихо, и в его голосе прозвучала та самая, тревожная нотка, которая не давала ему спать всю ночь. — Но... у меня такое чувство, будто мы что-то упускаем. Что-то важное. Что-то, что лежит прямо перед глазами, а мы не видим. — Он повернулся к Сокджину, и в его усталых глазах блеснул огонек беспокойства. — Я не знаю, как это объяснить, Джин. Просто... чутье. То самое, которое никогда меня не подводило. Что-то еще не закончено. Будто только начинается.       Сокджин перестал улыбаться. Он знал Намджуна достаточно давно, чтобы не отмахиваться от его интуиции. За те годы, что они работали вместе — чутье шерифа Кима спасло немало жизней.       — Ты думаешь, что-то связано с теми ребятами? — спросил Джин тихо, понижая голос, чтобы их не услышали посторонние. — С сестрами Норт и их друзьями? Они ведь, кажется, знают больше, чем говорят.       – Вот именно, праздник, – улыбнулся Сокджин, и его глаза, обычно такие серьезные и сосредоточенные, вдруг загорелись почти мальчишеским восторгом. Он отхлебнул кофе и мечтательно закатил глаза. – Ярмарка, вкусные яблочки в карамели, развлекательная программа для детей, а вечером огромный костер, на котором будут сжигать тыквенное чучело. Ты представляешь? Запах дыма, треск поленьев, смех, музыка... В прошлом году это было потрясающе. И в этом, уверен, будет не хуже. Может, даже лучше – говорят, мэр лично выделил дополнительные средства на фейерверки. А после фейерверков – танцы на площади до полуночи. Помнишь, как в тот раз старушка Марта отплясывала так, что ей вызвали скорую? Сокджин говорил с таким энтузиазмом, так живо жестикулировал свободной рукой, что Намджун невольно усмехнулся. Ему бы этот настрой. Ему бы эту способность видеть в празднике просто праздник, а не потенциальную угрозу.       – Мне бы твой настрой, Джин, – признался Намджун и посмотрел на друга долгим, усталым взглядом. – Но у нас и так будет завтра работа. Следить за порядком. Чтобы никто ничего не натворил. Чтобы пьяные подростки не полезли в драку. Чтобы костер не перекинулся на деревья. Чтобы все эти яблочки в карамели не превратились в хаос.       – Да, и это расстраивает, – вздохнул Сокджин, и его улыбка чуть померкла. Он сделал еще один глоток кофе и прислонился плечом к стене. – Никакого отдыха, даже в праздничный день. Стоять в оцеплении, делать вид, что ты часть веселья, а самому сканировать толпу на предмет подозрительных лиц. Романтика. – Он усмехнулся и покачал головой.       – Юнги тоже будет? – спросил шериф.       – Да, – кивнул Джин. – Он будет патрулировать вместе с остальными. Ему, кажется, вообще все равно – праздник, не праздник. Он одинаково смотрит на толпу: как на потенциальную угрозу. Так что с ним площадь будет под надежным присмотром.       – Хорошо, – кивнул Намджун, и на его лице промелькнуло мимолетное облегчение. По крайней мере, с Юнги и Сокджином они смогут контролировать происходящее. По крайней мере, у него будут люди, которым он доверяет.       – Ладно, пойду я, – сказал Сокджин, отталкиваясь от стены и поправляя ремень. – Нужно еще раз проверить расстановку патрулей на завтра. И, может быть, уговорить старушку Марту в этот раз обойтись без скорой. – Он подмигнул Намджуну и направился по коридору, оставляя за собой слабый запах кофе и эхо шагов.       Шериф Ким проводил его взглядом и снова повернулся к окну. Городской праздник. Весь Торренто будет на площади – смеяться, танцевать, смотреть на фейерверки. И никто из них не будет знать, что, возможно, в этот самый момент где-то там, в лесу, готовится нечто, что может разрушить их мир. Он должен быть готов. Ко всему.