Глава 8

      Поздний вечер опустился на город, укутав его в прохладную, влажную темноту. Где-то на окраине, в одном из частных домов, гремела музыка — басы глухо пульсировали, вырываясь наружу сквозь приоткрытые окна, а разноцветные огни вечеринки отбрасывали на лужайку причудливые, пляшущие тени. Молодая высокая девушка, смеясь, вышла из дома, обернулась и помахала парню, стоявшему на крыльце с красным пластиковым стаканчиком в руке.       — Дальше сама! Не заблудись! — крикнул он ей вслед, и она отмахнулась, дескать, не в первый раз.       Она спустилась по скрипучим деревянным ступенькам и, поежившись от ночной прохлады, зашагала по тротуару. Девушка была достаточно пьяна — в голове приятно шумело, а тело казалось легким, почти невесомым, — но держалась уверенно, практически не шатаясь. Годы практики. Она знала свою меру и гордилась этим. Ветер трепал распущенные волосы, бросал пряди на лицо, и девушка то и дело убирала их за уши, продолжая идти вперед, туда, где тротуар упирался в темную стену леса.       Внезапно ее телефон зазвонил. Мелодия — старая, любимая, — разорвала тишину пустынной улицы. Она остановилась, порылась в сумке, пытаясь нащупать аппарат среди ключей, помады и смятой пачки сигарет. Наконец выудила его и только хотела провести пальцем по экрану, чтобы ответить, как услышала странные звуки.       Шорох. Хруст ветки. Тяжелое дыхание. Девушка замерла. Сердце, только что бившееся спокойно и ровно, вдруг пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. Она медленно подняла глаза и вгляделась в темноту, туда, где заканчивались огни улицы и начинался лес. Там, среди голых стволов и густого подлеска, двигались какие-то темные фигуры. Они были едва различимы — просто сгустки тьмы, которые скользили между деревьями, словно призраки. Девушка не могла сказать точно, сколько их. Но они были там, чувствовала это всем телом — первобытным, животным чутьем, которое редко ошибается.       — Эй! — крикнула она, и голос, хоть и прозвучал громко, предательски дрогнул. — Там кто-то есть?!       Тишина. Фигуры замерли, но не исчезли. Ветер снова зашумел в кронах, принося с собой запах сырой земли и нечто едва уловимое, сладковатое, как разложение. Девушка почувствовала, как внутри нее поднимается волна паники, но усилием воли загнала ее обратно.       — Если что, у меня перцовый баллончик! — выкрикнула она, и на этот раз голос прозвучал тверже. — И я им воспользуюсь!       Девушка не стала ждать ответа. Резким движением убрала телефон в сумку, сжала в свободной руке баллончик — холодный, гладкий, придающий уверенности — и быстрыми, размашистыми шагами направилась вперед, не оборачиваясь. Ее каблуки звонко застучали по асфальту, и этот звук эхом разнесся по пустой улице. Она не бежала — бежать было страшнее, — но шла так быстро, как только могла, чувствуя спиной чей-то взгляд. Чей-то тяжелый, голодный взгляд, который сверлил затылок, пока она не скрылась за поворотом.       Девушка наконец сбавила скорость и облегченно выдохнула. Легкие горели, сердце колотилось где-то в горле, а виски сдавило тупой, пульсирующей болью. Она остановилась и прислонилась спиной к холодной кирпичной стене какого-то дома, пытаясь отдышаться.       — Черт, — прошептала она, нервно усмехаясь. — Может, просто показалось? Перепила и вижу всякое. Как в том дурацком фильме ужасов, который мы смотрели на прошлой неделе. Девушка снова достала мобильник, чтобы набрать подругу и рассказать о своих приключениях, посмеяться над собственной паранойей.       И в это время сзади подошел кто-то в черном. Она не услышала ни шагов, ни дыхания. Только почувствовала, как чужие пальцы — стальные, неумолимые — обхватили ее шею сзади. Рот раскрылся в беззвучном крике, но воздух застрял в горле. Другая рука мгновенно легла на затылок, прижимая ее голову к плечу нападавшего, запрокидывая назад и чуть вправо. Движение было выверенным, почти хирургическим — ни одного лишнего усилия.       Его пальцы — сухие, цепкие, в тонких тактических перчатках — скользнули за край грудино-ключично-сосцевидной мышцы, нащупав пульсирующую точку чуть ниже угла челюсти. Он надавил ровно, без рывка, двумя пальцами — туда, где сонная артерия прилегает к поперечному отростку шестого шейного позвонка. С точностью, которая достигается годами практики.       На третьей секунде она выдохнула — не крик, а тихий, удивленный всхлип. Глаза расширились, в них промелькнула последняя, отчаянная мысль:         «Я так и не ответила на звонок.»       Тело перестало слушаться, стало чужим, неподвластным. На пятой секунде зрачки расширились, взгляд остекленел, колени подогнулись, как у сломанной куклы. Он перехватил ее бесчувственное тело, аккуратно, чтобы каблуки не загремели по асфальту, и опустил на землю, придерживая голову от удара.       Шесть секунд давления — не больше. Он знал: дольше — и мозг начнет умирать без кислорода. Убрал пальцы. Девушка дышала ровно, пульс прощупывался — слабый, но стабильный. Сознание вернется минут через двадцать. Ровно столько, сколько нужно.       Он работал молча, без лишних движений — выверенных, отточенных до автоматизма. Сначала — стяжка на запястьях. Специальная, с мягкой внутренней прокладкой, чтобы не оставить следов. Затем — хирургический пластырь, который плотно заклеил ее рот, превратив возможный крик в глухое, невнятное мычание. Только холодный свет уличного фонаря выхватил на его руке тонкую тактическую перчатку — чтобы никаких отпечатков, никаких ссадин на шее, только две крошечные гематомы, которые через пару часов растворятся без следа. Он поднял тело — легкое, податливое, как тряпичная кукла, — и шагнул в темноту, туда, где между деревьями уже ждали остальные. Лес поглотил их беззвучно, словно ничего и не было. Только одинокий телефон, выпавший из сумки, остался лежать на асфальте, и на его экране мигал входящий вызов — безнадежный, запоздалый, ненужный.        Но прежде чем лес окончательно поглотил безмолвную процессию, одна из темных фигур отделилась от группы. Движения ее были бесшумны, словно у хищника, вернувшегося за добычей. Мужчина в длинном черном плаще, который даже не колыхнулся от ночного ветра, вышел на край тротуара, туда, где только что лежала девушка. Его взгляд упал на асфальт. Телефон. Маленький прямоугольник света в море тьмы. Экран все еще мигал входящим вызовом, и имя «Марк» пульсировало на нем, словно затухающее сердце.       Он наклонился — плавно, без единого шороха ткани, — и поднял телефон. На мгновение задержал взгляд на фотографии звонящего: улыбающийся парень с глупой прической, которая бывает только у тех, кто еще не знает, что его мир только что рухнул. Мужчина хмыкнул — короткий, беззвучный выдох, который мог бы сойти за смех, если бы в нем была хоть капля человеческого тепла. Он нажал на кнопку сброса, и экран погас, погружая лицо незнакомца в первозданную тьму. Затем телефон исчез в глубоком кармане плаща. Никаких улик. Никаких следов. Только холодный ветер, который тут же развеял оставшееся тепло. Он развернулся и шагнул обратно в лес, растворяясь среди вековых сосен.       В глубине чащи, куда не проникал ни один луч уличного света, небольшая группа людей стояла полукругом. Их было немного, но они стояли так, словно владели всем миром. На земле, у их ног, лежали трое — те самые, что еще недавно были в сознании. Сейчас они походили на сломанных кукол, разложенных в неестественных, аккуратных позах. Стяжки на запястьях, пластырь на губах. Грудные клетки мерно вздымались и опускались — они были живы. Пока что.       — Необходимо еще семь человек, — голос говорившего был низким и спокойным, совершенно лишенным эмоций. Он принадлежал высокому мужчине в центре, чье лицо было скрыто под капюшоном. — Это подношение очистит ближайшие несколько лет от всех грехов. Земля должна получить свою плату.       — Семья Харрис готова? — спросил второй. В его голосе слышалось напряжение, смешанное с фанатичным предвкушением.       — Да, — кивнул первый, и в его тоне послышалось удовлетворение. — Сын заменил отца. Он будет на месте. Ритуал состоится.        — Относим этих в лес, к шахте, — скомандовал он, обводя взглядом лежащие тела. — Там они дождутся своего часа.       — Есть, сэр! — хором, словно хорошо обученные солдаты, отозвались остальные. Люди в плащах пришли в движение. Один за другим они поднимали бесчувственные тела, перекидывая их через плечи, и исчезали в непроглядной тьме векового леса, туда, где их ждал древний алтарь, истосковавшийся по крови. 

***

      На кухне царил полумрак. За окном глухо шумел ветер, раскачивая голые ветви старого дуба, и редкие капли дождя барабанили по стеклу, словно нетерпеливые пальцы. Весь дом давно спал: Кайли — в комнате наверху, Тэхен — на диване в гостиной, Чимин — прикорнувший рядом с креслом на полу, укрытый пледом. Чонгук – у себя в спальне, куда ушел всего лишь час назад, убедившись, что с девушкой все в порядке. И только Алекс никак не могла заставить себя уйти.       Она сидела за кухонным столом, подперев голову рукой и глядя на разложенные перед ней бумаги. Те самые, что они нашли в кабинете деда. Исписанные мелким, убористым почерком, пожелтевшие от времени, они, казалось, хранили в себе дыхание прошлого — дыхание, которое обжигало холодом. Алекс перечитывала их снова и снова, и каждое слово, каждое имя отдавалось в голове глухим, пульсирующим эхом. Сотни имен. Десятки страниц. И все они — часть чего-то огромного, чудовищного.       Норт взяла кружку с уже остывшим кофе, сделала пару глотков, поморщилась — горький, перестоявший, — и снова уставилась в строки. Ее собственные записи, сделанные наспех на полях тетради, пестрели вопросительными знаками и перечеркнутыми догадками. Она сравнивала имена из списка с жителями города. Прокручивала в голове фамилии, которые знала с детства. Владелец пекарни на углу. Директор школы. Женщина из цветочного магазина. Ни одного совпадения. Ни единого.       — Имена культистов — это просто прозвища, — прошептала Алекс, потирая лицо руками, и в этом шепоте было столько усталости и разочарования, что собственный голос показался ей чужим.       Пальцы скользнули по вискам, запутались в волосах. Она прикрыла глаза, и перед внутренним взором снова промелькнули строки: «Серебряный Лис», «Черный Ворон», «Белая Змея», «Красный Молот». Никаких фамилий. Никаких адресов. Только эти пугающие, почти театральные имена, за которыми мог скрываться кто угодно. Сосед. Продавец в булочной. Учитель. Врач. Шериф. Никому нельзя верить.       — Черт, — выдохнула она, сжимая переносицу.       Норт была так близко. Документы лежали прямо перед ней. Доказательства. Список членов культа. Но он был совершенно бесполезен. С таким же успехом можно было держать в руках телефонную книгу, где все номера заменены на вымышленные. И уже сегодня, — в ночь равноденствия, эти люди с прозвищами вместо имен соберутся в лесу, чтобы совершить ритуал. Главный ритуал года. А Алекс не могла их остановить, потому что не знала, кто они.       Где-то наверху скрипнула половица. Кто-то из домашних перевернулся во сне. Алекс не обернулась. Она снова взяла одну из страниц и поднесла ее ближе к свету настольной лампы, вглядываясь в буквы. Ей казалось, что где-то здесь, среди этих строчек, скрыта подсказка. Что-то, что она упустила, что лежит прямо перед глазами, но остается невидимым. Девушка поставила кружку на стол, выпрямилась и снова принялась за работу.        – Так, думай, Алекс, – прошептала она, и голос, тихий и хрипловатый после долгого молчания, растворился в ночной тишине. – Если имена участников культа заменены на прозвища, может, есть хоть что-то об этом в интернете?       Она потянулась к ноутбуку, который лежал на краю стола среди вороха бумаг, и подтащила его ближе. Экран загорелся, осветив лицо холодным голубоватым светом, и та зажмурилась на мгновение от резкой вспышки. Пальцы, уставшие и слегка дрожащие от недосыпа, забегали по клавиатуре. Норт открыла поисковый браузер и принялась набирать каждое прозвище — одно за другим, методично, словно перебирая ключи к замку, который никак не поддавался.       «Серебряный Лис». Поиск. Ничего, кроме статей о дикой природе и какого-то фэнтезийного романа.        «Чёрный Ворон». То же самое — ссылки на орнитологические сайты и пару музыкальных групп.        «Белая Змея». Результаты забиты мифологией и китайскими гороскопами.        «Красный Молот». Строительные инструменты, исторические статьи о кузнечном деле, чей-то блог о ремонте. Она перебирала их одно за другим, чувствуя, как надежда тает с каждым бесполезным кликом. Глаза уже начинали болеть от мелькания страниц, а в висках нарастала тупая, ноющая боль.       И вдруг — когда она уже почти отчаялась, прокручивая бесконечную ленту результатов по       «Серебряному Лису», — ее взгляд зацепился за что-то в самом низу страницы. Ссылка, которую поисковик почти похоронил под грудой более популярных запросов. Она была старой, судя по оформлению, и вела на какой-то заброшенный форум, который, казалось, не обновлялся уже много лет.       «Культ Серебряной лисы».       Алекс почувствовала, как сердце забилось быстрее. Она схватила кружку с кофе, но та была уже пуста. Не отрывая глаз от экрана, она принялась лихорадочно читать, прокручивая страницу вниз. Строчки мелькали перед глазами, и каждая из них была крупицей золота, которую она так долго искала. Тишина ночного дома перестала давить. Теперь она была наполнена тихим жужжанием ноутбука и биением ее собственного сердца. Сон мог подождать. Истина наконец-то начала открываться.       Страница загружалась медленно — строчка за строчкой, словно нехотя, выныривая из цифрового небытия. Модем тихо потрескивал в углу, и этот звук, обычно раздражающий, сейчас казался Алекс музыкой. Сайт открывался по кусочкам: сначала заголовок — выцветший, набранный примитивным шрифтом на темно-сером фоне, — потом изображение, которое проступало, как проявляется фотография в ванночке с проявителем. Круг. Три линии. Тот самый символ. Знак Хранителя.       — Вот оно, — прошептала Норт, и голос, сорвавшийся в тишине пустой кухни, прозвучал почти благоговейно. Она подалась вперед, вглядываясь в экран, и пальцы, до этого дрожавшие от усталости, теперь замерли над клавиатурой.       Сайт представлял собой нечто вроде старого форума или гостевой книги — примитивный, без картинок, с мигающими ссылками, подчеркнутыми синим. Записи на нем были датированы началом девяностых — несколько лет назад. Кто-то, видимо, такой же исследователь, как и она сама, пытался собрать воедино разрозненные сведения о культе. Заголовки записей выглядели как обрывки чьих-то расследований: «Символика Хранителей», «История семьи Харрис», «Алтари и места силы», «Ритуал очищения: свидетельство очевидца». И самое главное — список. Тот самый список прозвищ, который лежал сейчас перед ней на столе. Но здесь, на сайте, напротив некоторых из них были примечания. Догадки. Предположения. Связи с реальными людьми.       Алекс почувствовала, как сердце забилось быстрее. Она схватила кружку с кофе, но та была уже пуста. Не отрывая глаз от экрана, она принялась лихорадочно читать, прокручивая страницу вниз — медленно, потому что сайт грузился мучительно долго. Строчки мелькали перед глазами, и каждая из них была крупицей золота, которую она так долго искала. «Серебряный Лис» — основатель культа, личность не установлена. «Черный Ворон» — предположительно, глава семьи Харрис. «Белая Змея» — возможно, женщина, отвечающая за подготовку жертв. «Красный Молот» — палач, исполнитель ритуалов. И дальше — еще десятки имен. Догадки. Связи. Некоторые из них были подтверждены, другие оставались лишь гипотезами автора.       Ее палец замер на строчке, где неизвестный исследователь, подписавшийся как «Искатель Истины», оставил примечание, выделенное звездочками: «Все имена в списке — вымышленные. Это маски. Но я нашел старый ритуальный свиток, где указаны соответствия. Те, кто носит эти прозвища, — реальные люди. Они среди нас».       Алекс перевела дыхание и кликнула по ссылке «Список соответствий», которая вела на другую страницу. Загрузка пошла снова — медленная, мучительная. Модем потрескивал, а она считала секунды, чувствуя, как напряжение внутри нее нарастает, словно натянутая до предела струна.       Наконец страница открылась. И в тусклом свете монитора, среди мигающих курсоров и примитивного html-кода, Алекс увидела таблицу. Два столбца. Слева — прозвища. Справа — имена. Настоящие имена. Те, которые она знала. Те, которые она видела каждый день. Те, от которых кровь застыла в жилах.       Девушка медленно откинулась на спинку стула, чувствуя, как внутри что-то переворачивается. Теперь у нее были ответы. Но от этих ответов ей стало только страшнее.       — Стоит рассказать об этом ребятам, — прошептала она, быстро пробегая глазами по списку. Ее палец скользил по экрану, оставляя на пыльном стекле тонкий след. — Но сначала... сначала нужно понять, насколько все плохо.       Она читала дальше, и мир словно сужался до этого маленького монитора, до этих букв, до имен, которые она знала. Многие  были ей знакомы. Владелец пекарни на углу — тот самый, что всегда улыбался ей и давал с собой лишнюю булочку. Директор школы, в которой она училась в детстве — строгий, но справедливый, как ей тогда казалось. Член городского совета, который приходил к ним на рождественские ужины и рассказывал смешные истории.       — Да тут полгорода как минимум, — выдохнула Норт, и в этом шепоте, сорвавшемся с губ, промелькнул самый настоящий, ледяной ужас. Он скользнул по позвоночнику, сжал горло, заставил пальцы дрожать. Она оторвалась от экрана и посмотрела в окно, за которым спал ни о чем не подозревающий город. Все они — те, кого она знала, кому доверяла, у кого покупала хлеб, с кем здоровалась по утрам, — все они могли быть частью этого. Частью культа.        Она заставила себя читать дальше. И вдруг ее взгляд зацепился за строчку, которая заставила ее замереть на полуслове.       — Пастор? — прошептала Алекс, не веря своим глазам. Брови взметнулись вверх, а в голосе промелькнуло искреннее, неподдельное изумление. — У нас был пастор?       Девушка откинулась на спинку стула и нахмурилась, пытаясь вспомнить. В городе была церковь — старая, каменная, с высоким шпилем, который возвышался над главной площадью. Но она никогда не видела там пастора. Ни на одной службе, ни на одном празднике. Церковь всегда была открыта, но кто вел службы? Кто исповедовал? Кто венчал и отпевал?       — Ни разу его не видела, — пробормотала она, качая головой. — Этот с каких пор он тут кочует? — хмыкнула девушка, и в этом смешке не было ни капли веселья. Только горькая, усталая ирония человека, который уже давно перестал удивляться чему-либо. Пастор, которого никто не видел. Священник, который не показывается своей пастве. Еще одна тень.        Норт закрыла глаза и потерла виски, чувствуя, как внутри нее разрастается холодная, липкая паутина паранойи. Она бросила взгляд на часы, висевшие над дверным проемом. Стрелки неумолимо приближались к полуночи. Уже сегодня — наступит день равноденствия. Праздник. А потом — ночь. И если она не сможет остановить то, что должно произойти, то этот список пополнится еще одним именем. Именем ее сестры.       На кухне по-прежнему царил полумрак, нарушаемый лишь холодным светом монитора да тусклой лампой над столом. Тишину дома нарушало только тихое гудение холодильника и мерный стук дождя за окном. Алекс сидела, сгорбившись над бумагами, и ее глаза, воспаленные от недосыпа, продолжали бегать по строчкам. Она так погрузилась в свои мысли, что не услышала, как на лестнице скрипнула половица, как мягкие, сонные шаги раздались в коридоре.       – Ты до сих пор не спишь, детектив? – раздался хриплый со сна голос. Алекс вздрогнула и оторвала взгляд от экрана. В дверях кухни стоял Чимин. Его волосы были взъерошены после сна, футболка сбилась набок, а глаза, еще в полудремоте, щурились от света. Он выглядел помятым и совершенно не готовым к разговорам, но в его взгляде, устремленным на нее, уже читалось то самое, знакомое ей беспокойство. Беспокойство друга, который не может уснуть, зная, что кому-то из его близких плохо.       – Не хочется, – пожала Алекс плечами, и в этом жесте было столько усталости, что Чимин нахмурился. – Мысли не дают покоя. А ты чего поднялся?       – Проснулся, – вздохнул Пак, проходя к столу. Он поежился от ночной прохлады, потер плечи ладонями и тяжело опустился на стул напротив девушки. – Минут десять ворочался, считал потолок, пытался снова провалиться в сон... Бесполезно. Мысли, знаешь ли, тоже не дают покоя. – Он бросил взгляд на разложенные по всему столу бумаги, на открытый ноутбук, на кружку с остатками кофе. – Что-то еще нарыла?       – Да, – кивнула Норт, и в ее голосе послышалась знакомая ему сосредоточенная деловитость. – Помнишь, мы вычитали только прозвища культистов и не могли понять, кто скрывается за ними?       – Так, – кивнул Чимин, пододвигая к себе одну из пожелтевших страниц.       – Так вот, – продолжила Алекс, разворачивая к нему ноутбук, – я нашла сайт. Старый, заброшенный, еле грузится. Но его вел какой-то парень, который, видать, тоже занимался подобным расследованием еще в начале 90-ых. Представляешь? Мы не первые, кто пытается докопаться до истины. И у него получилось. Смотри.       Она ткнула пальцем в экран, где все еще виднелась таблица. Чимин подался вперед, вглядываясь в тусклые строки. Его глаза, только что сонные и припухшие, вдруг расширились.       – Ничего себе, – выдохнул он, переводя взгляд с экрана на Алекс и обратно. – Тут же... тут же весь город.       – Почти, – мрачно подтвердила Норт и, потянувшись, размяла затекшие мышцы. Позвонки тихо хрустнули, и она поморщилась. – Кстати, – девушка вдруг оживилась и перевела на него испытующий взгляд, – ты знал, что у нас в городе есть пастор?       – А у нас он есть? – искренне удивился Пак, откидываясь на спинку стула. Его брови поползли вверх, а на лице отразилось то самое, неподдельное изумление, которое сама Алекс испытала полчаса назад. – Сколько тут живу, ни разу его не видел. Только священника Коуленса, который служит в церкви. А пастора... кажется, вообще никто не видел.       – Вот и я о том же, – вздохнула Алекс и пододвинула к нему лист, где она уже успела сделать пометки. – Но он есть в списке. Зовут Натаниэль Джерс. Пастор, которого никто не видел. Как тебе такое?       – Какое... необычное имя, – усмехнулся Чимин, но усмешка эта вышла кривой и невеселой. – Прямо как из готического романа.       – Да, и он тут не один такой, – мрачно кивнула Алекс, обводя взглядом разбросанные по столу бумаги. – Тут половина города как минимум. И каждый из этих людей, Чимин... каждый из них ходит по тем же улицам, что и мы. Улыбается, здоровается, продает нам хлеб и желает доброго утра.       Норт замолчала, и в наступившей тишине стало слышно, как ветер за окном бросает в стекло пригоршни дождевых капель.       – Следовало ожидать, – пожал плечами Пак, но в его голосе не было безразличия. Только усталая, горькая констатация факта. – Культ, который существует несколько столетий, не мог оставаться кучкой отшельников в лесу. Они всегда были среди нас. Просто мы не знали, куда смотреть.       – Сегодня будет тяжелый день, – нахмурилась Алекс, и голос прозвучал глухо, словно она уже прокручивала в голове все, что может пойти не так. – Праздник. Ритуал. И мой отец, который где-то там, в центре всего этого. Как думаешь, удастся ли нам остановить его?       – Конечно, – с мягкой, ободряющей улыбкой кивнул Чимин. Он потянулся через стол и легонько коснулся ее руки — короткий, почти невесомый жест поддержки. – У нас есть улики, у нас есть список, у нас есть шериф, который обещал помочь. И у нас есть мы. Все получится, Алекс. Обязательно получится.       Девушка улыбнулась ему в ответ — устало, но искренне, — и снова кинула взгляд на бумаги, раскиданные по всему столу. В ее голове снова закрутились шестеренки.       – Мне еще интересно, кого они принесут в жертву, – задумчиво проговорила она и взяла листы, где были описаны ритуалы. – Вот, смотри. Тут ни слова не сказано о том, кто будет жертвой. Вообще никаких упоминаний. Ни имени, ни пола, ни возраста. Просто «подношение». Как будто это не человек, а... предмет. – Алекс перевернула страницу, пробежалась глазами по строчкам. – И о ритуале в день равноденствия тоже ни слова. А ведь Ферген сказал, что это главная ночь в году. Почему о ней ничего нет?       – Видать, все самое важное в той самой книге, – проговорил Чимин, откидываясь на спинку стула и потирая подбородок. – В «Книге Хранителей». Той, которую мы так и не нашли. Обычные записи — это, наверное, просто заметки на полях. А настоящие секреты, настоящие ритуалы... они хранятся в ней.       Алекс кивнула и, тяжело вздохнув, закрыла ноутбук. Экран погас, и кухня погрузилась в еще более глубокий полумрак — только настольная лампа теперь отбрасывала на стол одинокий круг желтоватого света. Она принялась собирать разбросанные повсюду бумаги, стараясь хоть немного прибраться. Пальцы двигались машинально, но мысли все еще крутились вокруг имен, прозвищ, ритуалов и того, что должно произойти сегодня ночью. Чимин молча поднялся и помог ей — он подбирал выпавшие страницы, разглаживал скомканные заметки и складывал все в одну аккуратную стопку.       — Хочешь чай или кофе? — спросила Алекс, поднимая глаза на друга.       — Давай чай, — усмехнулся парень и снова опустился на стул. — А то после кофе я точно не усну. А нам обоим, между прочим, не помешало бы хоть пару часов поспать. Завтра сегодня — будет тяжелый день.       Норт кивнула и направилась к плите. Она налила воду в старый, видавший виды чайник и поставила его кипятиться. Открыла верхний ящик — тот самый, где Чонгук хранил чайные запасы, — и достала упаковку с листовым чаем. Не торопясь, насыпала заварку в небольшой керамический чайничек. По кухне поплыл тонкий, едва уловимый аромат бергамота. Девушка поставила две кружки на стол и, не желая сидеть на месте, забралась с ногами на кухонную тумбу, прижавшись спиной к прохладной стене и обхватила колени руками.       — Что планируете с Кайли после всего этого? — вдруг спросил Чимин и посмотрел на подругу. Его голос прозвучал неожиданно серьезно, без привычной шутливой интонации.       — А что, у тебя есть планы на нее? — улыбнулась Алекс, подгибая под себя одну ногу. В ее глазах, усталых, но теплых, промелькнул лукавый огонек.       — Ну... просто интересно, — смущенно ответил Чимин и почесал затылок, отводя взгляд. Он вдруг стал похож не на того уверенного, рассудительного парня, которого она знала, а на смущенного подростка, которого застукали за чем-то личным.       Алекс смотрела на него несколько секунд, а потом перевела взгляд на окно, за которым все так же монотонно барабанил дождь. Она задумалась. Вопрос Чимина задел что-то глубокое, о чем она сама боялась думать.       — Даже не знаю, — пожала Норт плечами и откинула голову назад, прислонившись затылком к стене. — Для начала все же окончить университет здесь. Это наша первая цель. А дальше... мы не обсуждали. Думать как-то о будущем не по себе. Тяжело разлучаться, но я понимаю, что этого не избежать. — Она замолчала, и в глазах промелькнула тень грусти. — Кайли всегда мечтала работать в коммерческой компании, открыть свою сферу продаж. Собственный магазин или салон красоты. Она с детства любила все красивое, стильное, организовывала наши комнаты, придумывала наряды. Я помню, как она рисовала в блокноте витрины воображаемого бутика — с таким старанием, с такой любовью. Это ее мечта. И я хочу, чтобы она ее осуществила. Даже если для этого нам придется на время расстаться. Чайник закипел, и пронзительный свист разрезал тишину. Алекс спрыгнула с тумбы, залила кипятком заварку и разлила чай по кружкам. Протянув одну Чимину, она снова уселась на свое место и обхватила горячую кружку ладонями.       — Я не буду стоять у нее на пути, — сказала девушка тихо. — Она заслуживает счастья. Особенно после всего, что мы узнали. После всего, через что прошли. Так что... — она подняла глаза на Чимина и улыбнулась, — ...если у тебя есть планы на нее, не бойся мне о них говорить. Я только «за».       Чимин, спрятав смущенную улыбку за кружкой, сделал глоток чая и ничего не ответил. Но в его глазах, устремленных куда-то вдаль, за окно, где ветер раскачивал голые ветви деревьев, уже светилось нечто теплое.        — А ты? — спросил он, поворачиваясь к Алекс. — Какие у тебя планы? После университета, после всего этого... чего хочешь ты?       Норт задумалась. Она отпила глоток горячего, обжигающего чая и посмотрела на свое отражение в темной жидкости. Отражение колыхнулось, исказилось, словно сама она еще не до конца понимала, кем хочет стать.       — Я с детства была любопытным ребенком, — начала девушка, и на губах заиграла легкая, ностальгическая усмешка. — Увлекалась детективными историями, зачитывалась рассказами о Шерлоке Холмсе, обожала фильмы про расследования. Хотя мне и запрещали. Говорили — слишком маленькая для подобных вещей. Но я все равно прятала книжки под подушкой и читала с фонариком, пока никто не видел. — Она усмехнулась и покачала головой. — Думаю, после университета поступить на юридический. Стану адвокатом. Или, может, попробую себя в роли детектива. Настоящего. Чтобы никто больше не смог скрывать такие тайны, как скрывал мой отец. Журналистские расследования — это, конечно, неплохо, но это немного не то направление, о котором мечтаю. Я хочу не просто писать о несправедливости, а хочу ее исправлять.       Чимин слушал ее, не перебивая, и в его глазах светилось уважение. Он видел перед собой не просто уставшую, измученную девушку, а человека, который, пройдя через ад, не сломался, а стал только сильнее.       — Смело, — сказал Пак наконец и поднял свою кружку, словно поднимая тост за безрассудство. — Но я уверен, у тебя все получится. Ты смышленая, даже очень. И упрямая. А это в твоем деле, пожалуй, главное.       — Спасибо, — усмехнулась Алекс, и в глазах промелькнула искренняя благодарность. — Ну, а ты? Какие у тебя планы?       — Где Кайли, там буду и я, — улыбнулся Пак, и в его голосе прозвучала такая простая, непоколебимая уверенность, что Алекс на мгновение даже позавидовала этой ясности. — И очень надеюсь на будущее с ней. А работать могу кем угодно. Мастер на все руки, знаешь ли. — Чимин усмехнулся и развел руками, словно демонстрируя свою универсальность.       Алекс улыбнулась, но улыбка эта была грустной. Она опустила взгляд на свое отражение в кружке и прошептала:       — Если будем расставаться после университета, я ж не выживу без вас. — Ее голос дрогнул, и она сглотнула ком, подступивший к горлу. — Таких друзей... вряд ли еще повстречаю. Вы стали мне ближе, чем кто-либо за всю мою жизнь. Ближе, чем семья. И мысль о том, что это когда-нибудь закончится...       — Ну, как минимум Чонгук точно будет рядом, — ухмыльнулся Чимин, и его голос, прозвучавший с легкой подколкой, разрядил повисшее напряжение. — Этот парень, сколько себя знаю, всегда был таким. Никогда не оставлял близких в беде. А уж тем более не уйдет от человека, который ему небезразличен. А из всех присутствующих он больше всех дорожит тобой. — Парень сделал паузу и добавил, уже серьезнее: — Когда тебя похитили, он места себе не находил. Готов был один ехать вызволять тебя. Уговаривал шерифа Кима, был настойчив до безумия, рассказал ему обо всех деталях, которые мы откопали в библиотеке. Я никогда не видел его таким... потерянным. Даже когда его мать ушла.       Алекс подняла глаза на Чимина и ничего не ответила. Только пальцы, сжимающие кружку, чуть дрогнули. Она знала, что Чонгук за нее переживал. Но услышать это от того, кто знает его много лет, было чем-то совсем другим. Чем-то, что заставило ее сердце биться быстрее.       – Он самый чокнутый и надоедливый парень из всех, кого я когда-либо встречала, – усмехнулась Норт, и в голосе прозвучала хорошо знакомая смесь раздражения и нежности. Она покачала головой, но улыбка, тронувшая ее губы, была мягкой и теплой. – Но… скорее это и притянуло. Его смелость, харизма... – Норт задумалась, глядя куда-то в угол кухни, словно видела там не тени, а картинки из прошлого. – Он как ураган: врывается в твою жизнь, все переворачивает вверх дном, а потом ты понимаешь, что без этого урагана уже не можешь. Но не хочу забегать вперед. Посмотрим, что будет. Жизнь – она вообще штука непредсказуемая.       – На твоем месте я бы не раздумывал, а просто брал, – вдруг сказал Пак, и его голос, обычно спокойный и рассудительный, прозвучал с неожиданной твердостью. – Жизнь одна, Алекс. И стоит прожить ее так, чтобы в будущем не жалеть. Не оглядываться назад и не думать: «А что, если бы я тогда решился?». Я это понял слишком рано.       – Ты прав, – улыбнулась Норт и сделала еще один глоток чая. Она помолчала, собираясь с мыслями, а потом осторожно, словно ступая по тонкому льду, спросила: – Можно задать тебе… вопрос?       – Да, – кивнул парень, и по его лицу промелькнула тень понимания. Он уже знал, о чем она хочет спросить. Знал и приготовился.       – Если не захочешь, то не отвечай, – вздохнула Алекс и посмотрела на друга с той особенной, бережной осторожностью, с какой прикасаются к старым, едва затянувшимся ранам. – Что случилось с твоими родителями?       Пак поджал губы и отвел взгляд. Его пальцы, сжимающие кружку, чуть побелели. Несколько секунд он молчал, и в этом молчании было столько всего, что Алекс уже пожалела о своем вопросе.       – Они исчезли, – произнес он наконец, и голос его прозвучал глухо, словно доносился со дна глубокого колодца. – Когда мне было десять лет. Просто ушли из дома и не вернулись. Ни тел, ни каких-либо улик, ни записки, ничего. Словно их никогда не существовало. – Он поднял глаза на подругу, и в них стояла та самая, старая боль, которую он так хорошо научился прятать. – На поиски ушли три года. Я просыпался каждое утро с надеждой, что сегодня они вернутся. Что дверь откроется, и мама снова улыбнется мне, а отец потреплет по волосам. А потом дело просто закрыли. У полиции не было ничего. Совсем ничего. Ни одной зацепки. Алекс слушала, затаив дыхание, и чувствовала, как внутри все сжимается от сочувствия. – Воспитывала меня бабушка, – продолжил Чимин, и в его голосе промелькнула теплая, но горькая нота. – Она была удивительной женщиной. Сильной, доброй. Но два года назад она умерла. И с тех пор я сирота. Других родственников нет. Либо им просто нет до меня дела.       – Мне жаль, – прошептала Алекс, и голос дрогнул. Она опустила глаза и покачала головой. – Прости. Не следовало спрашивать. Я не хотела бередить старые раны.       – Не переживай, – ободряюще улыбнулся Пак, и его улыбка, хоть и была грустной, светилась теплом. – Рано или поздно пришлось бы рассказать об этом. Вы теперь – моя семья. А в семье не должно быть секретов. – Парень сделал глоток чая и добавил тише: – Об этом знают только Чонгук и Тэхен. Как раз их отцы помогали с поисками, когда я был еще ребенком, они сделали все, что могли. Но результата это не принесло.       Алекс медленно кивнула. Теперь многое вставало на свои места. Почему Чимин так ценит дружбу. Почему он всегда рядом, всегда готов помочь, всегда поддерживает. Почему он сказал «где Кайли, там и я». Он потерял всех, кого любил. И теперь боялся потерять снова.       – Мы не уйдем, Чимин, – поддержала его девушка, и ее голос, хоть и тихий, был полон той самой, непоколебимой уверенности, которая появлялась у нее только тогда, когда она говорила о действительно важных вещах. Она подалась вперед и мягко, почти невесомо коснулась его руки, лежавшей на столе. – Да, может, пути когда-нибудь и разойдутся. Мы не знаем, что будет дальше. Но я не думаю, что мы потеряем связь. Не после всего, через что нам пришлось пройти, столько всего пережили за этот месяц – столько, сколько другие не переживают за всю жизнь. Такое не забывается, а связывает крепче кровных уз.       Норт замолчала, и в наступившей тишине стало слышно, как за окном ветер бросает в стекло последние капли затихающего дождя. Чимин смотрел на нее и чувствовал, как внутри что-то отпускает. Он так долго носил в себе этот страх – страх снова остаться одному, страх, что все, кого он полюбит, рано или поздно исчезнут. И вот сейчас, глядя на Алекс, он впервые за долгое время позволил себе поверить, что этого не случится.       – Это точно, – улыбнулся Пак, и его улыбка, хоть и была все еще грустной, стала чуть шире, чуть теплее. – А насчет Чонгука... – он сделал короткую паузу, и в его глазах промелькнул хитрый огонек, который означал, что сейчас последует что-то важное, – ...задумайся, правда. Парень он хороший. Я знаю его много лет, и за все это время он ни разу не дал мне повода усомниться в нем. С ним ты действительно будешь как за каменной стеной. Он не предаст, не бросит, не исчезнет.       – Я подумаю, – усмехнулась Алекс, и ее щеки снова тронул легкий румянец. Она покачала головой, но в глазах ее, устремленных на закрытый ноутбук, уже светилось что-то теплое, похожее на тихую, не до конца осознанную надежду.       – Вот и отлично, – улыбнулся Пак и, сделав последний глоток уже остывшего чая, поставил кружку на стол. Он потянулся, разминая затекшие плечи, и бросил взгляд на часы, висевшие над дверным проемом. – А я пойду спать. Все-таки время уже позднее. Два часа ночи.        – Доброй ночи, – сказала Норт, провожая его взглядом.       – Доброй ночи, – кивнул Чимин и, встав из-за стола, направился к выходу. На пороге он на мгновение задержался, обернулся через плечо и добавил: – И пожалуйста, постарайся хоть немного поспать. Сегодня ты нам нужна в полной боевой готовности, детектив.       Алекс усмехнулась и кивнула, но, когда его шаги затихли на лестнице, она еще долго сидела за столом, глядя на остывший чай и думая о том, что сказал Чимин. О Чонгуке. О будущем. И о том, что иногда самые важные решения принимаются не в разгар битвы, а вот в такие тихие, предрассветные часы, когда весь мир спит, а ты остаешься наедине с собой.

***

      Раннее утро прокралось в дом бесшумно, серой дымкой окутав окна. Дождь наконец прекратился, оставив после себя только мокрый асфальт и тяжелые капли, срывающиеся с карниза. Солнце еще не взошло, и мир за окном тонул в густом, молочном тумане, который скрадывал очертания деревьев и делал их похожими на призраков.       Чонгук спускался по лестнице, стараясь ступать как можно тише. Старые половицы под его босыми ногами привычно скрипнули, но он знал, куда наступать, чтобы никого не разбудить. Дом еще спал, укутанный в тишину и полумрак. Он и сам проснулся раньше обычного — какое-то смутное, тревожное чувство выдернуло его из сна и не давало уснуть снова. Что-то тянуло его вниз, на кухню.       Он заглянул в приоткрытую дверь и замер на пороге. Алекс спала прямо за столом. Ее голова покоилась на скрещенных руках, а вокруг, словно поле после битвы, были разбросаны бумаги, заметки, исписанные страницы. Ноутбук, закрытый наспех, стоял тут же, а рядом с ним — пустая кружка с темным ободком на дне. Она, должно быть, просидела здесь всю ночь. Чонгук вздохнул — тихо, почти беззвучно, — и шагнул в кухню. Его босые ноги мягко ступали по прохладному полу. Он подошел к столу и остановился, глядя на нее сверху вниз. Несколько долгих секунд Чон просто стоял, не решаясь ни разбудить, ни уйти.       В бледном утреннем свете, который только начинал просачиваться сквозь запотевшие окна, ее лицо казалось почти фарфоровым. Темные ресницы отбрасывали длинные тени на щеки, а губы были чуть приоткрыты. Во сне она выглядела моложе, беззащитнее — не той боевой, колючей принцессой, которую он знал, а просто девушкой, которая слишком много взвалила на свои плечи. Парень разглядывал каждую черточку ее лица: тонкую линию бровей, едва заметную родинку на виске, бледный шрам на шее, который еще не до конца зажил после того, как Ферген приставил к нему нож. След, который будет носить всю жизнь. След, который напоминал ему о том, как близко он был к тому, чтобы потерять ее навсегда.       Чонгук почувствовал, как внутри что-то сжимается — то самое, что он так старательно прятал за ухмылками и подколками. То, что заставляло его сердце биться быстрее каждый раз, когда она закатывала глаза на его шутки. То, что едва не разорвало его на части, когда он понял, что ее похитили.       Парень протянул руку и осторожно, почти невесомо убрал прядь волос, упавшую ей на лицо. Пальцы задержались на секунду у ее виска, ощущая тепло кожи. Алекс что-то пробормотала во сне, но не проснулась. Чонгук улыбнулся искренней улыбкой, — и, не удержавшись, наклонился и поцеловал ее в макушку.        — Спи, принцесса, — прошептал он, и слова эти, мягкие и тёплые, растворились в утренней тишине, словно их никто и не произносил.       Чон осторожно, стараясь не шуметь, подошел к холодильнику, который тихо гудел в углу кухни. Открыл дверцу, и оттуда пахнуло холодом. На полке, среди прочих напитков, стояла одинокая банка колы — его маленькая утренняя слабость. Он взял ее, чувствуя, как металл приятно холодит пальцы, и так же аккуратно, стараясь не щелкнуть слишком громко, открыл. Тихий шипящий звук разрезал тишину, но не разбудил спящую девушку. Закрыв дверцу холодильника, Чонгук отошел к окну и прислонился плечом к раме, глядя на то, как над крышами домов медленно, словно нехотя, поднимается солнце. Туман, окутавший город, начал рассеиваться, и первые золотистые лучи уже окрашивали небо в нежные, пастельные тона.       — Чонгук? — раздался сонный, хрипловатый голос за его спиной.       Он обернулся. Алекс сидела за столом, щурясь от света и потирая глаза тыльной стороной ладони. Ее волосы растрепались за ночь, на щеке отпечатался след от рукава, а ресницы все еще слипались. Она разминала затекшие плечи, морщась от боли в мышцах.       — Доброе утро, принцесса, — улыбнулся Чон и облокотился о кухонную тумбу, поигрывая банкой в руке. — Ты тут всю ночь провела?       — Да, — кивнула Алекс и обвела взглядом разбросанные по столу листы. В ее глазах, еще затуманенных сном, промелькнула тень вчерашнего напряжения. — Мы с Чимином просидели до двух ночи. Он ушел спать, а я снова стала просматривать эти записи. Думала, найду что-то еще, но... — она вздохнула и потерла переносицу, — ...кажется, все, что можно, я уже нашла.       — Почему не разбудила меня, если тебе не спалось? — спросил Чонгук и сделал глоток прохладной газировки. Он смотрел на нее поверх банки, и в его глазах читалась смесь укора и нежности.       — Да я никого не хотела будить, — зевнула Норт и откинулась на спинку стула, вытянув затекшие ноги. — Просто Чимину самому не спалось, вот и составил компанию. А потом я так увлеклась, что не заметила, как уснула прямо здесь.       Чонгук хмыкнул и покачал головой. Затем, не говоря ни слова, подошел к плите и взял чайник.       — Тогда давай хотя бы позавтракаешь, — сказал он, поворачивая ручку конфорки. — Кофе или чай?       — Кофе, — вздохнула Алекс, с благодарностью глядя на него. — Черный. Без сахара. И, кажется, мне нужно в душ.       — Сначала кофе, — отрезал он с легкой усмешкой. — А то упадешь там. День сегодня будет долгий. Праздник. Равноденствие. Шериф, наверное, уже готовит своих людей. А мы должны быть в форме.       Алекс кивнула и, подперев голову рукой, смотрела, как Чонгук колдует над чайником. В утреннем свете, который уже заливал кухню мягким золотом, его фигура казалась почти нереальной — простой парень в мятой футболке, босиком, с растрепанными после сна волосами. Но для нее он был чем-то гораздо большим. Норт смотрела, как он двигается — уверенно, спокойно, словно знает этот мир лучше всех, — и чувствовала, как внутри разливается то самое, теплое и непривычное чувство, которое уже научилась узнавать.       — Яичницу будешь? — спросил Чон, обернувшись через плечо и направляясь к холодильнику.       — Конечно, — кивнула Норт, и глаза, все еще сонные, загорелись предвкушением. — А ты мне пожаришь? — улыбнулась она, и в этой улыбке было что-то по-детски трогательное.       — Для принцессы любой каприз, — усмехнулся Чонгук и, достав коробку с яйцами, ловко подбросил ее в руке.        Он развернулся к плите, и через мгновение на сковородке уже шкворчало масло. По кухне поплыл аппетитный аромат, смешиваясь с запахом свежесваренного кофе. Алекс наблюдала за ним — за тем, как он разбивает яйца, как двигаются его плечи под тонкой тканью, как он чуть хмурится, помешивая лопаткой. Она вдруг поймала себя на мысли, что могла бы смотреть на это бесконечно.       — Тогда... — начала девушка и запнулась, словно собираясь с духом. — После завтрака покатаешь меня?       Парень краем глаза посмотрел на нее, не переставая орудовать лопаткой. В его глазах промелькнуло удивление, смешанное с любопытством.       — Хорошо, — ответил Чонгук и отвернулся к плите, но уголки его губ дрогнули в мягкой улыбке. — Покажу тебе свое любимое место в городе. Туда редко кто заходит. Оно... особенное. Думаю, тебе понравится.       Алекс улыбнулась и, откинувшись на спинку стула, закрыла глаза. Запах жареных яиц, тепло кухни, его присутствие — все это окутывало ее, словно мягкий плед. Через несколько минут Чонгук поставил перед ней тарелку с яичницей — глазунья с двумя желтками, как она любила, — и кружку горячего кофе. Сам он уселся напротив со своей банкой колы, которая уже успела нагреться, но он, казалось, не обращал на это внимания.       — Ешь давай, — сказал он, кивая на тарелку.        Алекс кивнула и, взяв вилку, принялась за завтрак. Яичница была идеальной — с хрустящими краешками и мягким, растекающимся желтком. Она ела и чувствовала, как силы возвращаются в уставшее тело. А мысли уже уносились вперед — туда, где их ждал мотоцикл, утренний ветер и его любимое место. Маленький кусочек спокойствия перед бурей.

***

      Мотоцикл взревел, разрывая утреннюю тишину, и сорвался с места, оставляя за собой лишь облачко пыли и приглушенный шум двигателя, который эхом разнесся по пустынной улице. Чонгук уверенно вел байк, лавируя между редкими машинами, и ветер уже трепал его подол кожаной куртки. Алекс сидела позади, крепко обхватив его за торс, и чувствовала, как каждый поворот, каждое ускорение отдается в теле вибрацией мощного двигателя.       Они проехали мимо знакомой таблички на выезде из города: «Счастливого пути, ждем вас снова в Торренто». Буквы, выцветшие от времени и дождей, мелькнули и остались позади, а вместе с ними остались и тревоги, и списки, и страх перед грядущей ночью. Здесь, на пустой дороге, где не было никого, кроме них двоих, все это казалось далеким и почти нереальным. Город закончился, и Чонгук, сбавив скорость, осторожно съехал на полевую дорогу. Асфальт сменился укатанной грунтовкой, и мотоцикл, мягко подпрыгивая на кочках, помчался дальше, вглубь просыпающейся природы. Вокруг расстилались бескрайние поля, покрытые росой, которая искрилась в лучах восходящего солнца. Где-то вдалеке темнела полоса леса.       Алекс, прижимаясь всем телом к его спине, чувствовала тепло, исходившее от него даже сквозь куртку. Она повернула голову и посмотрела вверх. Небо над ними медленно меняло краски — от глубокого, предрассветного фиолетового до нежнейших пастельных тонов. Розовый, персиковый, бледно-сиреневый, золотистый — облака, подсвеченные первыми лучами солнца, были похожи на разбросанные по небу лепестки. Это было так красиво, что у нее перехватило дыхание. Впервые за долгое время почувствовала что-то, похожее на покой. Не безопасность — до нее было еще далеко. Но покой. Мимолетный, хрупкий, драгоценный. Чонгук, не оборачиваясь, чуть сжал ее руку, лежавшую у него на животе, и прибавил газу. Мотоцикл устремился вперед, навстречу солнцу.       Парень остановился на вершине холма — большой, величественной горе, которая возвышалась над всем городом, словно спящий великан. Двигатель затих, и наступившая тишина показалась оглушительной после рокота мотоцикла. Чонгук снял шлем, тряхнул головой, разбрасывая спутанные волосы, и обернулся к Алекс. Она последовала его примеру — сняла шлем, освобождая голову, и ее волосы рассыпались по плечам, подхваченные легким утренним ветерком.       — Как тут красиво, — с восхищением прошептала Норт, и голос прозвучал почти благоговейно. Она положила шлем на сиденье мотоцикла и медленно, словно боясь спугнуть этот момент, пошла вперед.       Алекс остановилась у края горы и замерла, не в силах отвести взгляд. Весь Торренто лежал перед ней как на ладони — маленький, игрушечный, утопающий в зелени и утреннем тумане. Улицы, по которым она ходила каждый день, казались тонкими нитями, а дома — крошечными спичечными коробками. В центре, на главной площади, уже суетились люди, готовящиеся к празднику, но отсюда, с высоты, они были не больше муравьев. Солнце поднялось уже достаточно высоко и заливало город мягким, золотистым светом, окрашивая крыши в теплые оттенки.       Алекс глубоко вздохнула, чувствуя, как чистый, прохладный воздух наполняет легкие. Ветер ласково трепал ее волосы, бросал пряди на лицо, и она даже не пыталась их убирать. В этот момент, стоя на краю горы и глядя на спящий внизу город, Норт чувствовала себя совершенно свободной – от прошлого, от страха, от всего, что давило на нее последние недели.       Чонгук подошел и встал рядом, почти касаясь ее плечом. Он ничего не говорил — просто стоял и смотрел вместе с ней на город, который был его домом. На город, который они должны были защитить. На город, который даже не подозревал, какая тьма скрывается за его мирными фасадами.       — Я приезжаю сюда, когда хочется побыть одному, — тихо сказал Чон наконец. — Когда все... слишком. Отсюда проблемы кажутся меньше. А город — он как на ладони. Весь. Видишь вон ту крышу? — он указал пальцем куда-то влево. — Это наш дом. А вон там — университет. А там — участок шерифа. Все как будто игрушечное. И страхи отсюда тоже. Алекс повернулась к нему и улыбнулась — той самой, редкой и искренней улыбкой, которую он так ценил.       — Спасибо, что привез меня сюда, — прошептала она. — Это именно то, что мне было нужно.       Чонгук повернулся к ней и встретился с ней глазами. В его глазах, освещенных утренним солнцем, плясали золотистые искры. Он протянул руку и мягко, почти невесомо заправил выбившуюся прядь волос ей за ухо. Его пальцы задержались на мгновение у ее виска.       — Я же обещал, принцесса, — сказал он. — Любой каприз.       Алекс тепло улыбнулась и, повинуясь внезапному порыву, присела прямо на край обрыва, свесив ноги вниз. Земля здесь была прохладной и влажной от утренней росы, но она не обращала на это внимания. Чонгук, не раздумывая, опустился рядом. Перед ними, насколько хватало глаз, расстилался бескрайний простор — поля, перелески, и где-то вдалеке, в дымке утреннего тумана, угадывались очертания города. Солнце поднялось уже выше и теперь мягко пригревало их лица, а ветер, легкий и теплый, приносил запахи травы и нагретой земли.       — После… того, как мы разберёмся с культистами и закончим учебу, — вдруг спросила Алекс, нарушая тишину, — что планируешь делать?       — Я так далеко не забегал, — усмехнулся парень, глядя на город. Он помолчал, задумавшись, и его профиль, освещенный солнцем, был серьезным и сосредоточенным. — Думал… может, переехать в Чикаго и продолжить развиваться там. Постараться построить что-то свое, настоящее.       — Это… здорово, — прошептала Алекс, и голос дрогнул. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла грустной. — Я… надеюсь, хоть иногда будем видеться?       — Ты о чем? — спросил Чон и перевел взгляд на нее. Его брови слегка нахмурились.       — Ну, после учебы наши пути разойдутся со всеми… — вздохнула Норт, и пальцы нервно теребили край куртки. — А таких друзей терять очень тяжело. Вы стали мне ближе, чем кто-либо. И мысль о том, что однажды каждый пойдет своей дорогой… она пугает. Поэтому и спрашиваю — можем ли иногда видеться? Хотя бы изредка?       Норт подняла на него глаза, и в них стояла та самая, беззащитная надежда, которую она редко кому показывала. Чонгук смотрел на нее несколько секунд, а потом на его губах медленно расцвела улыбка.       — Глупая ты, принцесса, — сказал он, и в голосе прозвучало столько тепла, что у нее сжалось сердце. — Ты думала, я тебя оставлю? Ну уж нет, так легко от меня не отделаешься. — Чон усмехнулся, и в его темных глазах плясали золотистые искры. — Я ведь говорил, что всегда буду рядом. И я не бросаю слов на ветер.       — Что ты имеешь в виду? — уточнила девушка, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.       — Как я могу оставить свою девушку? — ухмыльнулся парень, и слова эти, произнесенные так просто, так буднично, ударили ее сильнее, чем любое признание.       Алекс тут же смутилась и отвела взгляд в сторону. Сердце екнуло в груди — так сильно, что она испугалась, что он услышит. Норт поджала губы, не зная, что и сказать. Щеки залил предательский румянец, и она поспешно уставилась куда-то вдаль, на город, лишь бы не встречаться с ним глазами. Но уголки ее губ, против воли, дрогнули в улыбке.       – Так… мне уже считать, что мы пара? – спросила Норт и посмотрела на Чона. Ее голос прозвучал тихо, почти робко, и она сама удивилась тому, как сильно колотится сердце в груди. Норт ждала ответа, затаив дыхание, и в этот момент весь мир словно сузился до одного человека.       – А что нам мешает? – театрально удивился парень, и его глаза, темные и блестящие в лучах утреннего солнца, озорно сверкнули. Он развел руками, словно предлагая ей оглядеться вокруг и убедиться в очевидности происходящего. – Ты красивая, умная, смелая девчонка, а я сильный, довольно харизматичный парень. О чем тут вообще разговаривать? – улыбнулся Чонгук, и в этой улыбке было столько обезоруживающей уверенности, что Алекс невольно покачала головой. – Ну, если только ты не против, хотя я терпеть не могу отказы, – прищурился Чон, и в его голосе промелькнула та самая, знакомая ей нотка вызова.       Алекс засмеялась – легко, свободно, и этот смех, подхваченный ветром, улетел куда-то вниз, к спящему городу. Она снова отвела взгляд, устремив его на золотистые крыши Торренто, но на душе у нее было светло, как никогда. Теплый ветер трепал волосы, бросал пряди на лицо, и она машинально заправила одну из них за ухо, пытаясь скрыть смущение.       – Да, с самооценкой у тебя все в порядке, – проговорила Норт наконец, и в голосе не было ни капли упрека. Только тепло, тихая, еще не до конца осознанная радость. – Но знаешь… я не против.       Она на мгновение замолчала, собираясь с мыслями, а потом продолжила, и ее голос зазвучал мягче, задумчивее:       – Как сказал один мой хороший друг: «Жизнь одна, и нужно прожить ее так, чтобы не жалеть в будущем», – процитировала Алекс слова Чимина, и на губах заиграла легкая, чуть лукавая улыбка.       – И кто же этот друг? – тут же прищурился Чонгук, и в его глазах заплясали знакомые озорные искорки. Парень подался чуть ближе, и его плечо коснулось ее плеча. – Мне уже стоит ревновать? Он, наверное, умный, рассудительный, красиво говорит…       – Нет, переживать не стоит, – отмахнулась Норт, и улыбка стала шире. – Этот хороший друг встречается с моей сестрой.       – А, Чимин у нас тот ещё философ, – усмехнулся Чон, откидываясь назад и опираясь на руки. В его голосе прозвучала теплая, почти братская нежность. – В свободное от готовки вишневых пирогов время он, кажется, раздает советы о смысле жизни. Надо будет поблагодарить его за это.       Алекс ничего не ответила, только улыбнулась и снова повернулась к городу. Но ее пальцы, лежавшие на прохладной земле, чуть сдвинулись и коснулись его руки – легко, почти невесомо. Ветер продолжал трепать их волосы, солнце поднималось все выше, и где-то внизу, в городе, уже начиналась суета нового дня.        – Кстати, я забыла вам кое-что показать, – вдруг вспомнила Алекс, и голос, только что мягкий и мечтательный, снова обрел деловитую нотку. Она выпрямилась и уже готова была потянуться за телефоном, который лежал в кармане куртки. – Я нашла настоящие имена участников культа. Тот сайт, о котором я рассказывала Чимину – там была целая таблица. Прозвища и реальные люди, которые за ними стоят. Ты даже не представляешь, сколько их...       – Расскажешь, как приедем обратно домой, – беззаботно протянул Чонгук и, не дав ей договорить, приобнял за плечи, притягивая к себе. Его ладонь легла на ее плечо – теплая, уверенная, – и Алекс почувствовала, как вся деловитость куда-то улетучивается, растворяется в этом простом прикосновении. – А пока давай просто насладимся этим прекрасным утром. Посмотри вокруг: солнце, небо, тишина. Никаких культистов. Никаких ритуалов. Только ты и я. Разве этого недостаточно?       – С тобой спорить бессмысленно, – усмехнулась Норт, и в этой усмешке не было ни капли раздражения. Только теплая, уютная капитуляция.       – И это правда, – ухмыльнулся Чон, и его глаза, освещенные утренним солнцем, блеснули.        Он повернулся к ней, и его рука, лежавшая на ее плече, скользнула вверх – к шее, к щеке. Ладонь легла на лицо, и пальцы, грубоватые, но удивительно нежные, коснулись скулы. Большой палец провел по линии подбородка, оставляя за собой дорожку тепла, и Алекс замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар.       Чон медленно, очень медленно приблизился – так, что Норт могла разглядеть каждую ресницу, каждую крохотную родинку на его переносице, которую раньше не замечала. Его дыхание коснулось ее губ – теплое, чуть сладковатое от выпитой колы, – и в следующее мгновение он прильнул к ней.       Поцелуй был мягким, почти невесомым – сначала. Но Алекс не оттолкнула его. Вместо этого ее руки, до этого безвольно лежавшие на коленях, взметнулись вверх. Одна легла на его плечо, вторая – на затылок, запутываясь пальцами в его темных волосах. Норт притянула его ближе, отвечая на поцелуй с той же силой, нежностью, и мир вокруг них перестал существовать. Не было ни города внизу, ни праздника, ни ритуалов, ни страха. Только ветер, солнце и они двое на вершине холма.       Когда они наконец отстранились – оба запыхавшиеся, с горящими глазами, – Чонгук улыбнулся искренней улыбкой.       – Вот так-то лучше, – прошептал он, все еще касаясь ее щеки. – А культ подождет.       – Ну раз ты настаиваешь, – ухмыльнулась Норт, и в ее глазах, все еще хранящих тепло недавнего поцелуя, промелькнул тот самый, дерзкий огонек, который Чонгук так хорошо знал и так любил.        Она не стала ждать. Ее пальцы сомкнулись на воротнике его кожаной куртки, и резко, одним движением притянула его к себе. На этот раз в поцелуе не было ни осторожности, ни нежности первого прикосновения – только жадная, нетерпеливая страсть, которая копилась между ними все эти дни. Их губы встретились снова, и мир вокруг растворился в этом поцелуе – глубоком, требовательном, пропитанном всем тем, что они не решались сказать друг другу словами. Чонгук, на мгновение опешивший от такой прямоты, тут же ответил с той же силой: его рука скользнула вниз по ее спине, прижимая к себе, зарываясь пальцами в растрепанные волосы. Ветер трепал их одежду, солнце золотило их силуэты, а где-то внизу, в городе, начинался новый день. Но здесь, на вершине холма, не было ничего, кроме них двоих.

***

      Люди, стоящие в глубине шахты, столпились полукругом, окружая тех, кто был связан и брошен на холодную, влажную землю. Факелы, воткнутые в трещины старых каменных стен, отбрасывали на их лица дрожащие, зловещие тени, и в этом неровном свете все они казались не живыми людьми, а призраками, сошедшими в подземный мир для свершения древнего, темного обряда. Воздух в шахте был спертым и тяжелым, пропитанным запахом сырой земли, плесени и чего-то еще — металлического, как старая кровь.       Связанные пленники жались друг к другу, дрожа от холода и ужаса. Их было около двадцати — молодые мужчины и женщины, похищенные за последние дни. Их глаза, широко распахнутые и полные слез, метались между фигурами в плащах, пытаясь найти хоть каплю сострадания. Но не находили. Их рты были грубо замотаны тряпками, и только тихие, сдавленные всхлипы прорывались сквозь плотную ткань. Они не понимали, что происходит. Почему они здесь. Что им сделали. И что с ними будет дальше       Глава культа, стоящий в центре, медленно, почти торжественно приоткрыл край своего длинного черного плаща. Ткань, тяжелая и плотная, скользнула в сторону, и в свете факелов блеснуло золото. Он достал кубок — массивный, древний, покрытый замысловатой резьбой, которая повторяла все тот же символ: круг с тремя изогнутыми линиями внутри. Знак Хранителя. Золото, казалось, впитывало свет и отдавало его обратно, пульсируя, словно живое. По толпе пробежал благоговейный шепот, и фигуры в плащах склонили головы.       — Сегодня мы очистим эту землю, — произнес он, и его голос, низкий и глухой, раздался под сводами шахты, многократно усиленный эхом. — Кровь грешных омоет этот алтарь, и духи предков примут наш дар. Да начнется ритуал.       Он поднял кубок над головой, и пламя факелов вспыхнуло ярче, словно сама тьма откликнулась на его зов. Связанные пленники зажмурились, вжимаясь в холодную, влажную землю, и их тела сотрясала крупная дрожь. Кто-то беззвучно плакал, слезы текли по грязным щекам, впитываясь в грубую ткань, которой были замотаны рты. Кто-то пытался молиться — одними глазами, одними мыслями, потому что губы не могли пошевелиться. Но никто из стоящих вокруг не смотрел на них с состраданием. Только с холодным, ритуальным ожиданием.       Двое участников культа отделились от толпы. Их шаги, размеренные и тяжелые, гулко отдавались под сводами шахты. В руках они несли два клинка — длинные, изогнутые, с рукоятями, обмотанными темной кожей. Металл тускло блеснул в свете факелов, и по толпе пробежал благоговейный шепот. Они подошли к связанным — один к девушке со светлыми, растрепанными волосами, которая смотрела на них расширенными от ужаса глазами, второй — к молодому парню, который пытался отползти, но связанные ноги не слушались.       Их схватили за плечи, рывком подняли на ноги. Девушка попыталась закричать, но тряпка во рту превратила крик в глухой, сдавленный всхлип. Парень дернулся, попытался вырваться, но держали его крепко — пальцы, словно стальные клещи, впились в его плечи. Им заставили запрокинуть головы назад, подставляя беззащитные шеи.       Клинок коснулся кожи — холодный, острый, как сама смерть. И медленно, почти торжественно, сделал разрез. Кровь хлынула темной, густой струей, заливая одежду, стекая на землю. Тело девушки дернулось, обмякло, и ее глаза, еще мгновение назад полные ужаса, остекленели. Парень захрипел, захлебнувшись собственной кровью, и рухнул следом.       Глава культа, не теряя ни секунды, шагнул вперед. Его плащ, тяжелый и черный, взметнулся за спиной, когда он наклонился и подставил золотой кубок прямо к ране. Кровь заструилась в чашу — темная, почти черная в свете факелов, наполняя ее до краев. Кубок в его руках, казалось, становился тяжелее с каждой каплей, впитывая в себя жизнь.       Затем они перешли к следующим. И к следующим. Двадцать похищенных душ — молодых, грешных, напуганных. Двадцать жизней, оборванных под сводами древней шахты. Каждого поднимали на ноги, каждому запрокидывали голову, каждый чувствовал этот последний, ледяной поцелуй стали на своем горле. И с каждым разом кубок наполнялся все больше, а воздух в шахте становился все тяжелее, пропитываясь запахом крови, которая уже пропитала землю и стекала тонкими ручейками к старому каменному алтарю. Пламя факелов дрожало, словно само небо отворачивалось от этого места. Но для тех, кто стоял здесь, в глубине, это было не преступление. Это было священнодействие.       В глубине шахты воцарилась зловещая, пропитанная запахом крови и смерти тишина. Факелы, воткнутые в трещины древних каменных стен, все еще потрескивали, отбрасывая на своды дрожащие, причудливые тени, которые, казалось, жили своей собственной, зловещей жизнью. На холодной, влажной земле, у подножия старого каменного алтаря, в неестественных позах лежали тела — двадцать молодых людей, чьи жизни только что оборвались под сводами этого проклятого места. Воздух стал густым и тошнотворно-сладким, пропитанным запахом свежей крови, которая уже начала засыхать на камнях, образуя темные, почти черные лужи.       Глава культа, все еще сжимающий в руке золотой кубок, наполненный до краев, медленно обвел взглядом своих последователей. Его лицо, скрытое под капюшоном, было непроницаемым, но голос, низкий и повелительный, разнесся под сводами шахты, словно глас самого рока:       — Тела двадцати жертв необходимо тщательно подготовить к ритуалу. — Он сделал шаг вперед, и пламя ближайшего факела отразилось в золоте кубка, разбрасывая по стенам кровавые, пульсирующие блики. — Они должны быть идеальными вместилищами. Идеальными грешными душами, которые понесут на себе бремя скверны за последние двадцать лет. На каждом теле сделать двадцать ран — глубоких, до самой кости. Кровь не смывать. Их тела должны быть пропитаны ею насквозь, как земля пропитывается дождем. Глаза выколоть, чтобы они не видели пути к искуплению. Волосы содрать — до единого. А затем переодеть в белые сорочки, дабы предстали они перед нашими невинными в чистоте своего греха.       Он приподнял кубок над головой, и по толпе культистов снова пробежал благоговейный шепот — подобный шелесту сухих листьев, подхваченных ветром, или шороху змеиной кожи. Их глаза, горящие фанатичным, исступленным огнем, были устремлены на чашу, и в этих глазах не было ни капли сомнения. Только вера и экстаз предвкушения.       — А эта кровь... — продолжил мужчина, и голос его зазвучал ниже, интимнее, словно он делился с ними самым сокровенным таинством, которое не должен слышать никто из непосвященных. Он поднес кубок к лицу и вдохнул его аромат, прикрыв глаза. — ...должна настояться. Пропитать в себя все грехи, всю скверну, что накопилась за два десятилетия. Двадцать лет. Двадцать грешных душ за двадцать лет беззакония. Когда наступит час, эта чаша будет полна не просто кровью — она будет полна искуплением. И когда мы поднесем ее к алтарю, когда две невинные души испьют из нее, земля очистится. И мы наконец получим то, чего ждали столетиями.       Он замолчал, и шахта погрузилась в абсолютную, звенящую тишину, нарушаемую лишь тихим, почти неслышным гулом ветра, проникавшего откуда-то сверху капанием воды где-то в глубине туннеля. Культисты склонили головы в едином, синхронном поклоне, и их капюшоны слились в одну колышущуюся черную массу, напоминающую в свете факелов первобытный океан тьмы. Где-то там, наверху, ничего не подозревающий город готовился к празднику, зажигал огни, смеялся и предвкушал веселье. А здесь, внизу, готовился ритуал, который должен был изменить все.

***

      Мотор мотоцикла затих, и последний рокочущий звук растворился в полуденной тишине, оставив после себя лишь легкое потрескивание остывающего металла да далекое пение птиц. Алекс нехотя убрала руки от торса Чонгука — ее ладони все еще хранили тепло его тела, проникавшее даже сквозь плотную ткань куртки, — и медленно, словно пробуждаясь ото сна, встала с сиденья. Ноги слегка затекли после долгой поездки, но не обращала на это внимания. Все внимание было занято другим.       Она стянула с головы шлем, и волосы, освобожденные из-под плотной защиты, тут же рассыпались по плечам, подхваченные легким ветерком. Несколько прядей упали на лицо, и девушка машинальным движением заправила их за ухо. Шлем привычно скользнул под мышку. Чонгук, уже спешившийся, стоял рядом и смотрел на нее тем самым взглядом — глубоким, в котором смешивались тепло, нежность и что-то такое, отчего у нее каждый раз перехватывало дыхание.       Парень не дал ей времени опомниться. Его рука взметнулась, поймала ее за запястье и резко, но в то же время удивительно бережно притянула к себе. Алекс охнула от неожиданности, шлем едва не выскользнул у нее из-под мышки, но в следующее мгновение его губы уже накрыли ее. Этот поцелуй был недолгим — всего несколько ударов сердца, — но в нем было столько всего: и благодарность за это утро, и страх перед грядущей ночью, и обещание, которое он дал ей на вершине холма. Чувственный, мягкий, нежный. Чон не торопился, не требовал большего — словно пытался запомнить этот момент навсегда. Его свободная рука легла на талию, придерживая, и сквозь ткань куртки Норт чувствовала тепло его пальцев.       Когда они наконец отстранились — оба чуть запыхавшиеся, с припухшими губами, — Алекс улыбнулась и посмотрела ему прямо в глаза. Во взгляде, освещенном утренним солнцем, плясали золотистые искры.       — Не устал еще целоваться? — пустила Норт усмешку, но голос прозвучал мягче, чем сама ожидала.       — Тебя я готов хоть всю жизнь целовать, — усмехнулся Чон и, не дав ей ответить, взял за руку — крепко, уверенно, как берут то, что не хотят отпускать. — Пошли, принцесса. Нас ждут. И, кажется, у нас сегодня еще много дел.       Он повел ее ко входу в дом, и их шаги по гравийной дорожке звучали в унисон. Алекс шла за ним, чувствуя, как его большой палец мягко поглаживает тыльную сторону ее ладони, и не могла перестать улыбаться.        Как только входная дверь за ними закрылась, тишину дома взорвал дружный, почти синхронный вздох облегчения. В гостиной, на диване и креслах, расположилась уже знакомая троица: Чимин, Кайли и Тэхен. По их лицам, освещенным мягким дневным светом из окон, было ясно: они все знают. Все трое улыбались — довольно, широко и с той особенной, теплой хитринкой, которая бывает только у друзей, застукавших за чем-то очень личным.       — Так ты все же послушала мой совет, детектив, — ухмыльнулся Пак, откидываясь на спинку дивана и скрещивая руки на груди с видом победителя. Его глаза, обычно спокойные и рассудительные, сейчас сияли откровенным торжеством.       — Да, так страстно проверять гланды даже в больнице не умеют, — усмехнулся Тэхен, и его всегдашняя, чуть застенчивая улыбка превратилась в откровенно ехидную. Он подпер подбородок рукой и посмотрел на них с видом кинокритика, оценивающего финальную сцену мелодрамы. — Я уж думал, вы там до вечера просидите. Честно говоря, мы уже начали делать ставки, вернетесь ли вы вообще.       — Ну что, голубки, куда так ускакали рано утром? — ухмыльнулась Кайли, и в ее глазах, обращенных к сестре, плясали самые настоящие бесы. Она сидела на подлокотнике кресла, обхватив колени руками, и ее улыбка была такой широкой, что, казалось, еще немного — и она рассмеется в голос. — Хотя, судя по вашим лицам, можете ничего не рассказывать. У вас обоих вид, как у людей, которые увидели рассвет на вершине мира. И, кажется, не только рассвет. Алекс, все еще чувствуя на губах тепло его поцелуя, бросила быстрый взгляд на Чонгука. Тот стоял, все еще сжимая ее ладонь в своей, и выражение его лица медленно менялось от удивленного к мрачно-веселому.       — Можно я их просто выкину? — спросил Чон, поворачиваясь к Алекс и кивая в сторону троицы. В его голосе звучала наигранная угроза, но в глазах плясали смешинки. — Прямо в окно. По одному. Тэхен пойдет первым, он у нас самый легкий. А Чимина я даже поднимать не буду — пусть сам выходит.       — Разрешаю, — кивнула Алекс с самым серьезным видом, на который была способна, но уголки ее губ предательски дрогнули. — Только Кайли оставь. Она все-таки моя сестра.       — Эй! — возмутилась Кайли, но возмущение было чисто театральным. — Это дискриминация! Я, между прочим, первая заметила, что вы созданы друг для друга. Я еще на той вечеринке у Эндрю говорила!       — А я первый дал ей совет не раздумывать, — тут же вклинился Чимин, поднимая указательный палец вверх, словно профессор на лекции. — Так что авторские права на ваше счастье принадлежат мне. Можете начинать платить проценты.       Чонгук закатил глаза, но улыбка, которую так старательно пытался спрятать, все равно прорвалась наружу. Он посмотрел на Алекс — на ее раскрасневшиеся щеки, на счастливые, сияющие глаза, на растрепанные после мотоцикла волосы, — и вдруг понял, что все это время в его доме не хватало именно этого. Смеха. Подколок. Тепла. Семьи.       – Чимин, у тебя есть пять секунд, чтобы скрыться с моего поля зрения, – прошипела младшая Норт, отпуская руку Чона, и в голосе, низком и угрожающем, промелькнула та самая, хорошо знакомая всем стальная нотка. Ее глаза, только что сияющие теплом и нежностью, опасно сузились, а пальцы сомкнулись на ремешке шлема. – Иначе клянусь, кину в тебя этим шлемом. И поверь, я не промахнусь.       – Мне каюк, – быстро протараторил Пак, и его лицо, за долю секунды до этого сияющее самодовольной ухмылкой, приобрело выражение искреннего, почти детского испуга. Он знал этот тон. Знал этот взгляд. И знал, что Алекс Норт бросает шлемы так же метко, как и слова.       Спустя секунду он уже пулей слетел с дивана, перепрыгнул через подлокотник и, не оглядываясь, понесся к лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Его тапочки звонко зашлепали по деревянным ступеням.       – А ну иди сюда, падла! – крикнула Алекс и, не теряя ни секунды, рванула следом. Шлем она, впрочем, так и не бросила – то ли пожалела дорогую вещь, то ли пожалела Чимина. Но топот ее ботинок по лестнице звучал так грозно, что Пак наверняка уже мысленно прощался с жизнью.       Оставшиеся в гостиной – Кайли, Тэхен и Чонгук – лишь громко рассмеялись. Старшая Норт хохотала, запрокинув голову и прижимая ладонь к груди. Ким смеялся, уткнувшись лицом в диванную подушку, и его плечи тряслись от смеха. А Чон стоял, прислонившись спиной к двери и скрестив руки на груди, и на его лице была широкая и искренняя улыбка, которую он так редко кому показывал. Парень смотрел на лестницу, где только что скрылись двое, и чувствовал, как внутри разливается что-то теплое и давно забытое. Счастье. Обычное, простое, человеческое счастье от того, что дом снова полон жизни.       Со второго этажа донеслись душераздирающие, полные театрального ужаса вопли. Казалось, там не студента догоняют, а совершается преступление.        — А-а-а! Убивают! Караул! Спасите! Она мне чуть ухо не откусила! — раздался голос Чимина, искаженный наигранным отчаянием.       — Хватит орать, я до тебя даже не дотронулась! — возмущенный голос Алекс эхом разнесся по лестничному пролету.       Через минуту на ступеньках показалась эта парочка. Девушка спускалась первой, с победоносным видом, за ней плелся Пак, картинно прихрамывая на левую ногу и держась за бок, словно его только что ранили в смертельной битве. Он так убедительно изображал умирающего лебедя, что даже Тэхен присвистнул от восхищения его актерским талантом. Чонгук, стоя у двери, с интересом наблюдал за представлением, скрестив руки на груди.       Завидев его, Чимин с видом глубочайшей скорби, достойной греческой трагедии, обратился к нему, протягивая дрожащую руку:       — Чонгук, твоя девушка просто дьявол. Предупреждаю официально. Она опасна для общества. И особенно для меня.       — Да чего ты врешь-то! — шикнула младшая Норт и легонько, почти невесомо пихнула друга локтем в бок. — Я тебя и пальцем не тронула!       — Ай! — театрально простонал Чимин и, пошатнувшись, сделал пару шагов назад, хватаясь за стену, словно за последнюю опору. — Все, я погибаю. Вызовите скорую. Нет, сразу катафалк. Этот удар был смертельным. Я чувствую, как жизнь покидает мое бренное тело. Кайли, любимая, запомни меня молодым и красивым...       Кайли на это лишь закатила глаза и подперла щеку ладонью, явно наслаждаясь представлением.       — Вот ведь, — усмехнулась Алекс, качая головой, и в голосе не было ни капли злости. Только тепло. Только тихая радость от того, что все это — шум, смех, дружеские подколки — наконец-то стало частью ее жизни.       – Да, – протянул Чонгук, и в его голосе прозвучало искреннее, почти мечтательное удовлетворение. Он также стоял, прислонившись спиной к дверному косяку, и на его губах. – Такое представление я бы смотрел и слушал каждый день. Честное слово, вы лучше любого театра. Особенно ты, Чимин. Трагическая роль умирающего лебедя – это твое призвание.       – Жестокий ты, – шмыгнул носом Чимин, все еще не выходя из образа, и прошел в зал, где с видом глубочайшего изнеможения плюхнулся на диван. Пружины жалобно скрипнули под его весом, а он сам, раскинув руки, уставился в потолок, словно и правда только что пережил покушение. Но уже через секунду его лицо стало серьезным, и он, приподнявшись на локтях, перевел взгляд на младшую Норт. – Ладно, шутки в сторону. Кстати, Алекс, расскажи остальным, что ты нашла вчера ночью. То, о чем мы с тобой говорили на кухне.        – Да, точно, – встрепенулась девушка, и лицо мгновенно утратило веселое выражение, сменившись той самой, сосредоточенной серьезностью, которая всегда появлялась, когда речь заходила о деле.        Она быстро пересекла комнату, уселась на диван, поджав под себя одну ногу, и потянулась к ноутбуку, который лежал на журнальном столике. Экран загорелся, и она, быстро пробежавшись пальцами по клавиатуре, открыла ту самую страницу – старую, заброшенную, но хранящую разгадку. Все остальные – Кайли, Тэхен и подошедший ближе Чонгук – невольно подались вперед, чувствуя, что сейчас услышат нечто важное. То, ради чего она не спала всю ночь.       – В общем, это старый сайт, — начала Алекс, и пальцы, лежавшие на клавиатуре, чуть дрогнули от волнения. Она развернула ноутбук экраном к остальным, и все увидели ту самую страницу — темный фон, выцветший текст, примитивный шрифт, который уже много лет не использовали. — Ему, наверное, лет пять-шесть, не меньше. Его вел какой-то парень, который, видимо, тоже пытался докопаться до истины. И у него получилось. Здесь есть списки всех участников культа — с настоящими именами. Не прозвища, не маски, а реальные люди. Мы можем узнать личность каждого, кто прячется за этими дурацкими кличками: «Серебряный Лис», «Чёрный Ворон», «Белая Змея», «Красный Молот» — все они здесь.        — Ого, — выдохнул Тэхен, подаваясь вперед. Его глаза, расширенные от удивления, впились в экран. — Ты как его вообще откопала? Мы же вчера все вместе этот список перерыли и ничего не нашли. Я уж думал, что это тупик. А ты...       — Просто стала вбивать каждое прозвище в поисковике, — пожала она плечами, и в этом жесте не было ни бахвальства, ни гордости. Только усталое удовлетворение. — По очереди. Одно за другим. Думала — мало ли, вдруг что-то всплывет. Первые несколько страниц выдачи по каждому прозвищу были абсолютно бесполезны: какие-то статьи о животных, мифология, китайские гороскопы, даже фэнтезийные романы. Я уже почти отчаялась. А потом, в самом низу, когда я пролистывала уже двадцатую страницу поиска по «Серебряному Лису», наткнулась на эту ссылку. Она была почти похоронена под грудой более популярных результатов. Я бы и не заметила, если бы не...       Младшая Норт замолчала и провела пальцем по экрану, указывая на значок — круг с тремя линиями внутри. Тот самый. Знак Хранителя.       — ...если бы не этот символ. Он был в описании ссылки. И я поняла: это оно. То, что мы искали.       Алекс на мгновение прикрыла глаза и потерла переносицу, прогоняя остатки усталости. Перед ее внутренним взором промелькнула та самая ночь: пустая кухня, остывший кофе, мерцание монитора и бесконечная лента поисковой выдачи. Она помнила, как сердце пропустило удар, когда увидела этот символ. Как дрожали пальцы, когда кликала по ссылке.       — Этот парень начал вести свое расследование еще в начале 90-ых, — продолжила Алекс, открывая глаза и обводя взглядом друзей. — Примерно тогда же, когда закрыли лагерь «Лесной мост». Он, наверное, тоже что-то заподозрил. Тоже копал, искал правду. И нашел. А потом просто... исчез. Сайт не обновлялся уже много лет. Но все, что успел собрать, осталось здесь. Как послание тем, кто придет после него.       Девушка замолчала, и в комнате повисла тишина — та самая, наполненная благоговением перед чужой смелостью и чужой трагедией. Кайли, сидевшая на подлокотнике кресла, медленно покачала головой.       — Значит, мы не первые, кто пытался их остановить, — прошептала старшая Норт. — Не первые, — подтвердила Алекс. — Но, возможно, мы станем теми, у кого получится. – Давайте пробежимся по списку, кто тут вообще есть, – сказал Чонгук и, потянувшись через стол, схватил ноутбук.        Он поставил его себе на колени и начал зачитывать имена одно за другим, и с каждым новым именем атмосфера в комнате становилась все более гнетущей. Потому что каждого из этих людей ребята знали. Владелец пекарни на углу. Директор школы. Женщина из цветочного магазина. Член городского совета, который всегда улыбался им на праздниках. Сосед, который подкармливал бездомных кошек. Все они были здесь. Все они были частью этого.       Чонгук продолжал читать, и его голос, ровный и мрачный, разрезал тишину, как нож. Но вдруг он замер. Палец, скользивший по панели, остановился. Челюсти сжались, а на скулах заходили желваки. Он долго молча смотрел в экран, и ребята, заметившие эту внезапную перемену, напряглись. Кайли выпрямилась на подлокотнике. Тэхен перестал крутить в пальцах ручку. Алекс, сидевшая рядом с Чонгуком, заглянула в его лицо и почувствовала, как у нее самой сжимается сердце.       – Ну что там? – не выдержал Чимин. Его голос прозвучал настороженно, но в нем еще не было страха. Только интерес.       Чон медленно, словно через силу, поднял глаза на друга и сглотнул. Он ничего не сказал – просто молча развернул ноутбук в сторону друзей и указал пальцем на две строчки в самом низу таблицы. Два имени. Написанные тем же выцветшим шрифтом, что и остальные. И от этих двух имен у Чимина кровь застыла в жилах.       – Пак Сувон и Ли Мувон, – проговорил Чонгук, и голос его прозвучал глухо, почти безжизненно. – Твои родители.       В комнате воцарилась мертвая тишина. Слышно было только, как за окном ветер шуршит опавшими листьями. Чимин смотрел на экран, не моргая, и его лицо медленно становилось бледным, словно из него вытекала вся кровь. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог. Слова застряли в горле. Кайли, сидевшая рядом, прижала ладонь к губам, и в ее глазах блеснул страх. Тэхен замер, вцепившись в подлокотник дивана. А Алекс просто смотрела на Чимина и чувствовала, как внутри нее все переворачивается. Его родители. Те, кто исчез, не оставив ни следа. Те, кого он искал всю свою жизнь. Они были частью культа.