Глава 9

      В машине царила тишина — та самая, которая бывает не от отсутствия тем для разговора, а от переизбытка мыслей. Дневное солнце, яркое и высокое, заливало салон теплым светом, и в его лучах каждая пылинка, танцующая в воздухе, казалась крошечной звездой. Алекс сидела, откинувшись на спинку пассажирского сиденья, и рассеянно смотрела на дом, из которого должны были вот-вот выйти остальные. День был в самом разгаре, и где-то в центре города уже начинался праздник — слышался отдаленный гул музыки, смех, голоса. Но здесь, в этом тихом дворе, все еще царила тишина.       Водительское сиденье пока пустовало — Чонгук задерживался в доме, помогая Кайли и Чимину собраться. На заднем сиденье, положив руки на колени и глядя куда-то перед собой, сидел Тэхен. Солнечные лучи, проникающие сквозь боковое стекло, золотили его волосы и мягко очерчивали профиль, но выражение его лица оставалось задумчивым и отстраненным, а в глазах застыла та самая, знакомая ей тень – которая появилась там, когда они впервые узнали о культе. И которая с каждым новым открытием становилась только глубже.       — Сложно переварить информацию, да? — заговорила Норт, оборачиваясь к другу. Она заглянула ему в лицо, и в голосе, хоть и тихом, слышалось искреннее сочувствие.       — Это точно, — вздохнул Ким и провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть усталость. Его пальцы задержались на переносице, массируя ее. — Каждый раз все новые и более пугающие факты раскрываются об этом культе. Сначала лагерь, вожатые, ритуалы... Потом — семья Харрис, твоя семья, список имен. А теперь еще и родители Чимина. — Он покачал головой и горько усмехнулся. — Я уже начинаю бояться следующего открытия. Потому что каждый раз, когда мы думаем, что достигли дна, оказывается, что дно — гораздо глубже. Тэхен замолчал, и Алекс видела, как на его скулах заходили желваки. Она понимала, о чем он думает – родители его лучшего друга оказались частью культа, который они пытаются уничтожить. О том, что Чимин сейчас сидит в доме, переваривая эту новость, и никто не знает, что творится у него на душе.       — Тэхен, — тихо сказала Норт, и он поднял на нее глаза, — мы справимся. Мы уже столько прошли. И Чимин... он сильный, не сломается.       — Я знаю, — кивнул Ким, и на его губах промелькнула слабая, но искренняя улыбка. — Просто... иногда я думаю: а что, если следующий в этом списке — мой отец? Или отец Чонгука? Или... — он осекся, не в силах закончить.       Алекс ничего не ответила. Она просто протянула руку назад и легонько сжала его пальцы, все еще лежавшие на коленях. Тэхен перевел взгляд на нее, и в его глазах промелькнуло нечто теплое. Благодарность. Он кивнул — коротко, почти незаметно, — и снова уставился на дом, ожидая остальных.       — Нам с Кайли тоже было нелегко принять факт того, что семья Норт возглавляет культ, — вздохнула девушка, нарушая тишину. Она провела ладонью по волосам, убирая их с лица, и в этом жесте промелькнула такая усталость, что Тэхен невольно посочувствовал ей. — Я уже планирую менять фамилию. К черту это все. Не хочу носить то, что связано с таким количеством лжи и крови.       — На какую? Чон? — ухмыльнулся парень, и его глаза, еще минуту назад задумчивые и отстраненные, озорно блеснули. Он подался чуть вперед, кладя руку на спинку переднего сиденья.       — Ким Тэхен, скажи честно, ты в заговоре с Чонгуком? — прищурилась Алекс и развернулась к нему всем корпусом. В глазах промелькнуло искреннее, хоть и шутливое подозрение. — Или с Чимином? Вы там устроили тайный клуб по продвижению этой фамилии? Парень рассмеялся — легко, свободно, и его смех заполнил весь салон, разбивая тишину на тысячу осколков.       — Да нет, — Ким пожал плечами и снова откинулся на спинку сиденья, — но... это лучшее решение, думаю. Тем более, на какую еще?        — Пока что перебьется, — усмехнулась Норт и погрозила ему пальцем. — К тому же, думаю, Кайли хочет того же. Так что у нас с ней будет парное прощание с фамилией Норт.       — Ну вот, она возьмет фамилию Пак, а ты — Чон, все же просто, — развел руками парень с таким видом, словно только что решил сложнейшее математическое уравнение.       — Тэхен, — с шутливой грозностью проговорила Норт, и пальцы сжались на спинке сиденья так, что побелели костяшки. В глазах заплясали хорошо знакомые ему опасные искры.       — Все, молчу-молчу! — рассмеялся Тэхен, выставляя перед собой ладони в защитном жесте. — Не хочу получить как Чимин. Я еще слишком молод, чтобы умирать насильственной смертью от рук разъяренной девушки с отличной физической подготовкой.       Алекс фыркнула и отвернулась обратно, но на ее губах играла теплая улыбка, которая появлялась только тогда, когда чувствовала себя среди своих. Тэхен, все еще посмеиваясь, перевел взгляд в окно, за которым по-прежнему сияло солнце.       Наконец входная дверь дома распахнулась, и на крыльцо вышли трое. Первой, придерживая подол легкого платья, спускалась Кайли. Она обернулась и протянула руку Чимину, который шел следом. Пак выглядел бледнее обычного, под глазами залегли тени, но он держался прямо и даже попытался улыбнуться, когда Кайли легонько сжала его пальцы. Он не говорил о родителях. Никто не спрашивал. Но в том, как Пак чуть крепче сжал ее ладонь в ответ, читалось все, что не мог произнести вслух.       Последним, заперев дверь и сунув ключи в карман, вышел Чонгук. Он на мгновение замер на крыльце, окинул взглядом свой старый дом — такой тихий и уютный в дневном свете, — и быстрым шагом направился к машине. Тяжелая дверца со скрипом распахнулась, и он опустился на водительское сиденье — то самое, которое всегда было его. Руль привычно лег в его ладони, словно здороваясь. Алекс, сидевшая рядом, бросила на него короткий, но теплый взгляд, и он ответил ей легкой, едва заметной улыбкой — без слов, но полной всего, что они сказали друг другу на вершине холма.       Сзади тем временем шла негромкая возня. Тэхен подвинулся к окну, освобождая место. Кайли, подобрав платье, села в центре, а Чимин — рядом с ней, и их плечи тут же соприкоснулись, словно два магнита. Дверцы захлопнулись одна за другой — три глухих, отрывистых звука, которые поставили точку в их ожидании.       В салоне стало тесно, но по-особенному уютно. Пахло кожей, легким парфюмом Кайли, уличной пылью и тем самым, неуловимым запахом общей решимости. Чонгук, не заводя пока двигатель, оглянулся и обвел взглядом всех, кто сидел позади. Кайли, которая чуть заметно кивнула ему, давая понять, что они готовы. Чимин, встретивший его взгляд со спокойной, хоть и усталой уверенностью. Тэхен, поправил лямку рюкзака и посмотрел в ответ. Затем Чонгук перевел взгляд на Алекс — та смотрела прямо перед собой, на дорогу, и в глазах горел тот самый, знакомый ему огонь. Он повернул ключ в замке зажигания, и двигатель, тихо заурчав, разбудил тишину.       — Ну что, поехали, — сказал он.       И машина тронулась, увозя их навстречу празднику, за яркими огнями которого скрывалась тьма. Но сейчас, в этом салоне, они были вместе. И этого было достаточно, чтобы верить: все получится.

***

      Машина мягко затормозила на гравийной парковке, выделенной специально для гостей праздника. Чонгук заглушил двигатель, и в наступившей тишине стало слышно, как где-то за деревьями играет веселая музыка, смешиваясь с гулом десятков, а то и сотен голосов. Ребята выбрались из машины и замерли, оглядывая масштаб ярмарки. Огромная территория была расцвечена яркими флагами и гирляндами, которые колыхались на ветру. Повсюду стояли деревянные палатки и шатры, украшенные осенними листьями, тыквами и гроздьями рябины. Запахи, доносившиеся оттуда, кружили голову: карамель, жареные орехи, корица, яблочные пироги, дымок от костров. Где-то вдалеке крутилось колесо обозрения, сверкая на солнце спицами, а чуть ближе — слышался смех детей, катающихся на карусели.       Алекс, сама того не замечая, присвистнула — тихо, почти беззвучно, но Чонгук, стоявший рядом, услышал и усмехнулся.       — Впечатляет, да? — спросил Чон, засовывая руки в карманы кожаной куртки.        — Очень, — выдохнула младшая Норт, и в глазах, широко раскрытых и полных искреннего восхищения, отражались огни гирлянд. — Я столько слышала об этом празднике, но никогда здесь не была. Мы с Кайли каждую осень уезжали обратно в еще до его начала. И вот... мы здесь.       Кайли, стоявшая чуть позади, смотрела на ярмарку с тем же выражением лица — смесью детского восторга и взрослой печали. Ее пальцы, сжимавшие руку Чимина, чуть дрогнули.       — Красиво, — прошептала она, и в голосе прозвучала щемящая нота. — Очень красиво. Жаль только, что мы не можем просто... гулять. Просто веселиться. Как все эти люди.       — Когда-нибудь сможем, — тихо ответил Чимин и легонько поцеловал ее в висок. — Когда все закончится. Я тебе обещаю.       Алекс перевела взгляд с сестры на ярмарку и обратно. Да, они были здесь впервые. И этот день мог бы стать одним из лучших в их жизни. Но где-то там, под веселой музыкой и ароматом карамели, пряталась тьма. И они должны были встретиться с ней лицом к лицу.       Она перевела взгляд на сестру и окинула ее оценивающим взглядом. Кайли выглядела прекрасно — длинное платье нежного лавандового оттенка струилось до самой земли, ловя легкий ветерок, а ее светлые волосы, подстриженные в аккуратное каре, мягко обрамляли лицо. Несколько коротких прядей упали на глаза, и она привычным движением заправила их за ухо. Но Алекс слишком хорошо знала, насколько непрактичной может быть такая красота, если придется бежать, прятаться или, не дай бог, сражаться.       — Кайли... тебе будет удобно в платье? Оно... такое длинное. Мы не знаем, что случится через пару часов. Если вдруг придется...       — Я предусмотрительная, — мягко перебила старшая Норт и улыбнулась ободряющей улыбкой, которая всегда успокаивала Алекс в детстве. Она кивнула на небольшую сумку, висевшую у нее на плече. — Я взяла сменную одежду с собой: джинсы и теплый свитер. Так что через пару часов просто переоденусь вон в той палатке или в машине. Не переживай, сестренка. Я готова ко всему.       — Хорошо, — кивнула Алекс, и в глазах промелькнуло облегчение.       Чонгук, стоявший рядом, легонько толкнул девушку плечом.       — Вот видишь, принцесса, твоя сестра не такая уж беззащитная, какой кажется. Вся в тебя.       — Я знаю, — улыбнулась Алекс и, подхватив его под руку, шагнула вперед, навстречу шуму и огням ярмарки. — Ну что, идем? У нас есть несколько часов, чтобы притвориться, что мы — обычные посетители, которые просто пришли повеселиться.       — Тогда предлагаю начать с карамельных яблок, — тут же оживился Тэхен, который уже принюхивался к доносившимся ароматам. — Я чувствую их запах аж отсюда. И, кажется, там еще жарят пончики. И горячий шоколад. И...       — Тэхен, ты же только что обедал, — рассмеялся Чимин, и его лицо, все еще хранившее тени утренних откровений, наконец осветилось улыбкой.       — Обед — это одно, а ярмарочная еда — совсем другое! — возразил Ким, и вся компания, смеясь, двинулась вглубь праздника.       Праздник осеннего равноденствия в Торренто был событием, которого ждали весь год. Казалось, сам город сбросил свою повседневную серость и нарядился в лучшие одежды — повсюду, куда ни глянь, пестрели гирлянды из золотых и багряных листьев, связки сушеных цветов, тыквы всех размеров и оттенков: от крошечных, размером с кулак, до огромных, вырезанных в виде ухмыляющихся фонарей. Воздух, прохладный и бодрящий, был напоен таким количеством ароматов, что голова шла кругом: жженый сахар, жареные каштаны, корица, печеные яблоки, горячий сидр, дымок от костров, на которых готовили мясо.       Они прошли через арку, увитую оранжевыми и красными лентами, и оказались в самом сердце ярмарки. Главная аллея тянулась вперед, теряясь где-то у подножия колеса обозрения, чьи спицы, сверкающие на солнце, неторопливо вращались, унося ввысь смеющихся пассажиров. Слева, под большим полосатым шатром, расположился оркестр — несколько пожилых мужчин в подтяжках и шляпах играли веселую музыку, джазовое, и звуки саксофона переплетались с детским смехом и звоном колокольчиков с карусели.       Вдоль аллеи рядами стояли деревянные ларьки, каждый из которых был маленьким произведением искусства. В одном торговали свечами и мылом ручной работы, источающий аромат лаванды и меда; в другом — вязаными шалями и свитерами; в третьем — деревянными игрушками, от лошадок на колесиках до крошечных кукольных домиков. Дальше виднелся ларек с украшениями из янтаря и полудрагоценных камней, а рядом с ним — стойка с гаданиями: пожилая женщина в цветастом платке раскидывала карты Таро для молодой пары и загадочно улыбалась.       Особой популярностью пользовались съестные ряды. Там, за длинными деревянными столами, уставленными всякой всячиной, толпился народ. Алекс увидела, как мужчина в белом фартуке ловко орудует щипцами, выуживая из кипящего масла румяные пончики и щедро посыпая их сахарной пудрой. Рядом, на открытом огне, в огромном чане булькал горячий шоколад, и девушка в чепчике разливала его по глиняным кружкам, добавляя сверху шапку взбитых сливок. Чуть дальше продавали карамельные яблоки — нанизанные на палочки, блестящие, словно покрытые лаком, они лежали на прилавке, и от одного их вида у Тэхена загорелись глаза.       Развлечений тоже хватало. Помимо колеса обозрения и карусели с расписными лошадками, в центре площади стоял высокий столб с призами на самой верхушке, и желающие, уплатив монетку, пытались забраться по скользкому дереву под одобрительный гул толпы. Неподалеку устроили тир — Чонгук, завидев его, многозначительно хмыкнул, явно прикидывая, сможет ли выиграть главный приз — большого плюшевого медведя с бантом на шее. А в дальнем конце аллеи, на небольшой сцене, уже готовились к вечернему представлению: актеры в костюмах, изображающих духов осени и лесных существ, репетировали свои роли, а рядом с ними настраивал гитару высокий парень в широкополой шляпе.       — Как же тут здорово, — прошептала Алекс, и голос, почти заглушаемый шумом ярмарки, был полон искреннего, почти детского восторга.        Она медленно поворачивала голову, впитывая в себя все: и разноцветные флажки, трепещущие на ветру, и запах жженого сахара, и смех детей, бегущих с воздушными шарами в руках. Но потом ее взгляд остановился на тире — длинном деревянном прилавке с выстроенными в ряд жестяными мишенями и рядами призов, свисающих с навеса. Она широко улыбнулась, и в глазах заплясали озорные искорки.       — Ну что, устроим соревнование? — ухмыльнулась девушка, с вызовом смотря на Чонгука.       — Принцесса, — он картинно прижал руку к сердцу и усмехнулся той самой, дерзкой ухмылкой, которая когда-то так ее бесила, а теперь вызывала только желание ответить ему тем же, — я лучший стрелок в этом городе. Ты даже не представляешь, сколько главных призов я выиграл в этом самом тире за последние двадцать лет. Вот этот медведь, — он кивнул на огромного плюшевого зверя с бантом на шее, — трижды был моим. Я дарил его, кажется, каждой второй девушке в универе.       — О, поверь, Алекс не хуже, — усмехнулась Кайли, которая стояла рядом, опираясь на руку Чимина. Она поправила прядь коротких светлых волос и перевела теплый взгляд на сестру. — В детстве отец всегда брал ее на охоту с собой. Она стреляет с пяти лет. И поверь мне, она ни разу не промахивалась. Даже когда ей было десять, она уже выбивала мишени быстрее, чем взрослые мужчины.       — Тогда у меня сильный конкурент, — посмеялся Чон, но в его глазах промелькнуло искреннее уважение. — Это будет интересно.       — Мы с Кайли прокатимся на колесе обозрения, — сказал Чимин, приобнимая девушку за плечи. Его голос звучал мягко, но в нем слышалась тихая радость, которая появлялась каждый раз, когда он смотрел на нее. Кайли улыбнулась и прильнула к его боку, чувствуя, как его тепло прогоняет остатки тревоги.       — А я безумно хочу попробовать уличные вкусности. Все, что есть, — с азартом в глазах проговорил Тэхен. Он уже нетерпеливо переминался с ноги на ногу, и его взгляд метался между ларьком с карамельными яблоками и палаткой, где жарили пончики. — Я, кажется, съем все, что тут продается. И надеюсь, что вы не заставите меня делиться.       — Разделимся? — удивилась Алекс, обводя взглядом друзей. Ей вдруг стало немного не по себе от мысли, что они разойдутся в такой толпе. После всего, что случилось, после похищения, после того, как она поняла, насколько они уязвимы, отпускать их куда-то без себя было тревожно.       — Не переживай, принцесса, — Чонгук мягко коснулся ее локтя и посмотрел ей в глаза. — Просто встретимся с остальными через два часа на центральной площади, возле сцены. Там как раз начнется представление. Так ведь?       — Конечно, — кивнул Пак. — Мы все равно будем сталкиваться за это время. Ярмарка не такая уж большая. А если что — у всех есть телефоны. Не потеряемся.       — Хорошо, — кивнула Алекс и, выдохнув, позволила себе улыбнуться. Она схватила Чонгука за руку и решительно потянула в сторону тира. — Но учти: ты проиграешь с позором. Я не оставлю тебе ни единого шанса.       — О-о-о, — протянул Чон, позволяя ей тащить себя за собой. Его ладонь, теплая и сухая, крепко сжала ее пальцы в ответ. — Боюсь-боюсь. Кажется, я сейчас задрожу от страха. Принцесса, которая охотилась с отцом с пяти лет... Что ж, это будет самая эпичная битва в истории этого тира.       Тир встретил их запахом пороха, старого дерева и сладкой ваты, доносившейся из соседнего ларька. Это был классический ярмарочный аттракцион: длинная деревянная стойка, выкрашенная в красный и белый цвета, над которой на веревках висели призы — от крошечных плюшевых зайчиков до огромного медведя с лентой на шее, который, казалось, смотрел на посетителей с молчаливым вызовом. В глубине, на подставках, выстроились жестяные мишени — утки, звезды и круги, — а рядом лежала горка заряженных пневматических винтовок.       Хозяин тира — пожилой мужчина с седыми усами и в клетчатой рубашке — при виде Чонгука расплылся в улыбке.       — О, мистер Чон! Давненько вас не было! Решили снова попытать удачу? Медведь, кстати, все еще ваш. Ну, в смысле, тот, которого вы выиграли в прошлый раз. Я уж думал, вы перестали к нам заглядывать.       — Я пришел не просто за медведем, — усмехнулся Чонгук и кивнул на Алекс. — Сегодня у меня соперница. И, кажется, очень опасная.       Старик перевел взгляд на девушку и хитро прищурился.       — Соревнование, значит? Что ж, по правилам: у каждого по десять выстрелов. Попадание в центр — десять очков. По краям — пять. Кто наберет больше — забирает главный приз. Ну и, конечно, уважение публики.       Алекс взяла винтовку, взвесила ее в руках. Оружие было легким, почти игрушечным по сравнению с тем, из чего она стреляла в детстве, но прицел был пристрелян неплохо. Она прищурилась, оценивая расстояние до мишеней, и кивнула.       — Я готова. Чон?       — Всегда готов, принцесса. Дамы вперед.       Алекс встала в стойку, подняла винтовку и замерла. Ее плечи расправились, дыхание замедлилось. Она стала похожа не на студентку, а на снайпера. Первый выстрел — жестяная утка с глухим звоном отлетела в сторону. Центр. Десять очков. Норт перезарядила и выстрелила снова. И снова. И снова. Каждый выстрел ложился точно в цель. Вокруг уже начала собираться небольшая толпа — люди, привлеченные звоном мишеней, останавливались и с интересом наблюдали за происходящим.       — Шесть из шести, — прокомментировал хозяин тира, сверяясь с записями. — В центр. Весьма впечатляюще, мисс.       Алекс закончила серию, опустила винтовку и повернулась к Чонгуку. В ее глазах плясали победные искры.       — Ну как, страшно?       — Ни капли, — усмехнулся он и взял свою винтовку.       Чонгук стрелял иначе — не так технично, как Алекс, но с какой-то хищной, природной грацией. Он почти не целился — просто вскидывал винтовку и спускал курок, и мишени одна за другой отлетали назад. Семь. Восемь. Девять. Толпа уже откровенно болела — кто-то за него, кто-то за Алекс, и над тиром стоял веселый гул.       Девятым выстрелом он попал в край звезды — пять очков. Толпа разочарованно вздохнула. Чонгук поморщился, но десятый выстрел снова лег в центр.       — Сто очков, — объявил хозяин. — У вашей соперницы — девяносто пять. У нее еще четыре выстрела.       Алекс, не торопясь, подняла винтовку. Она знала: чтобы выиграть, ей нужно попасть в центр все оставшиеся четыре раза. Промах — и победа уйдет Чонгуку. Первый выстрел. Центр. Второй. Третий. Толпа затаила дыхание.       Последний выстрел. Она замерла, чувствуя, как палец лежит на спусковом крючке, как бьется сердце где-то в горле, как Чонгук стоит рядом и смотрит на нее. Норт выдохнула и нажала. Звон. Центр.       Толпа взорвалась аплодисментами. Хозяин тира, смеясь, снял с веревки огромного плюшевого медведя и протянул его Алекс. Она обернулась к Чонгуку, прижимая к себе приз, и улыбнулась — широко, победно, но с той самой, теплой ноткой, которую он так любил.       — Ну что, лучший стрелок города? Кажется, у тебя появился конкурент.       Чонгук покачал головой, усмехнулся и, не обращая внимания на толпу, шагнул к ней. Взял ее лицо в ладони и поцеловал — быстро, но так, что у нее перехватило дыхание.       — Конкурент? — прошептал он, отстраняясь. — Принцесса, да я тебе с радостью проиграю. Хоть каждый день.       Алекс довольно улыбнулась, прижимая плюшевого медведя ближе к себе. Мягкая шерсть игрушки щекотала ее подбородок, а лента на шее медведя — точно такого же красного цвета, что и ее куртка, — трепетала на ветру. Толпа, собравшаяся у тира, все еще гудела: кто-то поздравлял их, кто-то уже спорил о том, кто будет следующим, а кто-то просто аплодировал. Очередь к прилавку мгновенно выросла в несколько раз — каждый хотел устроить свое собственное соревнование, вдохновившись таким грандиозным финалом.       — Бежим отсюда, а то нас сейчас на руках начнут носить, — шепнул Чонгук ей на ухо, и в его голосе слышался смех.       Алекс кивнула и, не выпуская медведя, схватила парня за руку. Ее пальцы — все еще чуть дрожащие после напряжения — переплелись с его, и она потянула его прочь от тира, в самую гущу ярмарочной толпы. Они нырнули в море людей, словно в спасительную реку. Вокруг них мелькали лица — смеющиеся, раскрасневшиеся, — кто-то задел ее плечом, кто-то громко окликнул Чонгука, но он лишь махнул рукой в ответ и не сбавил шага.       — Куда мы идем? — спросила она, оглядываясь на него через плечо.       — Куда угодно, лишь бы подальше от этих папарацци, — усмехнулся он. — Ты видела, сколько их там собралось? Еще немного — и нас бы заставили расписываться на медведе.       — По-моему, ты просто не хочешь признавать, что проиграл девушке, — поддела Алекс, замедляя шаг и наконец останавливаясь у небольшого ларька с горячим сидром.       — Я проиграл? — театрально возмутился Чонгук и прижал свободную руку к сердцу. — Я позволил тебе выиграть. Это разные вещи. Джентльменский жест.       — Конечно, конечно, — рассмеялась Алекс, и ее смех, легкий и искренний, смешался с шумом ярмарки. — Скажи это своему самолюбию.       — Оно в полном порядке, — парировал Чонгук и, не выпуская ее ладони, притянул ближе. — Особенно когда видит, как ты улыбаешься. Даже с этим дурацким медведем.       Медведь, зажатый у нее под мышкой, словно в подтверждение его слов, качнулся и чуть не выпал. Алекс поймала его, прижала к себе покрепче и посмотрела на Чонгука сияющими глазами.       — Этот дурацкий медведь — мой трофей, — сказала она. — И я не собираюсь от него отказываться. Он будет напоминать тебе о сегодняшнем позоре.       — О сегодняшней победе, — поправил Чонгук. — Позволь мне самому выбирать, как это называть.       Он наклонился и легонько поцеловал ее в висок — быстро, почти невесомо, но достаточно, чтобы она почувствовала тепло его губ. Алекс зажмурилась на мгновение, а когда открыла глаза, мир вокруг снова был ярким, шумным и наполненным запахом корицы. И где-то там, впереди, их ждали оставшиеся два часа свободы.       Колесо обозрения неторопливо вращалось, унося своих пассажиров все выше и выше, и шум ярмарки постепенно становился приглушенным, далеким. Чимин протянул билеты пожилому мужчине в смешной клетчатой кепке, и тот, лучезарно улыбнувшись, открыл перед ними дверцу одной из кабин — уютной, с деревянными скамейками и большими окнами, за которыми уже начинала открываться панорама праздника.       Они вошли и сели друг напротив друга. Кабина слегка качнулась, и Кайли инстинктивно схватилась за край сиденья, но тут же рассмеялась собственному испугу. Чимин улыбнулся, глядя на нее, и на мгновение в его глазах промелькнуло теплое выражение, которое она так любила.       Колесо плавно поднимало их вверх, и город внизу становился все меньше, превращаясь в игрушечный макет. Разноцветные шатры, крошечные фигурки людей, ленты дорог — все это расстилалось под ними, словно ковер, сотканный из осенних красок. Солнце, склонившееся к закату, окрашивало небо в нежные, пастельные тона, и в его лучах пылинки в воздухе казались золотыми.       — Такой приятный день… не хочется, чтобы он заканчивался, — вздохнул Чимин и перевел взгляд на ярмарку, что начинала открываться с высоты. Его голос прозвучал задумчиво, почти меланхолично. — Я бы все отдал, чтобы просто застрять в этом моменте. Без культов, без ритуалов, без страха. Просто сидеть здесь, с тобой, и смотреть, как солнце садится.       — Когда этот ужас с культом закончится, таких веселых и ярких дней будет море, — улыбнулась Кайли и взяла его за руку. Ее пальцы, прохладные после ветра, переплелись с его, и она чуть сжала их, пытаясь передать ему частичку своей уверенности. — Я тебе обещаю. Мы будем гулять по ярмаркам, есть сладкую вату до тошноты и кататься на всех каруселях, пока голова не закружится.       — Но я… до сих пор не могу смириться с тем, что мои родители — участники культа, — признался Пак и перевел взгляд на девушку. Его голос дрогнул, и он сглотнул ком, подступивший к горлу. — Я столько лет искал их. Столько лет думал, что с ними случилось что-то страшное. А оказалось… они просто были частью всего этого. И, возможно, сами были чудовищами. — Парень замолчал и горько усмехнулся. — В то же время… мы в одной лодке. Ваша семья ведь возглавляет этот культ. Мы оба — дети тех, кого пытаемся остановить.       — Да, — кивнула с грустной улыбкой Норт. Колесо тем временем достигло верхней точки, и кабинка на мгновение замерла, словно давая им время побыть наедине с небом. Кайли опустила взгляд на свои руки и тихо продолжила: — Но мне тяжело не от того, что наш отец — глава. К этому я, наверное, уже успела привыкнуть за эти дни. А вот за бабушку с дедушкой… — Норт запнулась, и голос стал тише, надтреснутее. — Они ведь так любили этот город. Помогали всем безвозмездно. Искренне любили нас с Алекс. Бабушкины пироги, настольные игры до поздней ночи, ее смех, когда мы проигрывали… Каждое лето было сказкой. Я ждала его весь год, считала дни до каникул. Мы с Алекс были по-настоящему счастливы. Но, как оказалось, мы совсем не знали их. — Кайли прошептала эти слова, опустив голову, и ее плечи дрогнули. — Не знали, что за этими добрыми глазами скрывается такая тьма. И теперь я не могу понять: их любовь к нам была настоящей? Или мы тоже были частью какого-то плана? Инструментом? Наследницами?       Чимин, не говоря ни слова, поднялся с места и пересел на ее сторону. Кабинка слегка качнулась, но он удержал равновесие и опустился рядом с ней. Его рука легла на ее спину, и он притянул к себе.       — Их любовь была настоящей, — сказал он тихо, но твердо. — Я в это верю. Потому что ты выросла такой, какая ты есть. А ты — самая добрая и светлая душа, которую я когда-либо встречал. И никакой культ этого не изменит. Кайли подняла на него глаза, все еще влажные от слез, но в них уже не было той горечи, что звучала в ее голосе минуту назад. Она слушала его и чувствовала, как внутри разливается что-то теплое, почти забытое. Чимин говорил тихо, задумчиво, и его пальцы, все еще сжимали ее ладонь, мягко поглаживали тыльную сторону руки.       — Честно признаюсь, вчера ночью, когда мы с Алекс сидели и разговаривали... я рассказал ей, что мои родители пропали, — произнес он, и на его губах промелькнула легкая, чуть ироничная усмешка. — Ты ведь не знала об этом. Вернее, знала только то, что я сирота, но не подробности. А твоя сестра... она не стесняется задавать таких вопросов. Прямо в лоб. Без подготовки.       — Она у меня довольно бестактная, — посмеялась Кайли, и этот смех, легкий и серебристый, разбил остатки напряжения. Она покачала головой, вспоминая, сколько раз Алекс ставила ее в неловкое положение своей прямотой. — Еще с детства. Помню, как она однажды спросила у нашей соседки, почему у нее такой большой нос. Мама чуть сквозь землю не провалилась. Но я не думаю, что Алекс хотела тебя задеть. Просто... любопытство. Всегда хотела докопаться до сути. Даже в мелочах, когда это не всегда уместно.       — Я и не держу зла, — улыбнулся Пак и, чуть помедлив, заглянул ей в глаза. — Рано или поздно все равно рассказал бы. К тому же, — Пак сделал короткую паузу и отвел взгляд к окну, за которым проплывали огни ярмарки, — я не вижу смысла расстраиваться из-за тех, кто просто исчез. Кто забыл обо мне и не был рядом. Они сделали свой выбор. Я не знаю, почему они ушли — может, из-за культа, может, по какой-то другой причине, — но я перестал искать ответы. Это больше не имеет значения.       Он повернулся к Кайли и улыбнулся — теплой и немного застенчивой улыбкой, которая всегда заставляла ее сердце биться быстрее.       — Я благодарен своей бабушке, которая воспитала меня, — продолжил Чимин, и его голос стал мягче, проникновеннее. — Она была удивительной женщиной. Строгой, но справедливой. Научила меня всему, что я знаю. И я благодарен друзьям, которые были рядом. Чонгуку, Тэхену. Они стали моей семьей, когда у меня никого не осталось. И тебе. — Его пальцы чуть крепче сжали ее ладонь, и он посмотрел ей прямо в глаза. — Я так рад, что ты стала частью моей жизни, Кайли. Ты даже не представляешь, насколько. Каждый день, когда я просыпаюсь и вижу тебя, я думаю: «Вот оно. Вот то, ради чего стоит жить». И если бы не этот кошмар с культом, если бы не все, что случилось, я бы, наверное, никогда не встретил тебя. Так что... может, во всем этом хаосе есть и что-то хорошее.       Кайли смотрела на него, чувствуя, как слезы снова подступили к глазам — но теперь это были слезы не горя, а тихой, светлой радости. Она подалась вперед и, не говоря ни слова, прильнула к нему, уткнувшись лицом в его плечо. Чимин обнял ее — крепко, бережно, словно Норт была самым драгоценным, что у него есть. Колесо медленно вращалось, унося их вниз, к земле, но в этот момент они были где-то далеко — там, где не было ни культов, ни страха, ни прошлого. Только они двое и бесконечное, золотое небо над головой.       Тэхен чувствовал себя как ребенок, впервые попавший в кондитерскую. Он переходил от одного ларька к другому, и его глаза, широко распахнутые и полные гастрономического восторга, разбегались от изобилия. Казалось, он поставил себе цель попробовать абсолютно все, что предлагала эта ярмарка, и отступать от этой миссии не собирался.       В левой руке у него уже красовался бумажный кулек с горячими пончиками, щедро посыпанными сахарной пудрой — несколько белых пятен уже успели осесть на его рубашке, но он не обращал на это ни малейшего внимания. В правой руке, зажатая между пальцами, дымилась глиняная кружка с пряным яблочным сидром, от которого исходил пар, пахнущий корицей и гвоздикой. Под мышкой он зажал пакетик с карамельными орешками, которые хрустели при каждом его шаге. А в зубах держал палочку с тем самым знаменитым карамельным яблоком, к которому так стремился с самого начала. Липкая сладость уже блестела на его губах, и Ким то и дело облизывался, пытаясь не дать карамели застыть на подбородке.       Парень проходил мимо ларька с жареными каштанами, когда его нос уловил этот божественный, дымный аромат.       — И каштаны тоже! — пробормотал он сам себе, забыв, что руки у него заняты, а во рту — яблоко.       Продавец, дородный мужчина в фартуке, с улыбкой наблюдал за этим зрелищем.       — Молодой человек, может, вам корзинку? — предложил он. — А то вы, кажется, скоро начнете складывать еду в карманы.       — Корзинку! — с энтузиазмом воскликнул Тэхен, вынимая яблоко изо рта. — Отличная идея! И еще вон ту булочку с корицей. И тот пирожок с вишней. И, пожалуй, еще один сидр. У вас есть грушевый? Нет? Тогда яблочный. Два. Нет, три — друзьям возьму!       Через несколько минут Тэхен, уже с плетеной корзинкой в руках, доверху набитой всякой снедью, продолжил свой путь по ярмарке. Он жмурился от удовольствия, откусывая от булочки с корицей, и на его лице была написана такая абсолютная, безмятежная радость, что проходящие мимо невольно улыбались. В этот момент он был далек от мрачных тайн, культов и ритуалов. Он был просто парнем, который любил вкусную еду и не собирался отказывать себе в этом удовольствии. Даже если завтра предстояло изменить мир.       Чонгук и Алекс, все еще смеясь после соревнования в тире, медленно прогуливались по аллее, держась за руки и перебрасываясь короткими, теплыми фразами. Впереди, чуть в стороне от шумной толпы, стоял небольшой шатер, украшенный темно-фиолетовой тканью с золотыми звездами и бахромой. Над входом висела деревянная табличка с выцветшей надписью: «Мадам Зара. Узнайте свою судьбу». От шатра исходил сладковатый, пряный аромат благовоний, смешанный с запахом сушеных трав.       — Хотите узнать свою судьбу? — раздался низкий, чуть скрипучий голос.       Алекс обернулась. У входа в шатер, за небольшим круглым столиком, накрытым бархатной скатертью, сидела женщина. Ее лицо, покрытое сетью глубоких морщин, было невозмутимым и спокойным, а глаза — темные, почти черные — смотрели на них с каким-то странным, всезнающим прищуром. На плечах у нее лежал цветастый платок, а пальцы, унизанные серебряными кольцами, держали колоду старых, потрепанных карт.       Алекс открыла было рот, чтобы вежливо отказаться — она не верила в гадания, да и время поджимало, — но не успела произнести ни слова. Чонгук, чьи глаза загорелись тем самым, хорошо знакомым ей озорным огоньком, уже тащил ее прямо к столику.       — Да, скажите, пожалуйста! — с широкой, почти мальчишеской улыбкой сказал он, усаживая Алекс на единственный свободный стул перед гадалкой.       Девушка удивленно перевела взгляд на него, а потом на гадалку, неловко улыбаясь. Медведь, все еще зажатый у нее под мышкой, смотрел на происходящее своими стеклянными глазами-бусинами.       — Чон, ты серьезно? — прошептала Норт, чуть обернувшись к нему.       — Абсолютно, — так же шепотом ответил он, наклоняясь к ее уху. — Мне интересно, что она скажет. Вдруг нас ждет что-то хорошее? Мы это заслужили.       Гадалка, наблюдавшая эту сцену с легкой, едва заметной улыбкой, медленно разложила карты на столе. Ее пальцы двигались плавно, почти гипнотически, и Алекс, сама того не замечая, затаила дыхание.       — Дай мне свою руку, дитя, — произнесла женщина, обращаясь к Алекс. Норт на мгновение замешкалась, но затем протянула ладонь. Гадалка взяла ее — пальцы женщины были сухими и теплыми, — и внимательно вгляделась в линии на коже. Несколько долгих секунд она молчала, и Алекс чувствовала, как внутри нарастает странное, необъяснимое волнение. А затем гадалка подняла глаза и посмотрела сначала на нее, а потом на Чонгука.       — Вас ждет великая битва, — произнесла она, и голос ее зазвучал ниже, торжественнее. — Не с оружием в руках, а с тенями прошлого. Вы уже ступили на эту тропу. И до конца пути осталось совсем немного.       Гадалка медленно, почти торжественно отпустила руку Алекс и перевела взгляд на карты, разложенные перед ней на бархатной скатерти. Ее пальцы, унизанные серебряными кольцами, зависли над колодой, словно выискивая что-то, невидимое простому глазу. Затем она начала переворачивать их одну за другой.       Первая карта — Башня. Вторая — Луна, перевернутая. Третья — Влюбленные, но рядом с ними легла темная карта, которую Алекс не узнала. С каждым движением ее пальцев, с каждым новым образом, открывающимся на стол, атмосфера в шатре становилась все более густой и тревожной.       — У вас есть близкий человек, который находится в опасности, — произнесла гадалка, и голос, до этого мягкий и певучий, стал ниже, мрачнее. Она продолжала поднимать карты, и ее лицо, освещенное тусклым светом масляной лампы, оставалось непроницаемым. — Карты говорят: за ним скоро придут. Я вижу это отчетливо.       Алекс почувствовала, как сердце пропускает удар. Чонгук, стоявший за ее спиной, напрягся и положил ладонь ей на плечо.       — Этого человека ждет смерть, — закончила женщина и подняла глаза на Алекс.       Слова упали в тишину, точно камни в стоячую воду. В шатре стало так тихо, что было слышно, как потрескивает фитиль масляной лампы. Алекс побледнела, ее пальцы, лежавшие на столе, дрогнули и сжались в кулак. Она думала о Кайли. О том, что сказал им Ферген. О ритуале. О жертве.       — Что за чушь? — резко, почти грубо бросил Чонгук, и его голос разорвал тишину, как хлыст. — Мы пришли сюда повеселиться, а не слушать...       — Чон, — тихо перебила его Алекс, не оборачиваясь. Она смотрела прямо в глаза гадалке, и в ее взгляде был не страх — ледяная, собранная решимость. — О ком вы говорите? Кто этот человек?       Гадалка перевернула последнюю карту. На ней была изображена Смерть — не в привычном, пугающем облике, а как женщина в белом, с серпом в руках, стоящая на пороге между мирами. Гадалка посмотрела на нее, потом на Чонгука, потом снова на Алекс.       — Карты не называют имен, дитя. Но они говорят, что их двое. Две невинные души, связанные кровью. Одна из них — та, что носит ту же фамилию, что и вы.        Кровь застыла в жилах Алекс. Кайли. Она говорила о Кайли. И о ком-то еще — о сыне Харрисов, о котором упоминал помощник отца. Две невинные души. Две жертвы для ритуала. Чонгук, больше не в силах это слушать, схватил карту Смерти и резко перевернул ее обратно рубашкой вверх.       — Все, хватит, — отрезал он, доставая из кармана несколько купюр и бросая их на стол. — Мы уходим. Принцесса, пошли.       Но Алекс еще мгновение сидела, глядя на закрытую карту, и чувствовала, как внутри нее разрастается ледяной ком. Затем Норт медленно поднялась, прижимая к себе плюшевого медведя, и, не говоря ни слова, позволила Чонгуку увести себя прочь от шатра. За их спинами гадалка собрала карты и проводила их долгим, задумчивым взглядом, в котором не было ни торжества, ни страха. Только знание.       Они вышли на шумную аллею, и яркий свет гирлянд ударил по глазам. Вокруг смеялись люди, играла музыка, кружились карусели. Но Алекс больше не слышала этого. В ее ушах все еще звучал скрипучий голос: «Этого человека ждет смерть». Она сжала руку Чонгука крепче и быстрым шагом направилась вперед — туда, где у сцены их должны были ждать остальные.        – Чонгук… что, если это правда? – вдруг спросила Алекс и остановилась.        Ее голос прозвучал неожиданно тихо, почти потерянно, и это было так не похоже на ту уверенную, собранную девушку, которую он знал. Плюшевый медведь, зажатый под мышкой, теперь казался нелепым и совершенно неуместным. Шум ярмарки — музыка, смех, голоса — вдруг стал далеким, приглушенным, словно доносился сквозь толщу воды. В ее ушах до сих пор звучал скрипучий голос гадалки: «Этого человека ждет смерть».       Чон обернулся к ней. Он сразу заметил, как изменилось ее лицо: щеки побледнели, а в глазах, только что сияющих победным азартом после тира, теперь застыла тревога. Глубокая, неподдельная. Он мягко взял за руку, чувствуя, как холодны ее пальцы.       — Принцесса, это гадание не стоит воспринимать всерьез, — произнес Чон, стараясь вложить в свой голос как можно больше уверенности и спокойствия. Его большой палец начал мягко поглаживать тыльную сторону ее ладони. — Ты же сама говорила, что не веришь в эту чушь. Это просто женщина с картами, которая зарабатывает на доверчивых людях. Игра. Не более.       — Я не верю в гадание, — повторила Алекс, и ее брови сошлись на переносице. Она смотрела куда-то в сторону шатра гадалки, который уже скрылся за поворотом, но, казалось, все еще видела его. — Но… она так попала в цель. Слишком точно. Про битву. Про близкого человека с такой же фамилией, как у меня. Это не может быть просто череда совпадений. Мы ведь сами знаем, что ритуал сегодня. Что им нужна жертва. Что если она говорила о Кайли?       — Эй, посмотри на меня, — Чонгук отпустил руку и взял ее лицо в ладони, заставляя встретиться с ним взглядом. Его прикосновение было теплым и крепким, и он почувствовал, как она чуть расслабилась. — Мы не дадим этому случиться. Слышишь? Мы знаем об их планах. У нас есть список. Мы предупредили шерифа. Мы готовы. А сейчас давай найдем остальных и просто больше не будем разделяться, идет? Вместе мы — сила. И ни одна гадалка нам не указ.       Парень улыбнулся ободряющей улыбкой, которая всегда действовала на нее безотказно. Алекс смотрела на него несколько секунд, а затем медленно, словно через силу, кивнула. Его уверенность была заразительна.        — Хорошо, — выдохнула девушка, и плечи, до этого напряженные и приподнятые, чуть опустились. — Ты прав. Мы найдем их и будем держаться вместе. Я просто... не могу ее потерять. Особенно сейчас. Особенно после всего, что мы узнали о семье. Она — все, что у меня есть.       — Я знаю, — тихо ответил Чонгук и легонько коснулся губами ее лба. — Не потеряешь. Но не успели они сделать и нескольких шагов, как сквозь толпу к ним буквально прорвался Чимин. Он резко остановился, согнулся пополам и уперся руками в колени, начиная тяжело, прерывисто дышать. Его волосы были взъерошены, на лбу блестели капли пота, а грудь вздымалась так, словно он пробежал несколько миль без остановки. Пара тут же перевела взгляд на друга, и улыбка сползла с лица Чонгука.       — Ты чего? — усмехнулся было Чон, но в его голосе уже прозвучала тревога. Он слишком хорошо знал Чимина, чтобы не понять: что-то случилось. Что-то очень плохое.       — Кайли… Кайли пропала, — выдохнул Пак, и слова эти, произнесенные сбивчиво, прерывисто, ударили по ним, словно хлыстом.       — Что? Где? Как? — взволнованно спросила Алекс, и рука вырвалась из ладони Чонгука.       Она шагнула к Чимину, и ее лицо, только что обретшее каплю спокойствия, снова стало бледным, как полотно. Все слова гадалки разом вспыхнули в голове, и девушка почувствовала, как внутри все холодеет. «Этого человека ждет смерть». Нет. Только не Кайли. Только не сейчас.       — Я не знаю, — в панике протараторил Чимин, выпрямляясь и хватая ртом воздух. Его глаза, красные и полные отчаяния, метались между Алекс и Чонгуком. — Мы подошли к ларьку с украшениями, она хотела посмотреть какие-то серьги... Я отвернулся всего на секунду, чтобы расплатиться, понимаешь? На одну секунду! А когда обернулся — ее уже не было! Я звал, обежал все соседние ларьки, спрашивал людей — никто не видел! Она просто... исчезла!       – Так, главное без паники, – выдохнула Алекс, и голос, хоть и прозвучал ровно, был полон того самого напряжения, которое она изо всех сил пыталась подавить. Норт произнесла эти слова не столько для остальных, сколько для самой себя — как мантру, которая могла удержать ее на краю пропасти. Пальцы, сжимающие лямку сумки, побелели, а в висках стучало так громко, что почти не слышала шума ярмарки. – Сначала найдем Тэхена, а дальше обсудим, как поступить. Он где-то здесь, он не мог уйти далеко. Мы найдем его, а потом...придумаем план.        – Хорошо, – кивнул Чонгук, и его челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки. Он не стал тратить время на лишние слова — вместо этого начал оглядываться, возвышаясь над толпой и сканируя острым, цепким взглядом.       Ярмарка вокруг продолжала жить своей жизнью — играла музыка, крутились карусели, смеялись дети, — но для них троих мир словно сузился до этой минуты. Чимин, все еще тяжело дыша, выпрямился и тоже начал осматриваться. Алекс стояла, обхватив себя руками, и взгляд метался от одного лица к другому, выискивая знакомую фигуру.       И вдруг девушка увидела его. Тэхен, с корзинкой, доверху набитой всякой снедью, и с карамельным яблоком в зубах, неторопливо прогуливался мимо ларька со свечами. Он выглядел абсолютно довольным жизнью — до того момента, пока не заметил их лица. Его улыбка медленно сползла, и Ким, вынув яблоко изо рта, быстрым шагом направился к ним.       – Что случилось? У вас такие лица, будто вы призрака увидели. Или... – он осекся, заметив состояние Чимина и бледность Алекс, и его голос стал серьезным. – Что произошло? Где Кайли?       – Нужно срочно найти ее, – протараторила Алекс, и слова посыпались из нее быстро, сбивчиво, как горох. Норт уже развернулась, готовая бежать в одну сторону, в то время как глаза лихорадочно метались по толпе. – Давайте разделимся. Это намного ускорит процесс поиска. Я пойду к колесу обозрения, Чимин – к ларькам, Чон – к сцене...       – Хорошо, – кивнул Чимин, уже готовый сорваться с места. Его лицо, искаженное тревогой, было бледным, а в глазах застыло то самое, отчаянное выражение, которое бывает у людей, готовых на все, лишь бы исправить свою ошибку.       – Стоять, – резко, почти грубо оборвал их Чонгук, и его голос прозвучал как удар хлыста. Он схватил Алекс за запястье, не давая ей уйти, и в его темных глазах горел холодный, решительный огонь. – Никакого разделения. Вы что, забыли, что случилось в прошлый раз, когда мы разделились? Алекс, ты сама говорила, что гадалка попала в точку. Если Кайли похитили, то похитители где-то рядом. И если мы разбежимся поодиночке, мы станем легкой добычей. Нас по одному переловят, как...       Он осекся, не в силах закончить фразу. Но Алекс поняла. Она замерла, чувствуя, как его пальцы крепко сжимают ее запястье, и медленно выдохнула. Он был прав. Разделяться сейчас — чистое безумие. В точности как тогда, когда она пошла одна в библиотеку и попала в лапы Фергена.       – Тогда что ты предлагаешь? – спросила Норт, и голос, хоть и дрожал, был полон готовности действовать.       – Идем к шерифу, – твердо сказал Чонгук. – Он где-то здесь, патрулирует со своими людьми. Мы расскажем ему все, что знаем. Поднимем на ноги всю полицию. Они перекроют выходы, прочешут каждый угол. У них есть рации, оружие, люди. А мы будем держаться вместе и искать ее вместе с ними.       Тэхен, который все это время стоял молча, переваривая услышанное, решительно кивнул и оставил корзинку с едой на ближайший прилавок. Его лицо, только что беззаботное и расслабленное, теперь было серьезным и сосредоточенным.       – Я видел патрульного возле колеса обозрения минут десять назад, – сказал Ким. – Если шериф и не там, то он точно где-то поблизости. Идем.       Алекс бросила последний взгляд на то место, где Чимин в последний раз видел Кайли — на ларек с украшениями, который сиял огнями, — и почувствовала, как внутри нее что-то переворачивается. Сестра была там, и исчезла. Но сейчас не время для истерик. Сейчас время действовать.       – Идем, – сказала девушка, и они, вчетвером, бросились вперед, лавируя в толпе и не обращая внимания на удивленные взгляды прохожих. Впереди, за морем голов, уже виднелась сцена, где должна была начаться вечерняя программа. 

***

      Сознание возвращалось медленно, мучительно, словно она всплывала с огромной глубины, где царили лишь темнота и холод. Голова гудела так, будто по ней били молотом, и каждый удар пульса отдавался в висках тупой, ноющей болью, которая растекалась по всему телу. Кайли застонала — тихо, почти беззвучно, — и попыталась пошевелиться. Руки и ноги не слушались, налитые свинцовой тяжестью, а перед глазами все плыло, словно девушка смотрела на мир сквозь мутное, грязное стекло.       Норт с трудом, опираясь на дрожащие руки, приняла сидячее положение. Одна ладонь тут же метнулась к виску — туда, где боль пульсировала сильнее всего, — и пальцы нащупали влажное, липкое пятно. Кровь? Она не была уверена. Мысли путались, разбегались, как испуганные рыбы, и она никак не могла поймать ни одну из них.       Как только глаза наконец поймали фокус, медленно осмотрелась. Кайли сидела в клетке. В большой, железной, грубо сваренной, прутья которой, холодные и шершавые, были покрыты ржавчиной, оставлявшей на пальцах бурые следы. Пол под ней был бетонным — ледяным настолько, что холод, казалось, проникал сквозь одежду, сквозь кожу, пробираясь до самых костей. Помещение, в котором девушка находилась, тонуло в полумраке, и лишь где-то вдалеке, под потолком, тускло горела одинокая лампочка, отбрасывая на стены дрожащие, уродливые тени.       В воздухе стоял тяжелый, удушающий запах. Сырость, смешанная с запахом старой плесени и гнилой плоти. И металл — ржавый, холодный, отвратительный. От этого запаха к горлу подступала тошнота, и Кайли сглотнула, пытаясь справиться с рвотным позывом.       — Где… это я? — прошептала Норт сама себе, и собственный голос показался ей чужим, хриплым, доносящимся откуда-то издалека.       Ответа не последовало. Только тишина. Мерное капание воды где-то в углу да отдаленный, едва слышный гул, напоминавший шум ветра в печной трубе.       Девушка попыталась вспомнить. Ярмарка, Чимин, серьги. А потом — удар. Чья-то рука. Резкий рывок назад. И темнота. Ее похитили. Среди бела дня, в толпе людей. Все это пронеслось в голове за долю секунды, и от осознания произошедшего ей стало страшнее. Страх, холодный и липкий, сжал сердце ледяными пальцами, и Кайли невольно обхватила себя руками, пытаясь согреться и унять дрожь – бесполезно.       Но тут в тишине раздались шаги. Тяжелые, размеренные, они эхом разнеслись по помещению, отражаясь от каменных стен. Кайли замерла, вжавшись в прутья клетки, и широко раскрытыми глазами уставилась в темноту.       Из мрака, словно призраки, выступили три темные фигуры в длинных черных плащах с капюшонами, скрывающими их лица. Они двигались бесшумно, плавно, и в руках у одного из них поблескивал факел, отбрасывая на стены пляшущие, зловещие тени. Они остановились прямо перед клеткой.       — Кто вы? — спросила Кайли, и голос, хоть и дрожал, прозвучал громче, чем ожидала. — Что вам нужно?       Фигуры молчали. И от этого молчания, от этого безмолвного присутствия, ей стало страшнее, чем если бы они кричали или угрожали. Девушка видела, как факел в руке первого чуть качнулся, и пламя отразилось в золотом перстне на его пальце. Тот самый символ. Знак Хранителя.        Кайли вжалась спиной в холодные прутья клетки, чувствуя, как ржавый металл впивается в позвоночник даже сквозь ткань платья. Сердце колотилось где-то в горле, а дыхание стало частым и поверхностным, обжигая легкие ледяным воздухом подземелья. Девушка смотрела на три темные фигуры, и разум отказывался принимать происходящее. Этого не могло быть. Это должно было быть сном. Кошмаром. Чем угодно, но только не реальностью.       — Вы культисты? — выдохнула Кайли, и голос, хоть и дрожал, прозвучал на удивление твердо. Она сама не знала, откуда взялась эта твердость — может быть, из тех долгих разговоров с Алекс, из того, чему ее учила сестра. «Не показывай им свой страх. Они питаются им».       Фигура в центре — та, что стояла чуть впереди остальных, — медленно склонила голову набок. Из-под капюшона не было видно лица, только глубокая, непроглядная тьма, но Кайли почувствовала, как окатывает волной чужого, давящего внимания.       — Ты избранное дитя, — проговорила фигура, и голос — низкий, скрипучий, лишенный всяких эмоций — эхом разнесся под сводами подземелья. — Скоро начнется великое приношение. Мы обязаны тебя подготовить. Очистить. Ты будешь сиять, как звезда, когда предстанешь перед алтарем. Ты — ключ. Ты — искупление. Ты — жертва, которую ждали двадцать лет.       Слова падали на нее, словно удары молота, и каждый из них отдавался в груди глухой, тошнотворной болью. Приношение. Подготовить. Жертва. Она смотрела на них, и глаза, расширенные от ужаса, наполнялись слезами, которые изо всех сил пыталась сдержать.       — Вы с ума сошли?! — прикрикнула Кайли, и голос сорвался на крик, полный отчаяния и гнева. Она рванулась назад, отползая подальше от фигур, в самый дальний угол клетки, и вжалась в него, словно загнанный в ловушку зверек. — Какое приношение?! О чем вы вообще говорите?! Я человек! Живой человек! Отпустите меня! Немедленно!       Фигуры не шелохнулись. Они стояли, словно изваяния, и их молчание было страшнее любых угроз. А затем та, что стояла в центре, сделала шаг вперед, и факел в руке осветил край бледного, почти бескровного лица с тонкими, искривленными в подобии улыбки губами.       — Ты не просто человек, Кайли Норт, — произнесла она, и в голосе прозвучало нечто похожее на благоговение. — Ты — кровь от крови. Наследница. И ты отдашь эту кровь земле. Так было предрешено задолго до твоего рождения. Твой дед знал это. Твой отец знает это. И ты примешь это.       Кайли зажмурилась, и по щекам наконец покатились слезы. Но даже сквозь слезы, даже сквозь ужас, продолжала сжимать кулаки. Девушка не сдастся, не станет безмолвной жертвой. Где-то там, наверху, Алекс уже ищет ее. И она дождется. Чего бы это ни стоило. Позади трех фигур раздались новые шаги. Они были другими — не такими бесшумными и крадущимися, как у культистов. Тяжелые, уверенные, размеренные. Такие шаги мог издавать только человек, привыкший к власти. Человек, который знал, что каждое его движение — закон.       Фигуры в плащах, словно по команде, расступились, освобождая проход. И в тусклом свете факела показался он. Высокий, прямой, в длинном черном пальто, которое сидело на нем с той самой, аристократической элегантностью, которую Кайли помнила с детства. Он остановился прямо перед клеткой и медленно, почти торжественно снял капюшон, открывая лицо. Джозеф Норт. Ее отец.       — Отец… — прошептала Кайли, и голос сорвался, превратившись в едва слышный, дрожащий выдох. Она сглотнула ком, подступивший к горлу, и почувствовала, как внутри нее все рушится. Та крохотная, наивная надежда, которую девушка хранила где-то глубоко в душе — надежда на то, что все это какая-то чудовищная ошибка, что отец не может быть замешан, что Уилл Ферген солгал, — рассыпалась в прах. Он здесь, стоит перед ней, их глава.       — Здравствуй, моя дорогая, — улыбнулся мужчина, и его голос — низкий, бархатный, с теми самыми интонациями, которыми он когда-то читал ей сказки на ночь, — прозвучал в этом ужасном месте как самая жестокая насмешка. Джозеф смотрел на нее с теплотой. С искренней, почти отеческой теплотой, от которой у Кайли кровь застыла в жилах. — Я рад, что ты здесь. Ждал этого дня, целых двадцать лет.       — Зачем… зачем ты это делаешь? — полушепотом спрашивала девушка, не в силах больше сдерживать слезы. Они катились по щекам — горячие, соленые, — и падали на холодный бетонный пол. Кайли вцепилась пальцами в прутья клетки, подавшись вперед, и глаза, полные боли и непонимания, впились в его лицо. — Зачем?! Ты — наш отец! Ты должен был защищать нас! Любить! А ты… ты…       — Не стоит плакать, Кайли, — мягко, почти ласково произнес Джозеф и сделал шаг ближе к клетке. Его лицо, освещенное пламенем факела, было спокойным и умиротворенным, словно говорил не с похищенной дочерью, а с гостьей на званом ужине. — Слезы лишь портят твое прекрасное, чистое лицо. А ты должна быть прекрасной. Для ритуала.       — Замолчи! — крикнула она, и голос, сорвавшийся на крик, эхом разнесся под сводами шахты. Она прижала руки к груди, чувствуя, как сердце колотится так сильно, что, казалось, готово вырваться наружу. — Ты хоть понимаешь, что творишь?! Ты похитил собственную дочь! Ты держишь меня в клетке, как животное! Ты говоришь о каком-то ритуале, о жертвоприношении! Это безумие, отец! Безумие!       Джозеф не дрогнул. Он смотрел на нее с тем же выражением лица — спокойным, почти любящим, — и в этом взгляде было что-то гораздо более пугающее, чем открытая ненависть. Фанатизм. Непоколебимая, всепоглощающая вера в то, что он делает.       — Это все ради очистки земли от грехов, — произнес Джозеф, и голос зазвучал глубже, торжественнее. — Люди даже не осознают, как пропитали все вокруг скверной. Они грешат, лгут, убивают, предают. Они забыли о том, что земля живая. Что она требует платы. И только невинная кровь может смыть с нее грязь, накопившуюся за десятилетия. Мы — Хранители, Кайли. Мы — те, кто помнит. Мы — те, кто готов исполнить свой долг. И ты, моя дорогая, — избранная. Ты станешь искуплением. Не только для этого города. Для всего мира.       Кайли смотрела на отца сквозь пелену слез, и в груди клокотала такая ярость, какой никогда раньше не испытывала. Не просто гнев — а жгучая, испепеляющая ненависть, смешанная с глубочайшим, всепоглощающим разочарованием. Этот человек, стоящий перед ней, когда-то был ее героем. Когда-то бежала к нему, когда разбивала коленку. Когда-то засыпала у него на коленях, пока он читал газету. А теперь он говорил о ее смерти так, словно обсуждал погоду.       — А вы не убиваете?! — крикнула Кайли, и голос, сорвавшийся на крик, зазвенел от ярости. Она вскочила на ноги и схватилась за прутья клетки с такой силой, что ржавый металл впился в ладони. Но даже не почувствовала боли — адреналин заглушал все. — Вы хуже всех преступников вместе взятых! Они хотя бы не прикрываются своими псевдокнижками об очистке земли! Они не называют убийство священным ритуалом! Вы — убийцы! Обыкновенные, хладнокровные убийцы! И ты — худший из них! Ты стоишь здесь и говоришь мне о чистоте, о святости, о каком-то долге, а сам держишь собственную дочь в клетке, как скотину на бойне! Где твоя святость, отец?! Где?!       Джозеф слушал ее, не перебивая, и его лицо оставалось невозмутимым. Только уголки губ чуть дрогнули — то ли в улыбке, то ли в гримасе сожаления.       — Ты не понимаешь, — вздохнул Джозеф, и в этом вздохе прозвучала такая усталость, будто объяснял простую истину неразумному ребенку. — Наша семья из поколения в поколение существует на этой земле. Мы — не обычные люди, Кайли. Мы — Хранители. Несем в себе святость. Наша кровь — это кровь тех, кто заключил договор с самой землей. Твой дед знал это. Твой прадед знал. И ты должна знать. Мы не убиваем — мы приносим жертву. Это совершенно разные вещи. Жертва — это дар. Это акт любви. Любви к земле, которая дает нам жизнь.       — Какой же это бред, — прошептала Кайли, закрывая голову руками. Ее плечи затряслись, и девушка медленно опустилась на колени, чувствуя, как силы покидают ее. Слова отца были настолько чудовищными, настолько оторванными от реальности, что больше не могла кричать. Только шептать. — Ты просто псих. Ты сумасшедший. Ты болен. И я… я не хочу иметь с тобой никаких дел!       Она резко подняла голову и посмотрела на него — прямо в глаза, не отводя взгляда. В глазах, заплаканных и красных, горел огонь. Тот самый огонь, который был у Алекс. Кровь Нортов — но не та, о которой говорил отец. А другая. Кровь бунтарей.       — Слышишь?! — прокричала девушка, и голос, сорвавшийся на крик, разнесся под сводами шатхты, отражаясь от каменных стен. — Мы с Алекс отрекаемся от фамилии Норт! Мы не твоя семья! Ты нам не отец! Ты — монстр! И когда Алекс найдет меня — а она найдет, я знаю, — ты ответишь за все. За каждую слезу. За каждую убитую душу. Ты заплатишь за все, слышишь?!       Кайли замолчала, тяжело дыша, и грудь вздымалась от напряжения. Джозеф смотрел на нее несколько долгих секунд, и в глазах промелькнуло что-то похожее на тень — тень того человека, которым он когда-то был. Но она исчезла так же быстро, как появилась.       — Ты устала, — произнес мужчина наконец, и его голос снова стал бархатным, мягким, отеческим. — Отдохни, моя дорогая. Скоро все закончится. И ты обретешь покой. Вечный покой.       Он развернулся и, не оглядываясь, направился прочь. Темные фигуры последовали за ним, и вскоре их шаги затихли в глубине туннеля. Кайли осталась одна — в холодной клетке, в темноте, со слезами на щеках и сердцем, разрывающимся от боли. Но даже сейчас, на самом дне отчаяния, она не переставала верить. Алекс придет. Она обязательно придет.

***

      Ребята бросились в толпу, лавируя между людьми, которые все еще беззаботно смеялись, ели сладкую вату и танцевали под музыку, льющуюся со сцены. Никто из них не знал, что где-то там, в темноте, прямо сейчас решается судьба невинной девушки. Никто не знал, что праздник — всего лишь декорация.       Алекс пыталась взять себя в руки. Она повторяла про себя, как мантру: «Не паникуй. Дыши. Ты нужна ей собранной». Но страх — липкий, холодный, всепоглощающий — овладевал каждой клеточкой ее тела, поднимаясь откуда-то из глубины и сжимая горло ледяными пальцами. Глаза судорожно метались по лицам прохожих, выискивая знакомый силуэт, светлые волосы, лавандовое платье. Она знала, что это тщетно — Кайли уже нет среди них, — но ничего не могла с собой поделать. Алекс должна была смотреть. Искать. Надеяться. Каждая улыбающаяся девушка в толпе на мгновение казалась ей сестрой, и каждый раз, когда это оказывалась не она, сердце пропускало удар.       — Нашел! — внезапно крикнул Чимин, и его голос, полный отчаянной надежды, разрезал шум ярмарки, как нож. Он указывал рукой куда-то вперед, и Алекс, проследив за его жестом, увидела их.       Шериф Ким стоял у подножия сцены, в окружении нескольких патрульных. Он был сосредоточен, собран, и что-то негромко объяснял своим людям, указывая на карту, разложенную на переносном столике. Рядом с ним возвышался майор Джин, скрестив руки на груди и внимательно слушая.       Они ускорились. Чонгук схватил Алекс за руку и потянул за собой, прокладывая путь сквозь толпу. Чимин и Тэхен не отставали. Они почти бежали, расталкивая зазевавшихся гуляк и не обращая внимания на возмущенные возгласы. Как только они оказались возле шерифа, тот, услышав топот, повернулся в их сторону. Его брови взметнулись вверх, а рука машинально скользнула к кобуре.       — Что с вами? — спросил Намджун, и в его голосе, обычно таком спокойном и уверенном, промелькнула тревога. Он мгновенно оценил их состояние: запыхавшиеся, бледные, с безумными глазами. Чимин — на грани истерики. Алекс — с лицом, на котором застыл ужас. Чонгук — мрачный, как грозовая туча. И Тэхен, который, забыв о своей корзинке с едой, смотрел на шерифа с той самой, отчаянной надеждой. — Что произошло?       – Кайли, — выдохнула Алекс, и голос сорвался на полуслове, превратившись в сдавленный, полный отчаяния шепот. Она стояла перед шерифом, дрожа всем телом, и глаза, покрасневшие и блестящие от слез, смотрели на него с такой мольбой, что даже видавший виды Сокджин перестал улыбаться. — Ее похитили. Культ. Прямо здесь, на ярмарке. Мы не нашли ее. Пожалуйста... пожалуйста, помогите.       — Эй, о каком культе идет речь? — усмехнулся Джин, скрестив руки на груди. Он явно не был осведомлен о ситуации, и его легкий, почти небрежный тон резко контрастировал с напряжением, повисшим в воздухе.       Шериф Ким бросил на него короткий, предупреждающий взгляд и проигнорировал вопрос, полностью сосредоточившись на Алекс и Чимине.       — Где вы видели ее в последний раз? — спросил Намджун, и его голос, низкий и собранный, прозвучал как приказ.       — Возле ларька с украшениями, — быстро заговорил Чимин, и его голос дрожал от смеси вины и отчаяния. Он сжимал и разжимал кулаки, словно пытаясь физически удержать самообладание. — Я повернулся, чтобы расплатиться с продавцом, и когда поворачивался обратно, Кайли уже не было. Она просто... исчезла. Я обегал абсолютно все — каждый уголок, каждый закуток, все палатки, все проходы. Звал ее, кричал ее имя, пока не охрип. Но нигде нет. Кайли нигде нет, шериф.       — Прошу, помогите найти ее, — умоляла Алекс, и руки, сжимающие край его форменной куртки, дрожали. Она сама не заметила, как вцепилась в него, но сейчас ей было все равно. Гордость, сдержанность — все это исчезло, оставив только голый, первобытный страх за сестру. — Она в большой опасности. Если это мой отец... если он забрал для ритуала...       — Так, ребята, без паники, — попытался успокоить их Джин, поднимая руки в примирительном жесте. Его тон стал серьезнее, но в глазах все еще читалось непонимание. — Расскажите подробнее, о чем вообще речь? Кто похитил, какой культ? Я должен знать, с чем мы имеем дело.       — Нет времени объяснять, майор Джин, — твердо заявил Чонгук, выступая вперед и заслоняя собой Алекс. Его голос прозвучал резко, почти грубо, но в нем слышалась та самая, непоколебимая уверенность, которая всегда появлялась у него в моменты опасности. — Сейчас счет идет на минуты. И пока мы вам все расскажем, можем потерять драгоценное время. Кайли может быть все дальше. Каждая секунда на счету.       Шериф Ким не колебался. Он выхватил рацию из крепления на плече и поднес ее к губам. Его лицо, освещенное огнями сцены, было жестким и сосредоточенным.       — Код 10-33, — объявил он, и его голос, усиленный рацией, разнесся над площадью. — Повторяю, код 10-33. Всем патрульным оцепить периметр и начать немедленные поиски. Девушка, двадцать лет, светлые волосы, лавандовое платье. Возможно, сопротивление. Подозреваемые — группа лиц в темных плащах. Принять все меры предосторожности.       — Как она выглядит, еще приметы? — спросил Джин, поворачиваясь к Алекс. Его тон уже не был ни легкомысленным, ни насмешливым — теперь он был собранным и деловым. Он понял: ситуация серьезная.       Алекс на мгновение зажмурилась, пытаясь собрать мысли в кучу. Паника все еще бурлила внутри, но она загнала ее поглубже.        — Точная копия меня, — протараторила Норт, и слова посыпались быстро, сбивчиво, — но с короткими светлыми волосами. Блонд. В лавандовом длинном платье. На ней еще были серебряные сережки — те, что я подарила ей на день рождения. И... и сумка. У нее была с собой сумка, небольшая, черная, со сменной одеждой. Она говорила, что переоденется позже. Сокджин кивнул и, не теряя времени, передал описание по своей рации. Где-то вдалеке уже слышался топот — патрульные начали оцепление. Намджун повернулся к ребятам.       — Вы остаетесь здесь, — приказал он. — Никуда не уходите. Если кто-то из вас снова попадет в беду, я этого не переживу.       — Нет, — резко ответила Алекс, и глаза вспыхнули. — Я иду с вами. Это моя сестра.       — Алекс права, — поддержал ее Чонгук. — Мы не будем сидеть и ждать. Мы знаем их планы. Мы знаем, куда они могут отвезти. Вы нуждаетесь в нас, шериф. Пожалуйста. Намджун посмотрел на них долгим, изучающим взглядом. Затем перевел его на Сокджина, который едва заметно пожал плечами, и наконец выдохнул.       — Хорошо, — сказал он. — Но вы держитесь позади. И делаете все, что я скажу. Поняли?       — Поняли, — хором ответили все четверо. И в этот момент тьма над ярмаркой стала чуть гуще. А где-то там, в лесу, для Кайли начался отсчет последних минут.       Шериф Ким быстрым, размашистым шагом повел их прочь от шумной сцены, в обход главной аллеи, туда, где за рядами ларьков и шатров была припаркована его служебная машина. Они шли почти бегом, и Алекс чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, а в висках стучит кровь. Каждая секунда казалась вечностью. Каждая минута, проведенная без Кайли, была невыносимой.       Внедорожник шерифа стоял чуть поодаль, в тени старого дуба. Намджун, не теряя времени, достал из бардачка потрепанную, но подробную карту местности и разложил ее прямо на капоте. Свет уличного фонаря падал на пожелтевшую бумагу, выхватывая из темноты извилистые линии дорог, зеленые пятна лесных массивов и красные крестики заброшенных объектов. Ребята обступили его, заглядывая через плечо.       — Итак, сейчас наши ребята оцепят периметр, начнутся поиски, — проговорил Намджун, и его палец скользнул по карте, очерчивая границы ярмарки. Он поднял глаза на Сокджина. — Но и нам не стоит сидеть сложа руки. Джин, свяжись с Юнги, пусть подойдет к нам. Он нам понадобится.       — Хорошо, — кивнул майор Ким и, отойдя на пару шагов, поднес рацию к губам, вызывая своего напарника. Его голос, приглушенный расстоянием, смешался с шумом ярмарки. Алекс, не в силах больше ждать, шагнула ближе к карте. Ее пальцы, дрожащие, но решительные, указали на лесной массив к северу от города.       — Мы уже знаем, что сегодня, в день осеннего равноденствия, состоится главный ритуал, который они организовывают раз в двадцать лет, — рассказала Норт, и голос, хоть и напряженный, был полон холодной, собранной решимости. Она заставила себя говорить четко, по-деловому, отбросив эмоции в сторону. — Но нам неизвестно, сколько туда входит жертв, кем они могут быть. Если они похитили мою сестру, значит она должна быть одной из жертв. Все это произойдет возле шахты, на алтаре. Он где-то в лесу.        — В нашем городе две заброшенные шахты, — проговорил Джин, возвращаясь к ним и убирая рацию. Он наклонился над картой и ткнул пальцем в два красных крестика, разбросанных по разные стороны лесного массива. — Одна на севере, другая на востоке. Обе пустуют уже много лет. Но рядом с ними нет никаких построек. Ни старых лагерей, ни домов, ничего.       — Тогда, вероятно, алтарь находится в одной из этих шахт, — медленно, задумчиво произнес Намджун, потирая подбородок. Его брови сошлись на переносице, а взгляд, устремленный на карту, стал острым и цепким. — Культисты могли обустроить ее изнутри. Это идеальное укрытие. Никто не сунется в старую шахту без причины.       — Но в какой? — спросил Чимин, и его голос дрогнул. Он смотрел на карту так, словно пытался взглядом прожечь в ней дыру. — У нас нет времени проверять обе. Пока мы будем ездить от одной к другой, Кайли может... Он осекся, не в силах закончить фразу. Алекс сжала его плечо — коротко, но крепко.       — Шериф Ким, — обратился Чонгук к нему, и его голос, низкий и твердый, разорвал напряженную тишину, повисшую над капотом с разложенной картой. Он стоял, опираясь руками о край машины, и его глаза, в которых отражались огни фонарей, смотрели прямо на Намджуна. — Хватит ли людей, если мы разделимся и отправим один отряд к одной шахте, второй отряд — к другой? Это единственный способ успеть. Мы не знаем, сколько у них времени, но точно знаем, что каждая минута на счету.       Намджун на мгновение задумался, прикидывая расклад сил. Его лицо, освещенное тусклым светом фонаря, было жестким и сосредоточенным. Он быстро подсчитал в уме количество патрульных, которые уже прибыли на ярмарку, и тех, кто еще оставался в участке. Затем кивнул — коротко, по-военному.       — Думаю, так мы и поступим, — сказал он и выпрямился, сворачивая карту. — Так. Джин, — обратился он к другу, и его тон стал официальным, командирским. — Твой отряд пусть остается здесь. Мы не можем оставить ярмарку без присмотра. Слишком много людей, слишком много потенциальных целей. Если культисты решат устроить диверсию или отвлечь внимание — ты должен быть здесь. Отряд Юнги отправится на север. Мой отряд — на восток.       — Принято, шериф, — ответил майор и, шагнув вперед, по-дружески похлопал Намджуна по плечу. Его лицо, обычно такое веселое и беззаботное, сейчас было серьезным. В этом коротком жесте было все — и уважение, и тревога. — Будь осторожен, идет? Там, в лесу, может быть что угодно. Мы не знаем, сколько их и чем они вооружены.       — Конечно, — кивнул шериф Ким, и на его губах промелькнула тень улыбки. Он сунул сложенную карту в карман куртки и повернулся к ребятам. — Вы едете со мной. Вторая шахта — на востоке. Это в двадцати минутах езды. Если повезет, мы будем там раньше, чем они успеют что-либо предпринять.       Алекс, Чонгук, Чимин и Тэхен молча кивнули и начали рассаживаться по машинам. Вечерний воздух, еще недавно наполненный ароматами корицы и карамели, теперь казался тяжелым и холодным. Где-то вдалеке, за деревьями, сгущалась тьма. И где-то там, в этой тьме, Кайли ждала своего спасения.       — Юнги уже выезжает, — сообщил Джин, опуская рацию. — Он будет у северной шахты через пятнадцать минут.       — Отлично, — бросил Намджун, садясь за руль. — Тогда не будем терять время. Поехали. Двигатель взревел, и внедорожник, взметнув облако пыли, рванул с места, унося их прочь от огней ярмарки — в темноту, навстречу неизвестности.

***

      В клетке было холодно. Не тот холод, к которому можно привыкнуть, укутавшись в плед, а пронизывающий, подземный, пробирающий до самых костей. Кайли сидела, обхватив колени руками и прижавшись спиной к ледяным прутьям клетки. Ржавый металл холодил даже сквозь тонкую ткань платья, но она почти не замечала этого. Ее мысли были далеко отсюда — там, где все еще горели огни ярмарки, где играла музыка и смеялись люди, где остались те, кого она любила.       Норт закрыла глаза, и перед ее внутренним взором, словно кадры старого фильма, замелькали воспоминания. Вот они с Алекс, еще совсем маленькие, бегают босиком по саду бабушкиного дома. Сестра смеется, ее темные волосы развеваются на ветру, а в руках — букет полевых цветов. Вот Алекс, уже старше, сидит с ней на крыльце и рассказывает о своих мечтах стать детективом. Ее глаза горят тем самым, неукротимым огнем, который всегда восхищал Кайли.       Вот Чимин. Его теплая улыбка, его голос, его руки, которые так бережно обнимали ее на колесе обозрения. Она вспоминала, как он смотрел на нее — так, словно девушка была самым ценным, что у него есть. Как он сказал: «Ты стала частью моей жизни». Эти слова теперь звучали в голове, как самая прекрасная мелодия, и цеплялась за них, как за спасательный круг.       Вот Тэхен, вечно голодный, вечно смеющийся, с корзинкой еды и дурацкими шутками. Вот Чонгук, который на первый взгляд кажется холодным и насмешливым, но ради Алекс готов на все. Вот их компания — шумная, разносторонняя, ставшая друг другу ближе, чем кто-либо. В этой тьме, в этом ужасном месте, Кайли не хотела думать о плохом. Не хотела думать о том, что скоро поведут к алтарю. Что ее кровь прольется на холодный камень. Что она больше никогда не увидит рассвет. Вместо этого она вспоминала все хорошее, что было в жизни. Каждый смех, каждое объятие, каждое слово любви. Девушка собирала эти воспоминания, как драгоценные жемчужины, и прятала их в самом сердце.       Слезы текли по щекам — тихие, беззвучные, — но в них не было отчаяния. Только любовь. Только благодарность за то, что у нее было все это. И пока она помнила — была жива. По-настоящему жива.       — Алекс, — прошептала Кайли одними губами, — знаю, ты идешь за мной. Я жду, верю.  Тишина в подземелье была почти абсолютной. Лишь мерное капание воды где-то в углу и собственное дыхание нарушали безмолвие. Кайли уже начала привыкать к этой тишине, как вдруг из темноты раздался голос — неожиданный, спокойный, почти участливый.       — Тебе не холодно?       Девушка вздрогнула и напряглась всем телом, вжимаясь спиной в прутья клетки. Сердце, только что бившееся ровно, заколотилось с новой силой. Она всматривалась в темноту, пытаясь разглядеть того, кто говорил.       — Кто здесь? — тихо спросила Кайли, и голос прозвучал настороженно, но твердо.       Из мрака, словно соткавшись из теней, вышел высокий парень. В руках он держал белый плед — аккуратно сложенный, мягкий, совершенно неуместный в этом сыром, пропитанном запахом гнили подземелье. Его шаги были легкими, почти бесшумными. Он подошел ближе и присел на корточки перед клеткой, оказавшись на одном уровне с ней. Свет одинокой лампочки упал на его лицо — молодое, с правильными чертами, обрамленное темными волосами, ниспадающими на плечи. Он смотрел на нее с легкой, едва заметной улыбкой.       — Привет, — произнес незнакомец так, словно они были старыми знакомыми, встретившимися в парке, а не жертвами в подземной тюрьме.       — Ты кто еще такой? — нахмурилась Кайли, и в голосе прозвучало искреннее, настороженное недоверие. Девушка не приняла плед, не шевельнулась навстречу — только крепче обхватила колени руками, готовясь к очередной угрозе.       — Я Ник, — представился парень и, заметив реакцию, чуть склонил голову набок. — Ник Харрис. Старший сын Альберта Харриса, который возглавляет культ после смерти моего деда. Ты, должно быть, слышала о нашей семье. Мы с тобой в одной лодке, Кайли Норт.       — Почему ты здесь? — с подозрением спросила девушка, и глаза сузились. Она не собиралась доверять ни единому слову, произнесенному кем-либо в этом ужасном месте. Ник вздохнул и опустил взгляд на плед в своих руках.       — Старшие дети обеих семей культа раз в двадцать лет должны быть принесены в жертву в праздник осеннего равноденствия, — ответил парень ровным, почти безэмоциональным тоном, словно зачитывал расписание поездов. — Поэтому и я, и ты здесь. Это событие происходит в городе Торренто. На алтаре. Ты и я — мы — избранные.       Кайли уставилась на него, не в силах поверить услышанному. Этот парень говорил о собственной смерти так спокойно, так буднично, что ей стало не по себе.       — И ты… не противостоишь этому? — медленно, не веря своим ушам, спросила Норт. — Тоже поддерживаешь этих психов?       — Это наш долг, — пожал плечами Ник, и в этом жесте не было ни страха, ни сомнения. — Поэтому и не сопротивляюсь. Меня растили с этим знанием с самого детства. Я знал, что однажды настанет этот день. Это очищение. Очищение ради города, ради людей, ради самой земли. Разве это не прекрасно — отдать свою жизнь ради такого?       — Боже, — выдохнула Кайли, и в этом коротком слове было столько всего: и ужас, и отвращение, и горькое разочарование. — Ты чокнутый. Такой же, как и все они. Сидишь тут с пледом, улыбаешься и говоришь о собственной смерти, как о подарке. Это… это безумие! Ты хоть понимаешь, что они убьют тебя? Убьют нас! А ты просто сидишь и ждешь!       Ник перевел на нее взгляд, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на печаль — мимолетное, едва уловимое.       — А что еще мне остается? — тихо спросил Ник, и в его голосе, до этого спокойном и ровном, промелькнула едва уловимая нотка обреченности. Он опустил глаза, разглядывая белый плед в своих руках, и его пальцы чуть крепче сжали мягкую ткань. — Ты думаешь, у меня был выбор? Всю мою жизнь меня готовили к этому дню. С самого рождения. Я не знаю другой жизни, кроме этой. И я не хочу, как ты, сидеть закованным в клетке, дрожа от холода и страха. По крайней мере, так  встречу свой конец с достоинством. Не как жертва. Как воин. Как Хранитель.       — И поэтому нет ничего лучше, чем умереть? — фыркнула Кайли, и в этом коротком звуке было столько презрения, что Ник на мгновение поднял на нее глаза. — Отдать свою жизнь за кучку фанатиков, которые называют убийство священным ритуалом? Это не достоинство, Ник. Это слабость. Ты просто боишься бороться. Боишься пойти против них. Вот и все.       — Тебе рассказывали, как будет проходить обряд? — спросил Ник, игнорируя ее выпад. Его голос снова стал спокойным, но теперь в нем звучало что-то другое — что-то темное, скрытое за маской безразличия.       — Нет, и знать не хочу, — хмыкнула Норт, отворачиваясь. Она пыталась выглядеть уверенной, но внутри все сжималось от ужаса. — Моя сестра и друзья скоро придут за мной. Они уже в пути. И когда они доберутся сюда, вашему культу конец. Всем вам.       — Глупышка, — усмехнулся Ник, и эта усмешка — снисходительная, почти жалостливая, — резанула ее сильнее, чем любые угрозы. Харрис сунул руку в карман своих темных брюк и извлек оттуда массивный железный ключ. Кайли напряглась, когда он вставил его в замочную скважину и медленно, со скрежетом провернул. Дверца клетки со скрипом отворилась.       — Ты зачем зашел ко мне? — напряглась девушка, отползая назад, в самый угол. Ее глаза, расширенные и полные недоверия, следили за каждым его движением.        Он закрыл за собой дверцу и снова запер изнутри, убирая ключ обратно в карман. Они оказались вдвоем в этой тесной, холодной клетке, и Кайли почувствовала, как воздух становится еще более спертым и тяжелым.       — Главная задача данного жертвоприношения, — начал Ник, расстилая белый плед на бетонном полу, и его движения были медленными, почти ритуальными, — это найти двадцать грешных душ. Тщательно подготовить их тела к ритуалу. Очистить. А затем избранникам — нам с тобой — необходимо испить их кровь прямо на алтаре. Чтобы их грехи смешались с нашей чистой, невинной кровью. Чтобы произошло искупление. Ты и я — ключи. Мы — сосуды. И перед тем, как это случится, дети главарей культа должны слиться воедино.       — Это как? — спросила Кайли, и голос дрогнул, сам того не желая. Она смотрела на него, смотрела на его недобрую, кривую ухмылку, и чувствовала, как по спине бегут мурашки.       Ник закончил расстилать плед и медленно, словно хищник, подкрадывающийся к добыче, опустился на корточки прямо перед ней. Их лица оказались на одном уровне. Его глаза — темные, глубокие, с расширенными зрачками — впились в ее.       — В прямом смысле, — ответил Харрис, и каждое слово упало в тишину, точно камень в ледяную воду. — Совокупление. Слияние. Чтобы кровь Хранителей стала единой перед последним шагом. Таков ритуал. Так было всегда. И так будет сегодня.       Кайли замерла. Ее лицо побелело, а глаза расширились от ужаса. На мгновение ей показалось, что весь мир остановился, и только бешеный стук ее сердца нарушал тишину. А затем — волна ярости, горячей и ослепляющей, захлестнула ее с головой.       — Ты... ты больной ублюдок, — прошептала Кайли, и голос, сорвавшийся на шепот, был полон такого отвращения, что Ник на мгновение даже отпрянул. — Только попробуй ко мне прикоснуться. Я убью тебя. Слышишь? Убью! Своими руками! Алекс! — закричала она, вкладывая в этот крик всю свою ярость, весь свой страх, всю свою надежду.        — Твоя сестра тебе не поможет, милая, — прошептал Ник и склонил голову набок, разглядывая ее пугающим спокойствием, от которого у Кайли кровь застыла в жилах. Его голос был мягким, почти ласковым, и от этого ей становилось еще страшнее. — Она далеко. И пока доберется сюда, все уже будет кончено. Лучше не сопротивляйся. Я не хочу причинять тебе боль. Это часть ритуала. Так было всегда. Так будет и сейчас.       — Это я тебе сейчас вред причиню, если решишь что-то сотворить со мной! — крикнула Кайли, и голос, сорвавшийся на отчаянный крик, эхом разнесся под сводами подземелья. Она начала отталкивать его — руками, ногами, всем телом, — вкладывая в каждое движение всю свою ярость, весь свой страх, всю свою волю к жизни.       Парень фыркнул — презрительно, почти равнодушно, — и резко, одним неуловимым движением схватил за запястье. Его пальцы, словно стальные клещи, сомкнулись на ее руке с такой силой, что девушка вскрикнула. Он притянул ее к себе — грубо, без тени нежности, — и завел руки за спину, сжимая их одной рукой. Кайли попыталась вырваться, но Ник был сильнее. Он потащил ее к расстеленному на полу пледу, и колени проехались по холодному бетону, сдирая кожу.       — Прекрати! — кричала Кайли, и слезы градом катились по щекам. Она извивалась, брыкалась, пыталась укусить его за руку, но все было тщетно. Харрис поставил Норт на колени прямо на плед, и она почувствовала, как его свободная рука скользнула вниз, задирая подол ее лавандового платья. — Нет! Нет! Пожалуйста, нет! Не надо! Чимин! Алекс! Кто-нибудь! Помогите!       Ее крик, полный ужаса и отчаяния, растворился в равнодушной темноте подземелья. И никто не ответил. Только холодный бетон под коленями, только стальная хватка на запястьях, только его дыхание над ухом — ровное, спокойное, отвратительно спокойное.  Кайли уже почти смирилась с неизбежным. Ее тело обмякло, слезы застилали глаза, а крики превратились в сдавленные, едва слышные всхлипы. Она чувствовала, как холод бетона пронизывает колени, как пальцы Ника, грубые и безжалостные, все сильнее сжимают ее запястья, не оставляя ни единого шанса на сопротивление. Его дыхание — ровное, спокойное — обжигало ей шею, и от этой близости к горлу подступала тошнота. Она уже не кричала — голос сорвался, оставив лишь хрип. В голове билась одна-единственная мысль: «Алекс… где же ты…»       И вдруг — резкий, оглушительный лязг. Дверца клетки с грохотом распахнулась, ударившись о прутья с такой силой, что ржавый металл жалобно зазвенел. Кайли не успела ничего понять — только увидела, как темная фигура в плаще врывается внутрь и одним мощным, безжалостным движением отшвыривает Ника в сторону. Парень, не ожидавший нападения, с глухим стуком врезался спиной в прутья и сполз на пол, хватая ртом воздух.       — Давай быстрее! — прохрипел мужчина, и его голос, низкий и властный, не терпящий возражений, разорвал тишину подземелья. Он схватил Кайли за руку — грубо, но в то же время с какой-то странной, торопливой заботой, — и рывком поставил на ноги. Кайли покачнулась, ноги подкосились, но он не дал ей упасть.       — Что… что происходит? — выдохнула она, все еще дрожа и не понимая, кто перед ней — спаситель или новый мучитель.       — Нет времени объяснять! — отрезал он и, не давая ей опомниться, потащил за собой, прочь из клетки, в темный, сырой коридор.        Его пальцы, сжимающие ее запястье, были ледяными, но хватка — крепкой, почти стальной. Кайли спотыкалась на бегу, лавандовое платье цеплялось за острые камни, но мужчина не сбавлял шага, увлекая все дальше и дальше в неизвестность. Позади раздался злобный крик Ника, поднимающегося на ноги, но он уже не имел значения. Что-то изменилось. Что-то пошло не по плану культа. И впервые за этот бесконечный кошмар в сердце Кайли зародилась крохотная, робкая искра надежды.