Глава 3. Тот самый день, когда шляпа Хокаге пахла чипсами

Глава 3. Тот самый день, когда шляпа Хокаге пахла чипсами

      К полудню Резиденция Хокаге напоминала растревоженный улей. Или, если угодно, дом престарелых с правом применять дзюцу. Люди бегали, кричали, предлагали всё новые версии исчезновения бесценного артефакта — шляпы Седьмого. Тен-Тен после третьей чашки кофе всерьёз доказывала, что это вторжение параллельной реальности. Старейшина Хомура, который, кажется, начал впадать в детство и теперь верил в сказки, настаивал: «Шляпа сама улетела, потому что Наруто плохо за ней ухаживал. Не кормил, не расчёсывал».       — Она не ёжик, Хомура-сама! — заорал Наруто, услышав это по громкой связи.       — А вы не кричите, молодой человек! Я ещё помню, как Второй вешал свою шляпу на сушилку для рыбы! И ничего, держалась!       Шикамару зажал уши ладонями. Он сидел в углу кабинета с журналом происшествий на коленях и делал вид, что заполняет графу «Особые обстоятельства», хотя на самом деле рисовал маленьких енотов в поле для заметок. Еноты получались тревожными.       Наруто был на пределе. Он уже три раза выходил в режим Курамы — ненадолго, на пару секунд, но его чакра пульсировала оранжевыми всполохами, от которых дрожали стёкла, у анбу подгибались колени, а Сакура уже приготовила лечебную чакру на случай, если Наруто начнёт трансформироваться прямо в кабинете. Или, того хуже, — заплачет. Сакура терпеть не могла, когда Хокаге плакал. Это всегда заканчивалось тем, что она тоже плакала, а потом ей приходилось объяснять медперсоналу, почему у Седьмого такая опухшая морда.       — ШИКАМАРУ! — заорал Наруто в пятнадцатый раз. — Я ТРЕБУЮ СОЗВАТЬ ЭКСТРЕННОЕ ЗАСЕДАНИЕ СОВЕТА!       — Наруто, мы уже созывали. Три часа назад. Ты сам был на этом заседании и требовал отправить поисковые отряды в Страну Волн.       — И отправили?       — Нет, потому что в Стране Волн сейчас сезон дождей, все дороги размыты, и поисковые отряды утонут. Они не умеют плавать. Это сухопутные ниндзя.       — ТОГДА НАЙМИ ПЛОВЦОВ!       — В Стране Волн нет пловцов. Они все работают на рисовых полях.       — А ЕНОТЫ? — не унимался Наруто. — Вдруг еноты украли? Ты подумал о енотах?       Шикамару потёр переносицу. Это был жест, который означал: «Я слишком стар для этого дерьма, а мне только тридцать пять». Он глубоко вздохнул и зачем-то посмотрел на потолок. На потолке была трещина в форме вопросительного знака. Очень символично.       — Наруто, еноты не крадут шляпы. Еноты крадут еду. А твоя шляпа не пахнет едой. Ну, почти не пахнет. После того раза, когда ты уронил её в рамен, я бы на месте енота задумался. Но всё равно — еноты здесь ни при чём.       — Откуда ты знаешь?       — Потому что я советник, и моя работа — знать, кто крадёт, а кто нет. Пока что у нас есть три подозреваемых: ты сам (потерял и забыл), Саске (прилетел ночью, стащил ради смеха) и Боруто.       При имени сына Наруто дёрнулся. Его глаза сузились.       — Боруто не мог.       — Мог. И, скорее всего, это он. Но без доказательств я не могу обвинять. Это называется «презумпция невиновности», — устало пояснил Шикамару, хотя знал, что Наруто всё равно не поймёт. Он понимал только рамен, драки и длинные монологи о дружбе.       В этот момент дверь кабинета открылась без стука. Вошла Хината. Одна, без Химавари — она оставила дочь с Сакурой в больнице, под присмотром (и под огромным пластиковым колпаком, потому что Сакура решила заодно проверить, нет ли у Химавари скрытой аллергии на пыльцу). Её Бьякуган был активирован. Белые глаза с расширенными зрачками смотрели в самую суть вещей — сквозь стены, сквозь лица, сквозь ложь. Сквозь бардак, который учинили в кабинете. Сквозь енотов, нарисованных Шикамару.       — Все выйдите, — сказала Хината.       Это не было просьбой. Это было распоряжение. Сказанное таким тоном, что даже старейшины, которые не подчинялись никому, кроме Первого (и то из вежливости), вдруг резво встали и вышли. Даже Шикамару, который не боялся никого, кроме Темари (и то по любви), подчинился. Даже Сакура, которая обычно спорила до конца, молча вышла в коридор, по пути прихватив с собой графин с водой — на случай, если Хинате захочется кого-то облить.       Через тридцать секунд кабинет опустел. Остались только Наруто и Хината.       Хината подошла к окну, задернула шторы (зачем — непонятно, Бьякуган всё равно видел сквозь них, но это был жест). Потом повернулась к мужу.       — Ты знаешь, кто это сделал, — сказала она. Утверждение, не вопрос.       Наруто сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Он вдруг почувствовал себя не Седьмым Хокаге, а тем самым мальчишкой в оранжевом костюме, который боялся, что его никто не любит.       — Я... не хочу знать.       — Но ты догадываешься.       Это снова было не вопросом. Хината не спрашивала. Она просто констатировала факт, как погоду: «Сегодня солнечно, и наш сын украл твою шляпу».       Наруто опустил голову. Его плечи поникли. С потолка упала маленькая штукатурка — прямо ему на макушку. Он даже не стряхнул.       — Боруто, — прошептал он. — Это Боруто. Да?       Хината подошла к нему и села на край стола — рядом с мужем, но не слишком близко. Как равная. Как союзник, а не как судья.       — Я не уверена на сто процентов, — призналась она, и это была ложь, но мягкая ложь, та, которая нужна, чтобы человек не сломался. На самом деле она была уверена на все сто десять процентов. Бьякуган не врёт. Бьякуган видел, как сегодня утром Боруто выскользнул из дома на пятнадцать минут раньше обычного, как он вернулся с немного сбитым дыханием и с пакетом из-под чипсов, которого раньше не было. Бьякуган видел также, что пакет был не пуст. Что внутри него лежало что-то белое. — Но сегодня утром, когда я уходила к Сакуре, он был слишком спокоен. А когда вернулась — смотрел телевизор, как ни в чём не бывало. Ты знаешь Боруто. Он не умеет быть спокойным. Он — твой сын. Он умеет быть громким, активным, раздражающим. Но спокойным — никогда.       — Может, устал?       Хината посмотрела на него с лёгкой грустью, которая граничила с жалостью. С жалостью и с нежностью — той самой, которая заставила её полюбить этого упрямого дурака много лет назад.       — Наруто. Ты говоришь это всерьёз?       Наруто помолчал. В кабинете было слышно, как тикают часы — огромные, напольные, подарок Третьего Хокаге. Они тикали: «тик-так, тик-так, ты-пло-хой-отец, тик-так».       — Когда я был в его возрасте, — сказал он наконец очень тихо, — я украл свиток с запрещёнными техниками. Узнал теневого клона за пару часов. А он украл шляпу. Прогресс?       — Не прогресс, — покачала головой Хината. — Симптом. Он не хотел навредить тебе. Он хотел, чтобы ты его заметил. Ты не замечаешь, Наруто. Ты не замечаешь, как он вырос. Как он научился читать. Как он сделал первый сюрикен. Ты не был на его родительском собрании. Три раза.       — Я был занят! — Голос Наруто сорвался на крик, но сразу упал. Потому что он знал: это неправда. Вернее, правда, но неправильная правда. Он был занят. Всегда занят. Всегда был занят чем-то более важным, чем собственный сын.       — Ты всегда занят, — мягко сказала Хината. Она взяла его за руку. Её ладонь была тёплой, чуть влажной — она волновалась, хоть и не показывала. — Я не осуждаю. Я понимаю, что такое быть Хокаге. Но ты — ещё и отец. И ты должен выбирать. Не всегда, но иногда. В этот раз ты не выбрал. И Боруто выбрал за тебя.       Наруто закрыл глаза. Перед внутренним взором возникло лицо сына — светлые волосы, упрямый подбородок, глаза в точку как у него самого. И обидные слова, которые Боруто бросил вчера за ужином: «Папа, ты обещал пойти в парк. Ты всегда обещаешь и никогда не идёшь». А он, Наруто, тогда отмахнулся. Сказал: «Потом, потом». Какое «потом»? Потом наступило сегодня. В виде украденной шляпы.       — Что мне делать? — спросил он шёпотом.       — Поговори с ним. Не как Хокаге. Как папа.       — А шляпа?       — Найдётся. Боруто не идиот, он её не выбросил. Скорее всего, где-то рядом. Он хотел, чтобы ты искал. Чтобы ты понял: есть вещи важнее шляпы.       Наруто открыл глаза. В них стояли слёзы — те самые, которые он так долго прятал за улыбкой Хокаге, за громким смехом, за бесконечными «Я в порядке!». Сейчас он был не в порядке.       — Я облажался, да?       — Да, — честно сказала Хината. Никакой жалости. Только правда. Правда, которая лечит. — Но это исправимо. Ты умеешь это делать — исправлять. Ты всю жизнь только этим и занимаешься.       Она наклонилась и поцеловала его в лоб. Губы у неё были сухими и немного солёными — от слёз, которые она не пролила, но могла бы.       — Иди. Побудь с сыном. А мы тут как-нибудь без тебя справимся. Шикамару что-нибудь придумает. У него есть план. У него всегда есть план. Даже если этот план — «поспать на диване».       Наруто кивнул. Встал. Поправил воротник. Вышел из кабинета.       В коридоре он столкнулся с Шикамару. Тот стоял, прислонившись к стене, и жевал какую-то палочку — не курил, просто жевал, потому что курить бросил после того, как Темари сказала: «Будешь курить — буду бить веером». Шикамару не хотел быть битым веером.       — Шляпу пока не ищите, — сказал Наруто. — Я займусь этим лично. Вечером.       — Ты знаешь, где она? — удивился Шикамару. Он перестал жевать. Палочка выпала изо рта.       — Догадываюсь.       — Боруто?       — Не твоё дело.       — Моё, потому что я советник и должен знать, что происходит в деревне. Потому что если это Боруто, то это не кража, а семейная драма. А если семейная драма, то её надо как-то... урегулировать. Не выпускать наружу.       — А я Хокаге и говорю: не твоё дело. — Наруто похлопал друга по плечу. Хлопок получился слишком сильным — Шикамару слегка присел. — Отдохни, Шикамару. Поспи на диване. Я разберусь.       Он вышел на улицу. Солнце светило прямо в глаза. Он прищурился, подставил лицо ветру и пошёл домой. Не быстрым шагом, не медленным — средним. Таким, каким ходят отцы, которые собираются говорить с сыновьями о важном.       Шикамару посмотрел ему вслед, покачал головой. Потом вернулся в кабинет, сел в кресло Хокаге (Наруто всё равно не было), достал журнал происшествий и написал:       «12:47. Хината выгнала всех из кабинета. О чём говорила — неизвестно. Наруто вышел просветлённым. Вероятно, узнал, кто украл шляпу. Вероятно, это его сын. Я не буду ничего предпринимать, потому что это не моя война. Моя война — с отчётами и с Темари, которая сегодня снова хочет на ужин рыбу, хотя я ненавижу рыбу. Рыба пахнет. Я сказал ей об этом. Она сказала: „Тогда будешь спать на веранде“. Я люблю веранду. На веранде прохладно. И нет рыбы. Запись закончена».       Он закрыл журнал, потянулся и уткнулся лицом в стопку бумаг. Через минуту он засопел. Теневой советник Конохи спал на рабочем месте, и это было самым разумным решением за весь день. Ему снились шмели. Большие, пушистые шмели, которые не крали шляпы, а просто жужжали. Очень успокаивающе.

***

      Дом Учиха встретил Саске запахом помидоров и тишиной. Сакура была в больнице — дежурила после обеда, — а Сарада сидела за столом и делала уроки. Рисовала карту Конохи. На карте был отмечен их дом, школа, больница, Резиденция Хокаге и почему-то лапшичная «Ичираку» — огромными красными крестиками.       — Пап, — сказала Сарада, не поднимая головы. — Ты знал, что у дяди Наруто украли шляпу?       Саске сидел на подоконнике, скрестив ноги, и точил кунай. Точить кунай было его способом медитировать. Вместо «омм» — «вжик-вжик». Очень эффективно.       — Знал, — ответил он.       — И кто украл?       — Не важно.       — Важно! — Сарада отложила карандаш. Она была вся в мать — упрямая, громкая, когда надо, и очень любопытная. — Это же преступление! Хокаге — глава деревни! Если украли его шляпу, это оскорбление! Надо найти и наказать!       — Наказывать не надо, — сказал Саске. — Надо понять.       — Понять что?       — Что иногда дети делают глупости, чтобы их заметили.       Сарада задумалась. Потом её глаза расширились.       — Это Боруто? Он украл? Серьёзно? Боруто?! Тот самый Боруто, который вчера дразнил меня, что у него лучше получается метать сюрикен?       — Я ничего не сказал.       — Ты всё сказал своим молчанием! — Сарада вскочила. — Я пойду к нему! Я заставлю его признаться!       — Сядь.       Голос Саске был тихим, но в нём звучала сталь. Сарада мгновенно села. Она знала этот тон. Этот тон означал: «Я твой отец, я убивал богов, и сейчас ты меня послушаешь».       — Ты ничего не скажешь Боруто. И никому не скажешь. Это семейное дело Удзумаки. Мы не лезем в семейные дела Удзумаки. У них свои тараканы. У нас свои.       — У нас есть тараканы? — испугалась Сарада.       — Фигурально выражаясь. — Саске спрыгнул с подоконника и положил кунай в поясную сумку. — Лучше нарисуй карту аккуратно. И отметь на ней, где находится дупло в старом парке. Но не спрашивай зачем.       Сарада послушно взялась за карандаш, но украдкой покосилась на отца. Ей показалось, или он чуть улыбнулся? Нет, не показалось. Саске Учиха улыбался. Это было страшно.

***

      Вечер понедельника опустился на Коноху как одеяло — тёплое, тяжёлое, с запахом осенних листьев, дыма из труб и лапши, которую готовили на ужин. Фонари зажглись вдоль улиц. Лапшичные закрывались, и запах свежего бульона медленно уступал место аромату ночных цветов — хризантем и поздних астр. Где-то вдалеке лаяла собака. Где-то плакал ребёнок (наверное, опять уронил мороженое). В доме Удзумаки было тихо. Слишком тихо.       Боруто сидел на кухне уже два часа. Перед ним стояла тарелка с остывшим ужином — рис, овощи, кусочек рыбы, который он так и не съел. Рыба была макрель — его любимая, но сегодня она вызывала тошноту. Не потому, что была невкусной. Мама всегда готовила вкусно. Просто внутри всё сжалось в тугой комок, и еда не лезла.       Он просто сидел, сложив руки на коленях, и смотрел в стену. На стене висел календарь — подарок Тен-Тен (с изображением оружия: на каждый месяц новый вид куная. На сентябре был кунай с двойным лезвием, очень страшный). Боруто смотрел на пятницу, субботу, воскресенье — те дни, когда папа обещал пойти в парк. Четыре воскресенья. Четыре красных крестика, которые он нарисовал сам, когда обещание снова не сбылось. Пятый крестик он не ставил — надеялся.       «Может, в это воскресенье получится», — думал он каждую неделю. Не получилось.       Хината стояла у плиты и мыла посуду. Она делала это медленно, почти ритуально: погружала тарелку в мыльную воду, протирала губкой каждый сантиметр, ополаскивала, ставила в сушилку ровно — уголок к уголку. Она не оборачивалась, но её Бьякуган был активирован — она видела затылок сына, его напряжённые плечи, сжатые кулаки под столом. И она видела его чакру — неспокойную, мерцающую, как пламя свечи на ветру. «Он боится, — подумала Хината. — Боится не наказания. Боится, что папа снова не придёт. Или придёт и будет кричать. Или придёт и ничего не скажет — что ещё страшнее».       Она хотела что-то сказать, но промолчала. Иногда молчание лучше слов. Иногда нужно просто быть рядом и мыть посуду.       Химавари сидела на полу в гостиной и играла с плюшевым лисёнком. Она кормила его воображаемым печеньем, укладывала спать на диван, накрывала платочком. Она была слишком мала, чтобы понимать всю драму, но достаточно чувствительна, чтобы ощущать напряжение. Она не задавала вопросов. Просто играла тихо-тихо, чтобы не мешать. Только иногда поглядывала на кухню и шептала лисёнку: «Тише, там Боруто грустит. Не мешай».       В 18:55 входная дверь открылась.       Наруто вошёл не так, как обычно. Обычно он влетал с криком «Я дома!», сбрасывал сандалии в разные стороны (Хината потом собирала их по всей прихожей), бежал к холодильнику и начинал рассказывать о своём дне, не дожидаясь вопросов. Сегодня он шёл медленно. Тяжело. Как будто нёс на плечах не только шляпу Хокаге (которой не было), но и всю деревню, и всех её жителей, и все их проблемы, и все их обещания, которые он не сдержал.       — Я дома, — сказал он тихо. Голос был хриплым, как будто он не пил весь день — или плакал. И то, и другое было правдой.       — Добро пожаловать, — ответила Хината, не оборачиваясь. Она продолжала мыть посуду, но её руки слегка дрожали. — Ужин на столе. Садись.       Наруто разулся. Поставил сандалии ровно — впервые за долгое время. Повесил куртку на вешалку. Прошёл на кухню и сел напротив Боруто. Мальчик не поднял глаз. Он смотрел в тарелку — туда, где остывала рыба. Рыба смотрела на него невинным мёртвым глазом.       Химавари подняла голову, увидела папу и хотела обрадоваться, но почувствовала странную атмосферу. Она прижала лисёнка к груди и продолжила играть молча. Только уши у лисёнка были прижаты — как у настоящего лиса, когда тот чует беду.       — Привет, — сказал Наруто, глядя на сына.       — Привет, — ответил Боруто, не поднимая головы.       — Ты не ел.       — Не хочется.       — Рыба вкусная. Хината старалась.       — Не хочется, — повторил Боруто. В его голосе не было злости. Только усталость — взрослая, недетская, от которой Наруто стало физически больно. Так больно, будто его ударило собственное прошлое.       Они сидели так минуту. Две. Пять. Хината закончила мыть посуду, вытерла руки и села на стул рядом с мужем, но чуть поодаль — чтобы не давить. Химавари, почувствовав, что взрослым нужно побыть вместе, взяла лисёнка и ушла в свою комнату. «Они будут говорить про шляпу, — решила она. — А я не хочу слушать. Лисёнок тоже не хочет. Лисёнок хочет спать».       — Боруто, — начал Наруто. Голос его дрогнул. — Я знаю про шляпу.       Мальчик замер. Его плечи напряглись так сильно, что куртка затрещала по швам. Комок в горле стал размером с кулак.       — Я не знаю, о чём ты, — сказал он, но это прозвучало неубедительно. Очень неубедительно. Даже лисёнок в соседней комнате закатил бы глаза, если бы мог.       — Знаешь. И я знаю. — Наруто говорил тихо, почти шёпотом, как будто боялся спугнуть. — Не потому, что я гений. Потому что я твой отец. И потому что я был таким же идиотом в твоём возрасте. Может, даже большим.       Боруто медленно поднял голову. Голубые глаза встретились с голубыми. Упрямство, страх, обида, надежда — всё это плескалось в детском взгляде, смешиваясь в коктейль, который Наруто узнавал слишком хорошо. Он сам смотрел так на Третьего Хокаге, когда тот отказывался давать ему миссии.       — Ты не злишься? — спросил Боруто. Губы его дрожали.       — Злюсь, — честно ответил Наруто. — Но не на тебя. На себя.       — Почему?       — Потому что ты не должен был доходить до такого. — Наруто провёл рукой по волосам. Они были влажными — он не успел высохнуть после душа, который принял перед уходом из Резиденции, чтобы смыть запах паники. Но паника никуда не делась. Она сидела внутри, в районе желудка, и сверлила дыру. — Ты мой сын. Я люблю тебя. Я люблю тебя больше, чем всю эту деревню, всех этих людей, всю эту долбаную ответственность. Но я веду себя так, будто деревня важнее. И ты это почувствовал. И решил... напомнить.       — Ты сам говорил: «Даю слово Хокаге», — тихо сказал Боруто. В его голосе прорезались стальные нотки — Хьюгины нотки. — А это слово ничего не значит.       — Значит, — твёрдо сказал Наруто. — Должно значить. Я облажался, сын. По-крупному. Но не потому, что слово Хокаге ничего не стоит. А потому, что я забыл: Хокаге — это не только шляпа. Это ещё и отец. Муж. Человек.       — Человек, который всё время на работе, — голос Боруто дрогнул, но он сдержался. Сжал зубы. Не заплакал. Ещё нет. — Ты всегда говоришь «потом», «завтра», «в другой раз». А потом не наступает. Я хотел... я хотел, чтобы ты просто посмотрел на меня. Не на свитки. Не на миссии. На меня.       — Я смотрю. — Наруто протянул руку через стол и накрыл маленькую ладонь сына. Она была холодной. — Я смотрю, Боруто. И я вижу. Ты — самый талантливый, самый умный, самый упрямый засранец, которого я знаю. И я горжусь тобой. Даже сейчас. Даже когда ты украл шляпу.       Боруто моргнул. Два раза. Три.       — Ты правда гордишься?       — Правда. — Наруто улыбнулся — той самой лисьей улыбкой, которая когда-то растопила сердце Хинаты, а сейчас растопила льдинку в груди собственного сына. — Но шляпу придётся вернуть. А ты неделю моешь посуду. Идёт?       Боруто шмыгнул носом. Его глаза заблестели. Он сжимал губы, пытаясь не заплакать, но слёзы всё равно потекли — сначала одна, потом вторая, потом целый ручей. Они текли по щекам, капали на стол, смешивались с остывшим рисом.       — Идёт, — прошептал он.       А потом разрыдался. По-настоящему, по-детски — в голос, со всхлипами и слезами, которые не остановить. Он плакал навзрыд, уткнувшись в рукав (тёмно-синий рукав стал тёмно-мокрым), плечи его тряслись. Из комнаты выглянула Химавари, увидела плачущего брата, испуганно прижала лисёнка и спряталась обратно. Она ещё никогда не видела Боруто таким. Даже когда он упал с дерева и сломал руку — даже тогда он не плакал.       Наруто встал, обошёл стол и обнял сына. Прижал к себе — крепко, как когда-то прижимал его в роддоме, когда впервые взял на руки. Боруто был тогда крошечным, морщинистым, красным — и самым красивым существом, которое Наруто когда-либо видел.       — Прости меня, — сказал Наруто в светлые волосы, пахнущие детским шампунем и немного — чипсами. — Я буду лучше. Обещаю. Слово... — он запнулся, — слово папы. Без шляпы.       — С шляпой, — всхлипнул Боруто. — Шляпа нормальная. Я её не испортил.       — Знаю. Ты слишком хороший вор, чтобы портить добычу.       — Это комплимент?       — Это констатация факта. — Наруто погладил его по голове. — И ещё: я тоже воровал в детстве. Свиток с запрещёнными техниками. Думал, стану сильным и меня заметят. Меня заметили. Но не так, как я хотел. Меня чуть не убили.       — Тебя всегда чуть не убивают, — буркнул Боруто в куртку.       — Это моя работа. А твоя работа — не доводить до инфаркта маму.       Они посидели так ещё минуту. Потом Боруто отстранился, вытер лицо рукавом (тот уже был мокрым, так что ничего не изменилось) и глубоко вздохнул.       — Она в дупле, — сказал он. — В парке. В пакете из-под чипсов. Со вкусом соли и паприки. Я завернул аккуратно.       — Я догадался.       — Откуда?       — Я тоже когда-то прятал вещи в дуплах. — Наруто улыбнулся. — Пошли, заберём. А потом — мороженое. Прямо сейчас.       — С тремя шариками?       — С четырьмя. Сегодня особенный день.       — Какой?       — День, когда я вспомнил, что я не только Хокаге. Я ещё и твой папа.       Они встали из-за стола. Наруто надел куртку (снова). Боруто сунул ноги в сандалии (не завязывая шнурки — Хината потом вздохнёт). Хината проводила их до порога.       — Не поздно, — сказала она. — И не ешьте много сладкого.       — А если я съем? — спросил Наруто.       — Тогда будешь спать на диване.       — А Боруто?       — Боруто — ребёнок, ему можно. Тебе — нет.       Наруто вздохнул. Боруто хихикнул. Впервые за весь день.

***

      Ночь была звёздной. Луна висела над Конохой, как гигантский сяринган — круглая, белая, с едва заметным красноватым отливом, — и освещала парк серебристым светом. Тени от деревьев ложились на землю, как причудливые карты. Новые качели — зелёные и жёлтая — покачивались на ветру, приглашая покататься. В воздухе пахло осенью: прелыми листьями, дымом из труб и чем-то сладким — может быть, мороженым из ларька Юморо, который, вопреки здравому смыслу, всё ещё работал в такое время.       Боруто шёл рядом с отцом. Не впереди, не сзади — рядом. Их руки почти касались, но не соприкасались — оба стеснялись. Наруто чувствовал себя глупо: он, взрослый мужчина, герой войны, Хокаге, идёт в парк посреди ночи за шляпой, которую украл его шестилетний сын. Если бы кто-то рассказал ему эту историю двадцать лет назад, он бы подумал: «Хорошая шутка. Не смешно». А сейчас он бы добавил: «И очень больно».       — Пап, — сказал Боруто, нарушая тишину. Где-то ухнул филин.       — М?       — А ты действительно не злишься? — Боруто посмотрел на отца искоса.       — Я уже ответил.       — Но ты можешь злиться внутри. Ты всегда улыбаешься, даже когда злишься.       Наруто остановился. Посмотрел на сына. В слабом свете фонарей глаза Боруто казались почти чёрными, но внутри них горел тот же огонь, что и у самого Наруто — огонь упрямства, желания быть услышанным. И огонь страха — боязни, что его снова оттолкнут.       — Знаешь, — сказал Наруто, — меня в детстве никто не слушал. Я был один. И я научился улыбаться, чтобы не плакать. Это плохая привычка. Я не хочу, чтобы ты так делал.       — А как надо?       — Надо говорить, что чувствуешь. Даже если это больно. Даже если это страшно. Даже если это — «папа, ты мудак».       Боруто хихикнул. Это был первый настоящий смех за весь день — не натянутый, не через силу, а настоящий, с живота.       — Ты сам сказал «мудак».       — Я взрослый. Мне можно.       — А мне?       — Тебе — тем более. Ты мой сын. Ты имеешь право называть меня мудаком, когда я веду себя как мудак.       — Ты не мудак, — тихо сказал Боруто. — Ты просто занятой.       — Занятой мудак, — уточнил Наруто. — Но я работаю над этим.       Они пошли дальше. Парк встретил их тишиной и тенями. Старый дуб у забора выглядел как великан, уснувший стоя. Кора на нём была шершавой, на стволе — чьи-то инициалы, вырезанные много лет назад. Наруто узнал свои. «Н.У. + Саске». Рядом было что-то выскобленное — видимо, Саске потом попытался стереть.       Боруто подошёл к дубу, засунул руку в дупло. Пришлось просунуть по локоть — внутри было темно, пахло сыростью и, как ни странно, всё теми же чипсами. Пальцы нащупали шуршащий пакет. Он вытащил его. Пакет был помят, но цел. На нём красовалась улыбающаяся картофелина с надписью «Хрум-хрум!». Картофелина подмигивала.       — Держи, — сказал Боруто, протягивая пакет отцу.       Наруто развернул его. Внутри, на фоне остатков чипсовой крошки (со вкусом соли и паприки), лежала белая шляпа с красными кантами. Медная бляха блеснула в лунном свете. Шляпа была чуть помята — видимо, дупло было не таким мягким, как бархатная подушечка, — и пахла чипсами, и на одном из полей обнаружился маленький отпечаток пальца. Боруто виновато посмотрел на этот отпечаток.       — Цела, — выдохнул Наруто. — Бог мой, цела.       — Я же сказал, я аккуратно. — Боруто надул губы. — Я даже пакет специально выбрал — он не промокает и не пахнет. Ну, почти.       Наруто посмотрел на шляпу. Потом на сына. Потом снова на шляпу. И вдруг рассмеялся — громко, от души, как в старые добрые времена, когда они с Саске гонялись друг за другом по крышам, когда мир был проще, а рамен — вкуснее. Смех разнёсся по парку, спугнул филина. Филин обиженно улетел.       — Знаешь что? — сказал Наруто, отсмеявшись.       — Что?       Он надел шляпу на голову Боруто. Шляпа была огромной — она съехала на глаза, прикрыв мальчику лоб и почти половину лица. Боруто стал похож на маленького, слегка приплюснутого Хокаге, который только что проиграл битву с гардеробом и теперь пытается сохранить лицо.       — Смотри, как идёт, — усмехнулся Наруто. — Один день побудешь Хокаге. А завтра вернёшь, потому что бумажной работы много. И на ней твои чипсовые крошки — старейшины будут в восторге. Скажу, что это новый стиль. «Седьмой и его патентованная крошка».       — Пап! — Боруто попытался снять шляпу, но Наруто придержал её.       — Стой. Сфоткаем. Маме понравится.       Он достал телефон — тот самый, который Хината подарила ему на прошлый день рождения, с надписью «Седьмой» на задней крышке, выцарапанной лазером (Саске старался), — и сделал снимок. На фотографии был маленький мальчик в огромной шляпе, с красным носом (замерзал, наверное) и голубыми глазами, светящимися от счастья и от слёз, которые ещё не высохли, но уже не жгли. На заднем плане маячил дуб, а на одной из веток, вернувшись, сидел тот самый филин и смотрел на них с укоризной: «Вы меня разбудили, идиоты».       — Теперь мороженое, — сказал Наруто, пряча телефон. — Ты обещал? Или я?       — Ты обещал. Но я не против, если купишь ты.       — Идёт.       Они пошли к ларьку дяди Юмоко. Ларек стоял на краю парка, подсвеченный гирляндой из разноцветных фонариков — красных, синих, зелёных, жёлтых. Дядя Юмоко, бывший чуунин, который после ранения потерял ногу и открыл бизнес, сейчас дремал в пластиковом кресле, подложив под культю мягкую подушечку. Услышав шаги, он открыл один глаз. Второй остался закрытым — экономный такой дядя Юки.       — Хокаге-сама? — удивился он. — В такое время?       — Чрезвычайная семейная ситуация, — ответил Наруто. — Четыре шарика. Ваниль, шоколад, клубника и фисташка.       — А для молодого человека? — дядя Юмоко кивнул на Боруто, который всё ещё был в шляпе.       — То же самое, но в отдельной вафельной трубочке. И без фисташки. Он фисташку не любит.       — Люблю! — возмутился Боруто.       — В прошлый раз ты выплюнул.       — Это была не фисташка, это был зелёный горошек. Ты перепутал.       — Я Хокаге, я не путаю.       — Ты путаешь, где левая сандалия, а где правая.       Дядя Юмоко хмыкнул и начал делать мороженое. Он работал быстро, но с чувством: накладывал шарики аккуратно, посыпал орешками, поливал сиропом. У него был талант. Если бы не война, он мог бы открыть сеть лапшичных. Но война отняла ногу, а дала мороженое. Честный обмен?       — А шляпа у него новая? — спросил дядя Юмоко, протягивая стаканчики.       — Старая, — усмехнулся Наруто. — Просто... в гостях была.       — Долго гостила?       — Три дня.       — Богатые гости.       — Да, — кивнул Наруто. — И щедрые на чипсы.       Дядя Юмоко хмыкнул ещё раз, но комментировать не стал. Он был достаточно умён, чтобы не лезть в дела Хокаге. Он сделал мороженое — два огромных стаканчика и одну трубочку — и протянул Наруто. Запах ванили и шоколада поплыл по ночному парку.       — С вас двести рё.       — Дорого.       — Импортные добавки. Ваниль из страны Молний, шоколад из страны Чая.       — Ладно, — вздохнул Наруто и расплатился, выудив из кармана мятую купюру. Он всегда носил деньги мятыми. Хината это ненавидела.       Они сели на лавочку у качелей. Боруто ел мороженое и смотрел на звёзды. Рядом с ним сидел отец — живой, настоящий, не занятый свитками и совещаниями. Просто папа. Который пахнет потом, ветром и почему-то чипсами. И который сейчас не смотрит на часы. И не проверяет телефон. Даже когда телефон пиликнул — наверное, Шикамару прислал очередной отчёт — Наруто не взглянул.       — Пап, — сказал Боруто, облизывая ванильный шарик.       — М?       — А ты правда простил меня?       — А ты простил меня? — Наруто посмотрел на сына поверх своего стаканчика.       Боруто задумался. По-настоящему, по-взрослому, сдвинув брови и поджав губы — так, как это делала мама, когда решала что-то важное. Кусочек шоколадного мороженого сполз по вафельной трубочке и упал ему на штаны, но он даже не заметил. Слишком серьёзен был момент. — Наверное, — сказал он наконец. — Но в следующий раз, когда ты забудешь, я украду не шляпу. Я украду твою банку с раменом. Ту, что на полке, запасную. Я знаю, где она. — Только не банку с раменом! — Наруто схватился за сердце. — Это подло! Это ниже пояса! Это военное преступление! — А ты не забывай. Они рассмеялись. Их смех разнёсся по пустому парку, смешиваясь с шелестом листьев, далёкими голосами ночной Конохи и уханьем вернувшегося филина. Филин теперь сидел на другой ветке — подальше, чтобы его снова не спугнули. — Знаешь, — сказал Наруто, вытирая с губ клубничное мороженое (оно оставило розовые усы), — я тоже в детстве украл кое-что. Свиток с запрещёнными техниками. Думал, что стану сильным и меня заметят. Меня заметили. Но не так, как я хотел. — А как? — Обозвали демоном. Потом — героем. Потом — Хокаге. А я просто хотел, чтобы кто-то сказал: «Ты молодец, Наруто». Вот и всё. Боруто посмотрел на отца. В его глазах было понимание — глубже, чем у шестилетнего ребёнка. Гены Хьюга, возможно. Или просто — любовь. — Ты молодец, пап, — сказал Боруто. — Несмотря на всё. Даже когда ты мудак. — Спасибо, — серьёзно сказал Наруто. — Это дорогого стоит. — А ещё у тебя усы. — Какие? — Клубничные. Наруто лизнул палец и провёл им над губой. — Вкусно. — Ты невыносим. — Это не лечится. Они доели мороженое. Боруто облизал трубочку до дыр — и даже засунул в неё язык, пытаясь достать последние капли. Наруто вытер рот рукавом, за что Хината сделала бы ему замечание, если бы видела. Но Хината была дома и, скорее всего, уже штопала носки. Она всегда штопала носки, когда волновалась. К концу этого дня у Боруто будут новые заплатки на коленках, а у Наруто — на пятках. — Покачаемся? — спросил Наруто, кивая на качели. — Ты упадёшь, — предупредил Боруто. — Жёлтая качеля для детей до десяти лет. Ты весишь как взрослый мужик. И пахнешь как взрослый мужик. И чипсами. — Я — Хокаге. Я ничего не боюсь. — Наруто встал, отряхнул штаны (крошки от вафельной трубочки посыпались на землю, и где-то в кустах зашевелился енот — настоящий, не воображаемый). — Ты боишься, когда мама сердится. — Это другое. Это... уважение. Боруто закатил глаза. Точно как мама. Даже уголок губ дёрнулся так же. Наруто почувствовал укол гордости — и тут же укол совести. Он пропустил столько этих маленьких жестов. Наруто всё же сел на жёлтую качелю. Та жалобно скрипнула, прогнулась, но выдержала — спасибо прочной стали деревни Конохи, которую ковали ещё во времена Второго. Он оттолкнулся ногами и начал раскачиваться — неуклюже, по-детски, смешно. Шляпа (которую он снял с Боруто и надел на себя) болталась у него на голове, поля хлопали по ветру. — Выше! — закричал Боруто. — Не могу! Я боюсь высоты! — Ты! Хокаге! Боишься высоты?! — Боруто схватился за живот от смеха. — Я боюсь только упасть с качели перед сыном! Это позор! — Ты уже опозорился, когда надел шляпу на меня. С усами. — Какими усами? — У тебя на лице от мороженого усы. Клубничные. И ещё шоколадные. И немного фисташковых. — О, фисташковые — это уже стиль. — Пап, ты взрослый человек. — Это не лечится, — повторил Наруто и икнул. От мороженого. Они качались ещё минут десять. Луна поднялась выше, звёзды стали ярче. В парк прибежала бездомная кошка, посмотрела на них, подумала «психи» и ушла. Наруто слез с качели (с опаской, как кошка с дерева), а Боруто запрыгнул на зелёную. Наруто встал сзади и начал его раскачивать. — Выше! — снова закричал Боруто. — Выше некуда. Я уже на цыпочках. — Ты маленький! — Я нормального роста! — возмутился Наруто. — Просто ты быстро растёшь. Это нечестно. — Мама говорит, я в тебя. А ты маленький. — Мама носит каблуки! — выкрутился Наруто. — Мама не носит каблуки! — засмеялся Боруто. — Мама носит сандалии, как ты! — Откуда ты знаешь? Ты же не смотришь на ноги мамы. — Я смотрел, когда она тебя догоняла с мокрым полотенцем. — Это был тренировочный момент. — Наруто покраснел. — Не рассказывай никому. — А что мне за это будет? — Двойная порция мороженого в следующее воскресенье. — Идёт. Они рассмеялись снова. Смех был лёгким, свободным — как воздух после грозы. Боруто чувствовал, как напряжение последних трёх дней отпускает, как плечи опускаются, как кулаки разжимаются. Рядом был папа. Настоящий. Не тот, который убегает по утрам на совещания, а тот, который дурачится на качелях в полночь, с шляпой набекрень, клубнично-шоколадными усами и огромным пятном от вафельной крошки на правой штанине. — Пап, — сказал Боруто, когда качели остановились и тишина снова опустилась на парк. — М? — А можно мы теперь каждое воскресенье будем так? — Боруто не смотрел на отца. Он смотрел на звёзды. Так было легче. Наруто замолчал. Посмотрел на сына. В лунном свете его лицо казалось почти взрослым — но всё ещё детским. Беззащитным. Доверчивым. Такое лицо бывает только у детей, которые ещё верят, что папа может всё. — Каждое воскресенье, — сказал Наруто, подбирая слова, — я не могу обещать. Потому что работа есть работа. Но я могу обещать, что буду стараться. И если я забуду — ты мне напомнишь. Не кражей шляпы, а... просто скажешь. Или пнёшь. Или пришлёшь Саске. — Саске дядя страшный, — заметил Боруто. — Если его прислать, ты точно не забудешь. — Вот видишь. У нас есть план Б. — А план В? — План В — мама. Она страшнее Саске. Боруто хихикнул, но тут же посерьёзнел. — А если ты забудешь три раза подряд? — спросил он. — Я снова украду шляпу. Только спрячу её в другом месте. — В каком? — Не скажу. Это секрет. — Ты и в прошлый раз не сказал. Я догадался сам. — Потому что ты умный. — Нет. Потому что я твой папа, — Наруто потрепал сына по волосам. — А папы всё знают. Это входит в должностную инструкцию Хокаге. Пункт 7, подпункт «б»: «Знать, где твой ребёнок прячет украденные шляпы». — Там нет такого пункта. — Откуда ты знаешь? Ты не читал должностную инструкцию. — А ты читал? — Я — Хокаге. Я её писал. — Ты не умеешь писать документы. Ты говоришь «сделайте красиво», и Шикамару-дядя всё пишет. Наруто сделал вид, что не расслышал. — Идём домой, — сказал он. — Поздно уже. Завтра в школу. — А ты завтра на работу? — А куда я денусь. — Придёшь вовремя? — Постараюсь. — Не обещай, — тихо сказал Боруто. — Просто сделай. Наруто почувствовал, как что-то кольнуло в груди. Не больно. Остро. Как кунай, но не смертельно. Сын уже не верит его словам. Сын верит только действиям. И это правильно. Это очень правильно — и очень больно. — Хорошо, — сказал Наруто. — Я просто сделаю. Боруто спрыгнул с качели, подбежал к отцу и обнял его. Крепко, по-детски, всем телом, уткнувшись носом в живот (потому что до груди ещё не доставал). Наруто обнял в ответ. Шляпа снова упала с его головы и покатилась по земле — остановилась у ног филина, который наблюдал за ними с ветки. Филин наклонил голову и клюнул шляпу. Видимо, решил, что это новая порода еды. — Отойди от шляпы, пернатый, — сказал Наруто, не разжимая объятий. — Это не твоё. Филин обиженно улетел. Шляпа осталась лежать в траве, пропитываясь росой. — Я тебя люблю, пап, — сказал Боруто в куртку, пахнущую оранжевым, солнцем, мороженым и, конечно, чипсами. — И я тебя, — ответил Наруто. — Больше всего на свете. Даже больше, чем рамен. — Больше, чем рамен? — Боруто отстранился и посмотрел на отца с подозрением. — Ты точно мой папа? Может, тебя подменили? — Просто сегодня я понял одну важную вещь. — Какую? — Рамен можно купить в любое время. А сын, который тебя обнимает, — нет. — Фу, пап, ты слишком сентиментальный. Мама наплачется. — Мама и так плачет, когда мы едим её стряпню. Но это не из-за сентиментов. Просто печенье иногда получается твёрдым. — Не говори ей. А то она расстроится. — Я никогда не говорю маме ничего, что может её расстроить. Я её боюсь. — Это умно. Они стояли так посреди ночного парка — обнявшись, смеясь, с двумя пустыми стаканчиками из-под мороженого и одной шляпой, валяющейся в траве. Луна смотрела на них сверху и, кажется, улыбалась. Даже филин вернулся на ветку, но уже без претензий. Просто сидел и смотрел. Свидетель. --- Они вернулись домой заполночь. Хината сидела на диване в гостиной, укутавшись в плед — тот самый, который связала её бабушка, с узором из восьмиугольников (символ Бьякугана, но никто не понимал). Перед ней стояла чашка с давно остывшим чаем. Чай был зелёный, с жасмином — её любимый. Химавари спала у неё на коленях, прижимая к груди лисёнка. Лисёнок тоже спал (воображаемым сном). Хината не спала — её Бьякуган был активирован, и она видела мужа и сына ещё за три квартала до их прихода. Видела, как они обнимались на качелях. Видела, как шляпа упала. Видела, как Боруто смеялся, смеялся по-настоящему, впервые за много дней. И на глазах у неё выступили слёзы — слёзы облегчения. Она даже не вытерла их. Пусть текут. Она заслужила. — Мы пришли, — тихо сказал Наруто, закрывая дверь. Щёлкнул замок. Щёлкнула вторая защёлка — для надёжности. — Я вижу, — так же тихо ответила Хината. Она говорила шёпотом, чтобы не разбудить Химавари. Боруто снял сандалии — и даже поставил их ровно, в первый раз в жизни. Повесил куртку на вешалку — тоже в первый раз. Подошёл к матери, поцеловал её в щёку (щека была мокрой от слёз) и шепнул: — Спокойной ночи, мам. — Спокойной ночи, Боруто. Ты... ты как? — Хината погладила его по голове. — Нормально. — Он улыбнулся — устало, но искренне. — Папа купил мне мороженое с четырьмя шариками. — Ты лопнешь. — Не лопнул. — Чудо. — Спокойной ночи, — повторил Боруто и пошёл в свою комнату. На пороге он обернулся: — Пап, а ты идёшь спать? — Иду, — сказал Наруто. — Только маме про шляпу расскажу. — Не ругайся. — Не буду. — Обещаешь? — Обещаю. Слово папы. Боруто кивнул и скрылся за дверью. Через минуту оттуда донеслось тихое: «Спокойной ночи, мам, спокойной ночи, пап. Я вас люблю». — И мы тебя, — ответили родители в унисон. Даже Химавари во сне что-то промычала. Наруто сел на диван рядом с женой. Он был уставшим — мокрым (потому что на обратном пути пошёл дождь, и они с Боруто бежали под козырьки магазинов, но всё равно промокли), счастливым и виноватым одновременно. В руке он держал шляпу — её он подобрал с земли, когда филин улетел. Шляпа была влажной от росы и носила на полях маленький след от птичьего клюва. — Всё хорошо, — сказал он, беря Хинату за руку. — Шляпа на месте. Боруто в порядке. Я — дурак. Но это не новость. — Я знаю, — ответила Хината, переплетая пальцы с его. Её рука была тёплой, несмотря на холодный чай. — Ты всегда был дураком. Но ты — мой дурак. — Это комплимент? — Это констатация факта. — Она улыбнулась той самой тихой улыбкой, которую никто не видел, кроме Наруто. — Ты поговорил с ним? — Поговорил. — Как? — Хорошо. Я сказал, что люблю его. Сказал, что облажался. Пообещал исправиться. И мы съели мороженое. Четыре шарика. И покачались на качелях. — На жёлтой? — Хината приподняла бровь. — На жёлтой. — Она под тобой не сломалась? — Спасибо строителям деревни, — усмехнулся Наруто. — И спасибо тебе. — За что? — За то, что выгнала всех из кабинета. И за то, что сказала правду. И за то, что не убила меня, когда я пришёл домой с пустыми руками. — Я подумаю об убийстве завтра, — сказала Хината. — Сегодня уже поздно. — Честно. Они помолчали. Химавари заворочалась во сне, пробормотала: «Лисёнок, не ешь моё печенье, оно моё», — и снова затихла. Наруто осторожно переложил шляпу на столик. Теперь она выглядела жалко — мятая, мокрая, с клювом филина на полях. — Наруто, — сказала Хината. — М? — Ты должен сдержать обещание. Не перед старейшинами. Не перед деревней. Перед Боруто. Если ты снова забудешь... я не знаю, что будет. Но будет плохо. Он не выдержит второго раза. Он — твой сын. Он такой же чувствительный, как ты, только прячет это за наглостью. — Не забуду, — ответил Наруто. — Я поставлю напоминание в телефоне. И ещё будильник. И попрошу Шикамару напоминать мне. И Кураму внутри попрошу. — Курама будет ржать, — заметила Хината. — Курама уже ржёт. Он сказал: «Ты, конечно, идиот, но идиот с золотым сердцем. Ладно, напомню, если забудешь. Но за это ты дашь мне полакомиться той банкой рамена, которую прячешь от Боруто». — У тебя есть банка рамена, которую ты прячешь от сына? — Хината посмотрела на мужа с таким выражением, будто увидела его впервые. — Это... это неприкосновенный запас, — пробормотал Наруто. — На случай конца света. — Если Боруто узнает, ты лишишься не только банки, но и доверия. — Он не узнает. Ты не расскажешь? — Я подумаю. — Ты жестокая женщина. — Я — мать, — поправила Хината. — Это страшнее. --- Шикамару не спал. Он лежал на диване в своей приёмной, укрывшись кардиганом Темари (она забыла его вчера, и Шикамару не вернул — пахло женой, успокаивало), и смотрел в потолок. На потолке была трещина. Он уже насчитал семнадцать жуков, которые ползали по этой трещине. Темари говорила, что ему надо чаще бывать дома и реже — на работе. Шикамару говорил, что дом — это где Темари, а работа — где Наруто. Темари била веером. Дипломатия. Он взял журнал происшествий (новый, старый кончился вчера, когда он записал туда свой диалог с Боруто о «презумпции невиновности») и открыл на чистой странице. Надо было подвести итоги дня. Пальцы сами выводили буквы. «23:47. Ночь. Наруто и Боруто вернулись домой. Судя по чакре, оба живы, целы, не поцарапаны. Шляпа, судя по докладу анбу (Барсук высунул нос из кустов и доложил), найдена в дупле. В пакете из-под чипсов. Со вкусом соли и паприки. Я не знаю, смеяться мне или плакать. Плакать, наверное. Но смех полезнее. 08:00 (завтрашнее). План на утро: провести собрание, объявить, что кража раскрыта, виновный найден и наказан. Виновного не называть. Сказать: „Лицо, не подлежащее разглашению“. Старейшины будут возмущаться. Я скажу, что это приказ Хокаге. Старейшины спросят, почему Хокаге не пришёл. Я скажу, что Хокаге моет посуду. Это будет правда. Наруто обещал Боруто мыть посуду неделю. Я проконтролирую. И сфотографирую. Для истории. План наказаний: — Боруто: мытьё посуды (1 неделя), разбор корреспонденции у секретаря (2 недели, секретарь в восторге, сказала: „Наконец-то кто-то, кто умеет сортировать бумаги по алфавиту, а не по весу“), лишение карманных денег (месяц). — Наруто: купить Хинате новый набор для вышивания (пальцы исколола, шьючи подушечку для шляпы), провести следующее воскресенье с семьёй (я прослежу, даже если для этого придётся привязать его к стулу), признать перед старейшинами, что паниковал и предлагал распустить Совет (это будет весело). — Анбу: двухнедельная переподготовка с Рок Ли и Майто Гаем на тему „Внимательность и различение енотов от детей“. Дополнительно: бег на руках по утрам, отжимания при каждом чихе, лекция от меня (название: „Как не проспать кражу у себя из-под носа, когда вор — шестилетний ребёнок“). Барсук уже плакал. Плакса плакал вдвойне. Молчун молчал и кивал. Я им сочувствую. Но дисциплина есть дисциплина. Комментарий: Наруто, ты идиот, но я тебя люблю (как друга). Темари, если ты читаешь этот журнал (а я знаю, что ты его читаешь, потому что ты везде суёшь свой нос), — я люблю тебя больше, чем Наруто. И даже больше, чем сон. Почти. P.S. Боруто, ты гений. Не повторяй. Но если повторишь — делай это аккуратнее. И скажи мне заранее, я хочу посмотреть. И захвати чипсы. Со вкусом соли и паприки. P.P.S. В дупле, кроме шляпы, найдены остатки чипсов. Криминалисты (Сакура, у которой нет лицензии, но есть свободное время) определили: чипсы куплены в ларьке у больницы, марка „Хрум-хрум“, партия № 742, срок годности истекает через месяц. Боруто, ты мог выбрать чипсы посвежее. Но спасибо, что не испортил шляпу. Хотя запах останется. Хината будет выводить его лавандой. Лаванда — это хорошо. Лаванда успокаивает. Мне нужна лаванда. И сон. И рыба, которую не надо есть. Конец записи». Шикамару закрыл журнал, положил его на стол и уткнулся лицом в подушку. Кардиган Темари пах женой и немного — персиками. Это было хорошо. Это было очень хорошо. Утро вторника. Резиденция Хокаге. Кабинет Седьмого. Шляпа вернулась на подставку. Чистая, выглаженная Хинатой (она же отчистила крошки, вывела пятно от чипсового масла, запах лавандой нейтрализовала и даже натёрла медную бляху специальной пастой, которую купила у Тен-Тен за полцены — «своим, скидка»). На подставке появилась новая бархатная подушечка — тёмно-красная, с вышитой золотой лисой. Хината шила её всю ночь, пока Наруто и Боруто спали. Её пальцы были исколоты иголкой, но она не жаловалась. Это была её маленькая победа. И ещё — она спрятала в подушечку маленький амулет от сглаза. Мало ли. Наруто сидел в кресле, читал доклады и улыбался. Впервые за много дней он был спокоен. Не потому, что шляпа нашлась. А потому, что он наконец поговорил с сыном. Потому что Боруто больше не смотрел на него пустыми глазами. Потому что сегодня вечером они снова пойдут в парк — уже по-настоящему, без обмана, без чипсов в дупле. Просто пойдут. Рука об руку. Шикамару стоял рядом с журналом происшествий и делал последнюю запись. Он выглядел как человек, который только что пережил нашествие саранчи, ураган, визит тёщи и налоговую проверку одновременно. Под глазами у него залегли тени, на рубашке было пятно от кофе (он пролил, когда Наруто вбежал в кабинет в 7 утра с криком «Я всё расскажу!» — и рассказал всё, от начала и до конца, включая чипсы и филина), а в волосах застряло пёрышко от подушки — он спал на диване в приёмной, потому что Темари закрыла дверь спальни и сказала: «Если ты ещё раз принесёшь домой проблемы Конохи, будешь спать на улице». Шикамару предпочёл диван. На улице было холодно. И там были еноты. Настоящие, не воображаемые. — Шикамару, — позвал Наруто, не отрываясь от отчёта о поставках риса (там было на три процента завышено, и Боруто это заметил ещё вчера — гениальный ребёнок). — Что? — Ты молодец. Спасибо, что не уволился вчера. — Я думал об этом. Четыре раза. — Но не уволился. — Потому что кто будет разбирать твой бардак? Саске? Он уйдёт в лес и не вернётся. А Коноха без меня рухнет. — Шикамару вздохнул, заправил прядь волос за ухо (пёрышко упало на пол). — Ладно, я пошёл. Темари сказала, если я не приду к обеду, она выбьет дверь веером. А дверь новая, я только вчере поставил. И денег на новую нет. — Дверь дорогая, — заметил Наруто. — Я знаю. Поэтому я иду. И ты иди домой. К семье. Я сам разберу отчёты. Боруто уже половину отсортировал. А остальное — ерунда. — Ты лучший советник. — Я единственный советник, который не спятил. Это разные вещи. Шикамару вышел. В коридоре он столкнулся с Боруто — мальчик нёс стопку бумаг для отца (наказание дополнительное: помогать секретарю разбирать корреспонденцию). Бумаги были аккуратно сложены по категориям: «Срочно», «Не срочно», «Можно выбросить», «Подпись Хокаге», «Подпись Хокаге, но он всё равно не прочитает», «Срочно, но можно отложить до завтра», и «Чипсы — отдельная папка». Секретарь была в восторге. Она уже подумывала усыновить Боруто. — Шикамару-дядя, — позвал Боруто. — Что, Боруто? — Шикамару остановился. — А вы знали? Про шляпу. Шикамару посмотрел на мальчика. Глаза в глаза. Шесть лет, а уже такая наглость — смесь Наруто (упрямство) и Хьюга (холодный расчёт), которая в будущем или спасёт мир, или уничтожит его. Скорее всего, сначала спасёт, потом уничтожит, потом снова спасёт. Как все Удзумаки. И Учиха. И Хьюга. В общем, как все. — Догадывался, — признался Шикамару. — Но у меня не было доказательств. А без доказательств я не могу обвинять. Это называется «презумпция невиновности». — А если бы вы нашли доказательства? — Тогда ты бы мыл посуду две недели. И помогал секретарю месяц. Так что радуйся. — Я радуюсь, — улыбнулся Боруто. — Спасибо, что не рассказали папе. — Не за что. Но в следующий раз, если захочешь привлечь внимание, просто скажи. Без краж. Идёт? — Шикамару протянул руку. — Идёт. — Боруто пожал её. Взрослым жестом, твёрдо, глядя в глаза. — Но если он опять забудет... — Тогда напомни ему. Я помогу. Слово советника. — Слово советника, — повторил Боруто и побежал дальше. Шикамару посмотрел ему вслед. Мальчик уже скрылся за углом, но его чакра — яркая, живая, как у отца — всё ещё ощущалась в коридоре. Она пахла детством и будущим. «Гениальный засранец, — подумал Шикамару. — Точно в отца. Только этот ещё и умнее. Страшно подумать, что будет, когда он вырастет. Надеюсь, я к тому времени уже буду на пенсии. Или в отставке. Или мёртв. Мёртвым быть не хочется. Лучше в отставке».

***

Полигон №3. Утро среды. Анбу — Барсук, Плакса и Молчун — бегали на руках вокруг полигона. Рок Ли бежал рядом на руках же — но быстрее, гораздо быстрее, и ещё успевал кричать: — ВЫШЕ! БЫСТРЕЕ! МОЛОДОСТЬ! ВНИМАТЕЛЬНОСТЬ! ПЛАМЯ ЮНОСТИ ДОЛЖНО ГОРЕТЬ В КАЖДОМ! — Я... больше... не могу... — прохрипел Барсук, падая на землю. Его маска съехала набок, открывая красное, потное лицо. — МОЖЕШЬ! У ТЕБЯ ЕСТЬ ПЛАМЯ! — В моём пламени кончились дрова, — простонал Барсук. — И закончился кислород. И закончилась жизнь. Молчун замычал что-то ободряющее (на языке жестов: «Потерпи, осталось два круга, потом обед»). Плакса просто лежал на спине и смотрел в небо. Небо было голубым, равнодушным, и облака плыли по нему, не обращая внимания на страдания анбу. — Мы позорим ANBU, — сказал Плакса, не меняя позы. — Нас обвёл шестилетний ребёнок. Мы бегаем на руках. Нас заставляют отжиматься при каждом чихе. Я чихнул четырнадцать раз за сегодня. У меня аллергия на весну. — Сейчас осень, — заметил Ли, вставая на ноги и отряхиваясь. — У меня аллергия на осень. На листья. На енотов. На чипсы. На всё. — А у меня аллергия на идиотов, — добавил Барсук, садясь. — Но я справляюсь. Идиотами полна деревня. Ими даже дышать можно. Но с этим ребёнком... он не идиот. Он гений. Гений, который нас обвёл. Молчун замычал, показывая жестами: «Давайте просто выполним норматив и уйдём. У меня сегодня свидание». — У тебя свидание? — переспросил Барсук. — С кем? Молчун показал жестами: «С девушкой из отдела связи. Она немая. Мы общаемся жестами. Это удобно. Не надо говорить. И можно молчать вместе». — Вы идеальная пара, — вздохнул Плакса. — Я тоже хочу молчать вместе. Но у меня аллергия на молчание. Я начинаю говорить сам с собой. — Ты всегда говоришь сам с собой, — заметил Барсук. — Это потому, что вы не разговариваете. — Мы работаем, — промычал Молчун. Рок Ли подошёл к ним, сверкая белозубой улыбкой (которая пугала даже некоторых джоунинов). — Вы справитесь, — сказал он. — Гай-сама говорил: «Трудности делают нас сильнее». Вы станете сильнее. И в следующий раз не пропустите ребёнка. — В следующий раз, — медленно сказал Плакса, — я сам буду ребёнком. И буду воровать шляпы. Потому что это проще, чем охранять их. — Я запишу тебя на курс по перевоплощению, — обрадовался Ли. — Это будет полезно! — Это был сарказм, — устало сказал Плакса. — Сарказм — это тоже пламя юности! — не сдавался Ли. Молчун замычал, и все поняли: он прав. Надо просто добежать. И забыть. И никогда не вспоминать. В следующее воскресенье Наруто не забыл. Он проснулся в 6 утра — сам, без будильника (Курама внутри толкнул его в бок: «Вставай, не позорься»). Побрился (Хината сказала, что так лучше, и подарила новый станок). Надел свою оранжевую куртку — чистую, выстиранную, заслуга Хинаты (она выстирала её три раза, чтобы вывести запах чипсов; не вывела, но хотя бы стало меньше). И разбудил Боруто. — Вставай, соня. Парк ждёт. Боруто открыл один глаз. Второй остался закрытым — проверка, не сон ли это. — Ты не врёшь? — спросил он хриплым спросонья голосом. — Слово папы. — Без шляпы? — Боруто приоткрыл второй глаз. — Без шляпы. Она дома. Я её даже не взял. Пусть отдыхает. — От чего? — От чипсов. Боруто вскочил, оделся за три минуты (рекорд: штаны наизнанку, но это не страшно), и они вышли. Хината с Химавари пошли позже — они хотели сначала испечь печенье и взять с собой. Печенье в этот раз удалось: мягкое, с шоколадной крошкой. Хината испекла три партии. Одну — для парка, две — чтобы заесть стресс от всей этой истории. В парке было солнечно. Листья опадали — красные, жёлтые, оранжевые — и кружились в воздухе, как маленькие ниндзя, выполняющие манёвр уклонения. Качели стояли на месте — зелёные и жёлтая. Филин сидел на дубе и делал вид, что не следит. Но он следил. Он всегда следил. — Покачаемся? — спросил Боруто. — Конечно. Он сел на жёлтую. Наруто встал сзади и начал раскачивать. — Выше! — закричал Боруто. — Выше некуда! Я уже на цыпочках! — прокричал Наруто. — Ты маленький! — Я нормального роста! Просто ты быстро растёшь! Это нечестно! — Мама говорит, что ты маленький! — Мама врёт! — Мама не врёт, мама любит тебя и поэтому говорит правду! — Ах так! — Наруто начал раскачивать качели сильнее. Боруто взлетел почти до уровня веток. — Папа! Я боюсь! — А я говорил, что бояться высоты — нормально! — Я боюсь не высоты! Я боюсь, что ты меня уронишь! — Не уроню! Я Хокаге! — Хокаге уронил сына с качели — заголовок в завтрашней газете! — Кто напишет? Собаки? — Я напишу! Я уже умею писать! — Ты напишешь «папа мудак»? — Нет, «папа герой»! Но если уронишь — «папа мудак»! — Договорились! Они рассмеялись. Потом пришли Хината и Химавари. Химавари с серьёзным видом понесла на качели своего лисёнка — усадила его на сиденье, пристегнула воображаемым ремнём безопасности (сделала его из лианы, которая росла рядом). — Лисёнок хочет летать, — объяснила она. — Лисёнок упадёт, — сказал Боруто. — Лисёнок умеет падать. Он мягкий. — Лисёнок плюшевый. Он умеет всё. — Да, — гордо сказала Химавари. — Лисёнок лучше тебя. — Чем? — Он не ворует шляпы. Боруто покраснел. Наруто кашлянул. Хината улыбнулась. — Ладно, — сказал Боруто. — Лисёнок победил. Но я всё равно лучше в теневых клонах. — Лисёнок не умеет в теневые клоны, — согласилась Химавари. — Лисёнок умеет спать. И есть печенье. — Это важные навыки, — вставил Наруто. — Ты просто хочешь печенье, — сказала Хината. — Я хочу печенье, — признался Наруто. — И мороженое. И чтобы все были счастливы. — Это много желаний. — Я Хокаге. Я имею право. — Ты имеешь право мыть посуду, — напомнила Хината. — И не забывать про сына. — Помню. — Наруто подмигнул Боруто. — Теперь помню. Потом было мороженое — снова четыре шарика (ваниль, шоколад, клубника, фисташка — но фисташку Боруто всё-таки отдал отцу, потому что она была «зелёной и подозрительной»). Сели на лавочку. Ели молча — но это было хорошее молчание. Не то, которое бывает от обиды, а то, которое бывает от счастья. Когда не нужно говорить, потому что всё и так понятно. — Пап, — сказал Боруто, облизывая трубочку (на этот раз не до дыр). — М? — Ты теперь всегда будешь так? Помнить? — Буду стараться, — честно сказал Наруто. И добавил: — Но если забуду — напомни. Без краж. Просто скажи. — А если ты не послушаешь? — Тогда купи чипсы. И положи в дупло. Я приду. Я всегда прихожу за чипсами. — Ты пришёл за шляпой. — Шляпа была в чипсах. Совпадение? Не думаю. Боруто рассмеялся. Хината посмотрела на мужа и сына. На её губах была улыбка — та самая, которую она прятала за мягкостью много лет. Сейчас она не прятала. Сейчас она сияла. — Наруто, — сказала она. — Да? — Ты молодец. — Спасибо. — Он улыбнулся ей той же лисьей улыбкой. — Сегодня без сарказма. — Я знаю. Я тоже без сарказма. Химавари кормила лисёнка воображаемым мороженым. Лисёнок, по её словам, «хотел клубничное, но ему дали ванильное, и он обиделся». — Настоящая драма, — сказал Боруто. — Помолчи, — ответила Химавари. — Ты не понимаешь лисьего языка. — А ты понимаешь? — Я — девочка. Я всё понимаю. — Это сексизм, — заметил Наруто. — Это факт, — сказала Хината. — Это семейный заговор, — вздохнул Наруто. — Ты только сейчас понял? — удивился Боруто. Наруто засмеялся. Хината засмеялась. Боруто фыркнул. Химавари надула губы, но тоже улыбнулась. Они просидели в парке до обеда. Никаких совещаний, никаких свитков, никаких миссий. Только семья. Только ветер. Только листья, падающие с деревьев, и филин, который сидел на дубе и, кажется, одобрял. Он даже не улетел, когда Химавари попыталась покормить его печеньем. Просто посмотрел своими круглыми глазами и подумал: «Ладно, эти люди не безнадёжны».