Глава 3

Спустя две недели Тейрис всё же взяла себя в руки и решила отправиться к Пернелле. Причину, по которой произошла её мнимая смерть, Тейрис никак не могла придумать. Правду она говорить не станет — пока что, потому что сама не верит в подлинность событий. Решила подождать месяц, по совету Вальбурги, пока пресса успокоится и она сама придёт в норму. И дольше оставаться в доме Мальсибера Тейрис нельзя было — родители Вальбурги вернулись из отпуска, поэтому ей в срочном порядке нужно было возвращаться домой. А Тейя оставаться одна в чужом доме не хотела. На самом деле она подумывала о том, чтобы вернуться в Швецию, в свой родной дом. Но, немного поразмыслив, Тейрис поняла, что решение это опрометчиво. Ведь Том знает это место как никто другой, и если вдруг что-то произойдёт, то первым делом наведается именно туда. Ей очень хотелось домой, к своим вещам и воспоминаниям. Вальбурга в деталях пересказала её встречу с Томом, на некоторых моментах морщась и поёживаясь. От Тейи не укрылось, что Блэк боится Реддла — хотя в её положении и нужно было его бояться. Да и в положении Тейрис тоже. Смущал тот факт, что у неё не было вещей, и все эти недели она ходила в платьях Вальбурги, которые хоть и были из дорогой ткани, но отличались мрачными оттенками. Что, впрочем, в данный момент шло Тейрис как никогда. Слава Мерлину, в ушах у неё сохранились жемчужные серьги, подаренные Соленн. Пока что единственное напоминание о былой жизни, не считая кулона с кувшинкой на шее. Тейрис застыла. Кулон. Чёртов кулон, в котором она ходила практически каждый день, висел на ней! Сердце забилось в бешеном галопе. Почему она вспомнила только сейчас, когда шла по солнечному магловскому Лондону?! Она остановилась у стены какого-то дома и посмотрела вниз. Вся её поза выражала напряжение; она мысленно проклинала себя. Если рассуждать логически, Том мог и не заметить такой детали, либо убийцы могли попросту украсть это украшение. Ведь так поступают все маньяки? Обкрадывают жертву, снимая с её шеи искусно сделанную вещицу… А поскольку никаких признаков его догадок о мнимой смерти девушки нет, то и волноваться не стоит… Только этого она не знает. Но скоро выяснит. Тейрис вовсе не намерена атаковать Тома в лоб — даже под оборотным зельем. Не в её привычках открывать свои карты, когда их можно разыграть иначе. Она позволит ему самому затянуть петлю на своей шее. Главное, чтобы под раздачу его мнимого праведного гнева не попала Блэк. Всё-таки девушка очень многим пожертвовала ради спасения подруги. Когда-нибудь Тейрис начнёт своё собственное расследование, не привлекая внимания. Поведение Реддла в последние дни только подтвердило её неотступное подозрение, что ему нельзя доверять, — чувство, от которого она не могла отделаться уже три года. Сам того не сознавая, он насторожил её ещё больше тем, что не захотел отдавать вещи Пернелле или Вальбурге. Если бы он действовал по-настоящему умно, он должен был отдать какие-то личные вещи Тейрис её близким или даже устроить благотворительный вечер в честь смерти артистки. А так все подозрения ложились на него. Интересно, что думает Пернелла? Тейрис подняла взгляд и двинулась к вокзалу.

***

Прибыв в Торки, в графстве Девоншир, Тейрис сразу ощутила неповторимый воздух приморского городка. Она бывала здесь несколько раз, когда навещала старых подруг Пернеллы, и потому направилась прямо к ним, чтобы разузнать, где находится тот самый маленький домик тётушки, о котором та так часто рассказывала. Сама Тейрис там никогда не была — мешало её собственное упрямство и долгие разговоры со старушками, которые её невероятно утомляли. Конечно, будет нелепо, если Пернелла уже переехала, но попытать счастье стоило. В крайнем случае она всегда могла отправить патронуса. Пернелла дружила с женщиной по имени Мадлен Дюваль. Та жила в доме № 7 по Филин-стрит, в тихом районе Уэллсвуд. Её дом был небольшим особняком из светлого камня, увитым плющом, с аккуратным палисадником и ставнями, выкрашенными в небесно-голубой цвет. Несмотря на то что Мадлен прожила в Англии большую часть жизни, в её доме чувствовался французский шарм: кружевные занавески, старый граммофон, играющий шансон, и неизменный запах лаванды и свежей выпечки. Мадам Дюваль очень любила рассказывать о своих растениях и о выводке лебедей, которые плавали у неё под зачарованным куполом, ведущим в теплицы. Найдя нужную улицу, Тейрис быстро изменила цвет волос и с помощью трансфигурации превратила тонкую веточку в очки. Всё-таки являться на порог к престарелой женщине в своём истинном облике, когда все считают тебя мёртвой, было бы опрометчиво. — Мадам Дюваль? — спросила Тейрис, постучав в дверной молоток в виде головы лебедя. Некоторое время ничего не происходило, но после нескольких минут за дверью послышалось шарканье и звуки похлопывания по одежде — скорее всего, женщина работала в саду, как и всегда. — Кто вы? — спросила Мадлен, выглядывая в маленькую щелочку. — Я подруга Тейрис Добринг. Я привезла некоторые её вещи и хочу передать их миссис Пернелле, но не знаю адреса. Вы не могли бы подсказать мне его? Женщина открыла дверь пошире. Она была невысокого роста, худощавой, с аккуратно уложенными седыми волосами, которые когда-то, без сомнения, были пепельно-русыми. Единственной деталью, выдающей возраст, были руки — с тонкой, почти прозрачной кожей и россыпью пигментных пятен. — Прими мои соболезнования, девочка. Как тебя зовут? Тейрис забегала глазами и, немного подумав, выдала: — Таис Перельман. — И тут же мысленно выругалась, что придумала имя, слишком созвучное с её настоящим. — Понятно, — проговорила женщина и обвела Тейрис тёплым взглядом. — Она живёт в Хоуп-Коув, в Южном Девоне. Маленькая рыбацкая деревушка. Её дом — второй от пляжа, белый каменный коттедж. Тейрис поблагодарила, улыбнувшись, и направилась на поиски. В душе поднималась тёплая волна — отклик на слова Мадлен. Мысль, что она снова поболтает с прекрасной женщиной или поест вкуснейшую еду Гобса, дрожью отзывалась в сердце. К тому же тётушка подскажет, что ей делать и как жить дальше. Может, Тейрис займётся рисованием или даже писательством! Будет жить в маленьком домике, заведёт нескольких подруг, с которыми станет собираться на завтрак в цветущем саду, — и больше никакой политики, никаких интриг и никакого зла. Ведь любовь можно получать от любимого дела, родных людей и лучших друзей. Может, и Вальбурга, когда у неё появятся дети, будет навещать Добринг, рассказывая, как они с мужем съездили в отпуск. Для всех настало мирное время с заключением Гриндевальда в тюрьму, а значит, пора бы расслабиться. Кто знает, может, Тейрис сможет полюбить кого-то другого… Тейрис остановилась, глядя на открывающийся пейзаж. Сельские виды трогали её до глубины души. В деревне она словно рождалась заново. Она очень ценила возможность проводить время в таких уютных местах — после них Тейя чувствовала себя обновлённой, получившей заряд энергии. Хоуп-Коув лежал в неглубокой бухте, прижавшись к склону, словно стая белых сов. Тут пахло водорослями и солью. Где-то залаяла собака. Тейрис закрыла глаза и повернулась к морю. Для неё оно навсегда останется напоминанием о своевольном мальчишке — том маленьком и худеньком создании, что повстречался ей однажды ранним утром 1931 года, когда он отважно шагал один-одинёшенек с ведром и тряпкой, чтобы заработать себе у миссис Коул на книги. Это было так давно… но только не для неё. Она запомнит этот день навсегда. Рука инстинктивно прижалась к груди, где висел кулон. Она полюбила этого мальчишку с той самой минуты, когда впервые встретила его, и не было ни дня в её жизни, когда она не любила бы его. В тот день, в коридорах приюта, ему было пять лет, а ей — четыре, и он был похож на помощника сапожника: худой — кожа да кости — и огромные карие глаза. Он так тронул её сердце, как никто другой ни до, ни после, и привязал её к себе навечно, сам, впрочем, ничего не предпринимая для этого. Тейрис свернула с главной дороги на узкую тропу, петляющую между невысокими холмами. Слева стояли низкие домики с синими и зелёными ставнями, у некоторых на подоконниках стояли глиняные горшки с геранью. Тейрис остановилась на мгновение, вглядываясь в конец улицы, где среди чаек и рыбацких сетей угадывался белый каменный коттедж. Её сердце забилось чаще. Дом Пернеллы был вторым от пляжа, как и говорила Мадлен. Маленький, почти игрушечный, он стоял прямо у кромки прибоя. Подойдя к невысокому деревянному заборчику, Тейрис осмотрела участок в поисках тётушки, но никого не увидела. Тогда она открыла калитку и подошла к небольшой деревянной двери. С дрожью в руках постучалась, решив не менять внешность — на всякий случай, вдруг в доме живёт не Пернелла… Тейрис коснулась палочки под плащом. — Кто там? — раздался старческий мужской голос. Тейрис нахмурилась. Неужели она перепутала дом? — Здравствуйте! Я подруга Тейрис Добринг, мне нужна миссис Пернелла, — ответила она, придерживаясь легенды. Дверь открылась, и Тейрис выпучила глаза. Перед ней стоял Николас Фламель — в старом домашнем халате. — Сэр Николас? — выпалила она, но тут же спохватилась. — Прошу прощения. Я… я, наверное, спутала дома. Вы не знаете, где живёт миссис Пернелла? — Знаю, — добродушно улыбнулся волшебник. — Она живёт здесь, девочка. Заходи. Тейрис не верила своим ушам. Пернелла — жена Николаса Фламеля?! Вот почему они никогда не навещали её дом! Она тихо выдохнула, сдерживая улыбку, и тут до неё дошло: если Пернелла замужем за Фламелем, значит, ей, скорее всего, больше шестисот лет… — Ты заходила к Мадлен? — спросил Николас, пропуская её вперёд. — Она прислала патронуса, предупредила, что ты придёшь. Тейрис вошла в дом — и замерла. Дом Фламелей не был большим, но казался бесконечным: золотистый свет, как растопленный мёд, перетекал из комнаты в комнату, наполняя всё теплом и уютом. Стены, выкрашенные в кремовый цвет, украшали картины с видами Парижа и Альп. Сердце колотилось где-то в горле, когда из кухни донёсся голос Пернеллы: — Nicolas, elle est déjà là? Зазвенела посуда, послышались шаги, и в дверном проёме показалась Пернелла. Она остановилась, прищурилась, вглядываясь в лицо гостьи. — Тебе пока опасно ходить одной, девочка, — проговорила она, намекая на новую фамилию Тейрис. — Особенно в такие времена. Теперь, когда на пороге стоял сам Николас Фламель, она вдруг побоялась раскрывать свой обман. Шестьсот лет жизни явно выработали у этого волшебника железные принципы — что он скажет, узнав правду? А если расскажет Дамблдору? Тейрис почувствовала себя дурой. Что за идея пришла ей в голову идти к Пернелле? Надо было подождать несколько лет, пока всё уляжется, а не выставлять себя на посмешище перед великими волшебниками! Но отступать было поздно. — С тобой всё в порядке? — с хрипотцой спросил Фламель, и Тейрис заметила, как его рука скользнула в карман — наверняка за палочкой. Ещё не хватало, чтобы они сейчас подумали, что она какой-нибудь убийца под оборотным зельем! — Да… я… ладно, — выговорила она и, сняв очки, вернула себе прежний цвет волос. — Простите меня заранее. В комнате повисла тишина. — Мерлинова борода! — выпалила Пернелла, отшатнувшись. — Не может… не может такого быть! Тейрис опустила взгляд. Ей было стыдно. Но Пернелла уже пересекла комнату и схватила её за плечи, вглядываясь в лицо с такой силой, будто пыталась убедиться, что перед ней не призрак. — Тейрис, это ты?! — пролепетала она. — Милая, что… я не… Она прижала Тейрис к себе, и та, наконец, сдалась — разрыдалась у неё в груди. Пернелла гладила её по голове, бормоча что-то успокаивающее, а Николас стоял в стороне — и, к удивлению Тейрис, выглядел совершенно спокойным. — Я всё подстроила, тётушка, — сквозь слёзы прошептала Тейрис. — Всё было неправдой. А теперь я не знаю, что делать… Пернелла ещё долго всматривалась в её лицо, будто заново изучая черты, которые считала навсегда утраченными. — Но зачем? Ты была такой счастливой… так много писала о своей жизни… — Я не могла иначе, — ответила Тейрис. — Мне было страшно. Всё произошло слишком резко. — Милая моя девочка! Что же там случилось? — Я не могу рассказать, — Тейрис шмыгнула носом и мягко отстранилась от тетушки, заметив, что та ещё больше похудела. — Пока не могу. Пернелла не стала настаивать. Она лишь на мгновение прикрыла глаза, будто собираясь с силами, а затем взяла Тейрис за руку. — Не можешь — не говори, — сказала она просто. — Я не буду выпытывать, дитя. Главное, что ты в порядке. Когда слёзы утихли, Пернелла, как и полагается хорошей тётушке, позвала Тейрис к столу. Там уже стоял Гобс — встревоженный состоянием хозяйки, но не прекращающий колдовать над повидлом для пирога. На нём была новая одежда, напоминающая детский сарафанчик. Эльф радостно пожал Тейрис руку, когда та протянула её для приветствия. В центре стола, чуть сдвинутый к окну, стоял пузатый фаянсовый кувшин с букетом поздних астр и сухих колосьев. Рядом — глиняная миска с дымящимся картофельным пюре, в котором плавали золотистые лужицы растопленного масла. Справа — глубокое блюдо с тушёной капустой и тефтелями. Слева — тарелка с маринованными огурцами и солёными грибами, деревянная доска с ржаным хлебом и свежим маслом. Рот Тейрис наполнился слюной — она едва успевала сглатывать, и когда пыталась заговорить, то машинально вытирала губы. После недель питания странными консервами желудок молил о настоящей деревенской еде. Особенно громко он начинал завывать, стоило взгляду Тейрис упасть на пирог — главное сокровище стола. Он стоял на отдельной подставке, присыпанный сахарной пудрой, с золотистой, чуть подрумяненной корочкой, из которой в нескольких местах вытекала густая, тёмно-рубиновая струйка повидла. Тейрис наложила себе три тефтели и огромную порцию пюре, закатывая глаза от наслаждения и иногда мыча — она не могла сдержаться. Её желудок, уставший от консервов и странных продуктов, молил о домашней пище. Но от Пернеллы не укрылось, что племянница питалась не так, как они учили её с Соленн. Она не удержалась от пары замечаний о здоровой пище и о том, как она влияет на организм. Тейрис, чувствуя себя немного виноватой, но всё же не в силах удержаться, тихо заметила, что её тётушка, прожившая шестьсот лет, наверное, тоже иногда позволяла себе лишнее. Фламель хохотнул, но под пристальным взглядом жены тут же сжал губы и уткнулся в свою тарелку. — Ты можешь в любое время выйти к морю и поиграть на гитаре, — проговорила Пернелла, когда речь зашла о музыке. — А лучше сыграй нам, — с мягкой улыбкой заметил Фламель, аккуратно посыпая тефтели солью из лавирующей солонки. — В мои годы редко встречаешь искусство, которое трогает душу, а не просто услаждает слух. Думаю, мы с Пернеллой заслужили право послушать хорошую музыку. — Спасибо, вы очень добры, — сказала Тейрис и сунула в рот солёный огурец. — Но я не задержусь у вас надолго. Не хочу доставлять вам неудобства. — О чём ты говоришь! — воскликнула Пернелла, явно обидевшись. — Ты выросла под моим присмотром! Ты полноценный член нашей семьи! — Я так не… — Даже не отрицай, — мягко перебил Фламель, сведя седые брови. — Мы поможем тебе всем, чем сможем. И не трать силы на благодарности — лучше сохрани их для того, что тебе предстоит. Груз с её плеч моментально спал. Значит, можно расслабиться на некоторое время. Но даже несмотря на такое тёплое отношение могущественных волшебников, Тейрис было некомфортно пользоваться их доверием. Однако теперь ей будет намного проще вернуть свои воспоминания и очистить голову от той дурноты, которую, возможно, посеял Том в её сознании. Интересно, как он сейчас?

***

На улице уже давно стемнело, и Тейрис качалась на качелях. Пернелла сунула ей стакан с тёплым молоком и пару тыквенных печений. Море мирно шумело, донося до носа солоноватый аромат, смешанный с запахом водорослей. Тейрис отпила глоток и подняла голову к звёздам. Столько невыносимо плохих решений она приняла в своей жизни. Подставила невинного человека, пусть и не самого хорошего. Бросила любовь всей своей жизни самым гнусным способом. Обрекла друзей на опасность и страх. Она вдруг поймала себя на мысли, что ей хочется, чтобы Том просто стал обычным политиком, главой какого-нибудь департамента, и однажды они столкнулись бы случайно в коридоре Министерства — чтобы всё было просто… Справа скрипнуло дерево. Тейрис повернула голову и увидела Фламеля. Он стоял у крыльца, держа в руках кружку с молоком, и смотрел на неё со спокойной улыбкой. Она улыбнулась в ответ. Даже спустя столько лет этот великий волшебник слушался жену и до бесконечности любил её. Как же это всё странно — что такие вещи вообще возможны. — Не помешаю? — раздался его тихий голос. Фламель стоял возле заборчика, опираясь на трость, и его седая голова чуть склонилась набок. — Нет, конечно! — Тейрис поспешно подвинулась на качелях. Он кряхтя опустился рядом, и качели слегка качнулись. Ноги Тейрис скользнули по деревянному полу, присыпанному песком. Некоторое время они молчали, глядя на небо. — Забавно, — сказал он наконец, не поворачивая головы. — Я смотрел на эти же звёзды ещё молодым человеком. Тогда они казались мне такими же далёкими, как сейчас. А теперь, когда я знаю их возраст, они кажутся мне почти близкими. — Он усмехнулся. — Время — странная штука. Оно течёт только в одну сторону, но если смотреть на небо, кажется, что оно стоит на месте. А мы — проходим мимо. — Да, — тихо ответила Тейрис. — Знаешь, — начал Фламель, не поворачивая головы, — за шестьсот лет я перестал верить, что человек может убежать от своей судьбы. Можно идти налево, направо, можно спрятаться за краем света, но в итоге всё равно придёшь в ту самую точку, которую выбрал сам. Судьба — как это небо. Огромное, полное противоречий. В ней есть всё: и свет, и тьма, и пустота, и бесконечность. И кажется, что можно выбрать любой путь, а потом вдруг понимаешь: ты уже на нём стоишь. С самого начала. Тейрис повернулась на него и слегка нахмурилась. В душе разливалось что-то необыкновенно непонятное. — Я изучал звёзды. И понял, что они связаны с нами. Каждая душа — как маленькая звезда. Она светит, даже когда её не видно. А когда она гаснет, то оставляет после себя свет, который будет длиться ещё долго. Мы меняемся, а звёзды — нет. Или, наоборот, мы остаёмся, а звёзды проходят сквозь нас? Я уже не помню, что там правда, а что — выдумка. Память, знаешь, такая штука… прошлое, которое было, не отличить от прошлого, которого не было. Всё смешивается, переплетается, становится одним узлом. Взяв себя в руки, Тейрис решилась присоединиться к разговору и тихо произнесла: — Вы знаете, я иногда думаю: что, если мы — это просто отражение звёзд? Что мы не сами идём, а они нас ведут… или мы ведём их? — она чуть усмехнулась. — Когда я была маленькой, я часто лежала на крыльце в Швеции и смотрела в небо. Мне казалось, что звёзды смотрят на меня, что они знают, что я здесь. А теперь я понимаю: они видели и тогда, и сейчас. Они знают всё. А я ничего не знаю. Фламель помолчал и отпил молоко. А потом перевал взгляд на звёзды. — Настоящая мудрость — это не знать всё. Это знать, что у тебя есть те, кто останется, даже когда ты ничего не знаешь, — Фламель улыбнулся и посмотрел на неё. — Ты знаешь, что Пернелла будет ждать тебя. Что Вальбурга будет рисковать ради тебя. Ты знаешь больше, чем думаешь. Тейрис хотела было что-то сказать, но осеклась и вздохнула. Она перевела взгляд на Фламеля — тот смотрел на неё с лёгкой, понимающей улыбкой. Голова его была чуть склонена, глаза хитро прищурены. — Вы сказали, что Вальбурга рисковала ради меня, — начала Тейрис, опуская взгляд на юбку. Помедлив, она снова подняла глаза на волшебника. — Что вы имеете в виду? Седые брови Фламеля чуть приподнялись. В этот миг он был похож на фокусника, который только что показал карту, но не стал объяснять её смысл — словно хотел, чтобы она догадалась сама. Однако, заметив, что Тейрис в замешательстве, он отпил молока и заговорщицким голосом сказал: — Когда мы встретились на опере, я сразу заметил в тебе нечто странное. Как будто, кто-то очень тонко подтачивает корни дерева, чтобы оно упало. Тейрис замерла не в силах вздохнуть. Фламель поставил кружку на стол и сложил пальцы домиком. — Я не мог вмешаться открыто. Это привлекло бы внимание. Тогда я написал письмо. И отдал его Гобсу, чтобы он передал его старому эльфу Кикимеру, который служит в доме Блэков. — Он чуть прищурился. — В том письме было лишь одно: твоей подруге Вальбурге давалось понять, что с тобой происходит нечто неладное. Он помолчал, давая ей осознать услышанное, и затем тихо добавил: — Вальбурга всё поняла. Она пришла к тебе не случайно, Тейрис. Она пришла, потому что я подсказал ей путь. И главное, что у неё хватило смелости его пройти. Тейрис смотрела на него широко раскрытыми глазами. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы всё это осознать. — То есть… это вы… вы подослали её ко мне и тем самым, спасли меня? Фламель улыбнулся. — Я всего лишь подтолкнул. А спасли тебя — твои друзья. И твоё собственное желание жить. Это ты сама и те, кто тебя любит. — Но…значит, всё, что говорил Вальбурга правда? Насчет моей памяти… — Да, но в какой-то степени мы сами закрываем глаза на плохие поступки тех, кого любим. В этом и заключается сила любви — она заставляет нас надеяться на лучшее, даже когда разум говорит обратное. — Я даже не знаю что сказать, — Тейрис чувствовала себя так, словно судьба ускользает от неё. Будто её жизнь зависит от действий других людей. Но если даже сам Николас Фламель заметил то, что Реддл творил с ней, значит ли это, что теперь окончательно придётся начинать новую жизнь? — Конечно, я не одобряю то, как именно тебя спасла твоя подруга. Но насколько я понимаю, та девушка была не очень хорошим человеком, даже слишком нехорошим, — Фламель помолчал и снова отпил молока. — Думаю, после таких разговоров со старым волшебником, юному организму стоит поспать. Фламель с помощью заклинания отправил свой стакан на кухню и с вздохом встал с качелей. Тейрис подняла голову и любезно улыбнулась, пытаясь выглядеть не взволнованной. — Я хочу ещё немного посидеть. Совсем чуть-чуть. — Есть ещё одна вещь, Тейрис, которую ты должна понять, — сказал он негромко, держась за деревянную балку качели. — Преданность — это не всегда про правоту. Можно быть преданным человеку, но не верить в его поступки. Можно верить в его доброту, но не доверять его словам. Любовь не учит нас отличать истину от лжи. Она только заставляет нас хотеть видеть одну сторону. Но это не значит, что твоя вера была ошибкой. Просто она была обращена не к нему — а к тому, кем ты хотела его видеть. Теперь, когда этот образ разбился, осталась только правда. И выбор, что с ней делать, — только твой. Он молча глядел на неё заговорщически. — Может быть, это и есть самое важное: не то, во что ты верила, а то, во что ты решишь верить дальше.