Часть 6

В комнате стало так тихо, что Гермионе показалось, будто она слышит собственное сердцебиение. За окном продолжал медленно падать снег. Где-то внизу хлопнула входная дверь. Послышался голос ее матери. Обычные звуки обычного дома. Но здесь, в спальне Лиры, внезапно возникло ощущение, будто весь остальной мир остался где-то очень далеко. Потому что вопрос целителя застал Гермиону врасплох. Не потому, что она не знала ответа. А потому, что этот ответ она не произносила вслух уже семь лет. Она медленно опустила взгляд на дочь. Потом на Скорпиуса. Потом снова посмотрела на целителя. — Да. Тихо ответила она. — Были. Целитель внимательно ждал продолжения. — Насколько сильные? Гермиона на секунду прикрыла глаза. Мерлин. Как же она ненавидела подобные разговоры. Потому что каждый раз они возвращали ее туда. В прошлое. Туда, где все еще существовали Драко Малфой и Гермиона Грейнджер. Туда, где она еще верила в счастливый конец. — Очень сильные. Наконец произнесла она. — Этого достаточно? Целитель нахмурился. — Нет. Не достаточно. Он снова посмотрел на золотистые нити магии, окутывающие Лиру. — Потому что я не говорю о сильных волшебниках. Я говорю об исключительных. О тех, чья магия встречается раз в несколько поколений. Гермиона почувствовала неприятный холодок. Скорпиус переводил взгляд с одного взрослого на другого. Он явно ничего не понимал. Но уже начинал подозревать, что речь идет о чем-то важном. Очень важном. — Почему вы спрашиваете? Осторожно произнесла Гермиона. Целитель взмахнул палочкой. Перед ними вспыхнула сложная диагностическая схема. Сотни золотистых нитей переплетались между собой вокруг фигуры Лиры. Но самое странное было даже не это. Часть этих нитей уходила в сторону Скорпиуса. Прямо к нему. Будто магия девочки каким-то образом была связана с магией брата. — Потому что я никогда не видел подобного уровня связи между близнецами. Сказал целитель. — Они не просто чувствуют друг друга. Они буквально разделяют часть магического ядра. Гермиона нахмурилась. — Что это значит? Целитель некоторое время подбирал слова. — Представьте двух волшебников, которые родились настолько связанными магически, что их силы с самого рождения развивались не отдельно, а вместе. Он посмотрел на спящую Лиру. — Именно поэтому мальчик чувствует изменения ее состояния. Именно поэтому он ощущает ее эмоции раньше других. Именно поэтому его буквально накрыло жаром в момент начала выброса. Потому что часть этого выброса затронула и его. Скорпиус нахмурился еще сильнее. — Это плохо? Целитель неожиданно улыбнулся. — Нет. Наоборот. Это невероятно. Мальчик немного расслабился. Но Гермиона нет. Потому что она слишком хорошо знала эту улыбку целителей. Так улыбаются люди перед тем, как сообщить что-то тревожное. И она оказалась права. — Однако... Начал волшебник. Гермиона мысленно застонала. Всегда есть "однако". Всегда. — Однако подобная связь обычно возникает только у детей с чрезвычайно мощным магическим потенциалом. Очень мощным. Он снова посмотрел на Лиру. И теперь в его взгляде читалось не беспокойство. Удивление. Настоящее профессиональное удивление. — Ее магия сейчас пытается перейти на следующий уровень развития. Обычно это происходит постепенно. Но в данном случае создается впечатление, что внутри нее словно пробуждается что-то, что долгое время находилось в спящем состоянии. Гермиона резко напряглась. — Что именно? Целитель покачал головой. — Пока не знаю. Именно это меня тревожит. Он провел еще одно диагностическое заклинание. Золотистые нити вспыхнули ярче. На этот раз даже Скорпиус вздрогнул. Потому что одновременно с этим Лира тихо застонала во сне. А по комнате прокатилась волна магии. Слабая. Но ощутимая. Будто кто-то на мгновение открыл окно в бурю. Целитель застыл. Потом медленно опустил палочку. И впервые за весь осмотр выглядел по-настоящему пораженным. — Нет... Тихо произнес он. Гермиона почувствовала, как сердце ухнуло вниз. — Что? Целитель повернулся к ней. Очень медленно. — Миссис Уилкенс. Целитель выглядел все более обеспокоенным. — Мне необходимо знать, кто является отцом детей. Гермиона замерла. На несколько секунд в комнате повисла тяжелая тишина. Она чувствовала на себе взгляд целителя. Чувствовала взгляд Скорпиуса. И именно поэтому отвечать сразу не стала. Потому что этот разговор никогда не должен был происходить при нем. Никогда. Она медленно повернулась к сыну. — Скорпиус. Мальчик поднял голову. — Да, мам? — Солнышко, спустись пока на кухню и попроси бабушку сделать чай для мистера Лефевра. Скорпиус нахмурился. Слишком быстро. Слишком заметно. Гермиона сразу поняла, что он догадался. Потому что за семь лет научилась читать своего сына лучше любой книги. Он прекрасно видел, что целитель задал важный вопрос. И прекрасно видел, что она не хочет отвечать при нем. — Я могу остаться. Спокойно сказал он. — Нет. Мягко ответила Гермиона. — Иди, пожалуйста. Некоторое время Скорпиус смотрел на нее. Затем перевел взгляд на Лиру. Потом на целителя. И только после этого коротко кивнул. — Хорошо. Он направился к двери. Послушно. Спокойно. Как всегда. Именно поэтому Гермиона не заметила маленькой детали. Выходя из комнаты, Скорпиус не захлопнул дверь до конца. Оставил едва заметную щель. Совсем маленькую. Такую, которую взрослый человек даже не заметил бы. Но Скорпиус был не просто умным ребенком. Он был ребенком, который последние несколько недель собирал части одной очень большой загадки. И сейчас чувствовал, что находится совсем рядом с ответом. Когда его шаги стихли на лестнице, Гермиона наконец повернулась к целителю. Тот ждал. Терпеливо. Без осуждения. Без лишнего любопытства. Просто как врач, которому нужны были факты. Гермиона опустила взгляд на дочь. Потом тяжело выдохнула. И впервые за семь лет произнесла это имя вслух. — Драко Малфой. За дверью стало тихо. Очень тихо. Настолько тихо, что если бы Гермиона сейчас выглянула в коридор, то сразу все поняла бы. Но она не выглянула. Потому что в этот момент смотрела исключительно на целителя. А Скорпиус стоял по другую сторону двери. Неподвижно. Словно его пригвоздили к месту. Он не удивился. На самом деле не удивился вовсе. После найденных газет. После фотографий. После статей. После разговоров Пэнси. После странных реакций взрослых. После того, как он впервые увидел лицо Драко Малфоя на страницах старого журнала. Какая-то часть его уже знала ответ. Но знать и услышать своими ушами оказалось совершенно разными вещами. Драко Малфой. Его отец. Скорпиус почувствовал, как внутри все переворачивается. Потому что внезапно десятки мелочей обрели смысл. Его волосы. Волосы Лиры. Постоянные недомолвки взрослых. Реакция Пэнси. Странные взгляды Гарри и Джинни. И даже собственное имя. Скорпиус. Он никогда раньше не задумывался об этом. Никогда. А теперь вдруг понял. Его назвали Скорпиусом. Не просто так. Совсем не просто так. Мальчик прислонился спиной к стене. И закрыл глаза. Потому что впервые за всю свою жизнь почувствовал себя не взрослым и рассудительным, а самым обычным семилетним ребенком. Ребенком, который только что узнал имя своего отца. Тем временем в комнате целитель медленно кивнул. И выражение его лица изменилось. Будто последний кусочек сложной картины наконец встал на место. — Теперь понятно. Очень тихо произнес он. Гермионе сразу не понравились эти слова. Совсем. — Что именно понятно? Целитель посмотрел сначала на Лиру. Потом на золотистые вспышки магии, которые продолжали мерцать вокруг ее тела. И только потом ответил: — Потому что я почти уверен, что магия вашей дочери начала пробуждать древнее наследие рода Малфоев. Гермиона застыла. Скорпиус стоял за дверью, прижавшись спиной к стене, и пытался дышать ровно, но в груди будто разрасталось что-то горячее, огромное и совершенно неподконтрольное. Драко Малфой. Имя отца больше не было догадкой, найденной между строк старого журнала, не было логическим выводом, собранным из фотографий, фамилий и странных реакций взрослых. Теперь это была правда. Произнесенная голосом матери. Та самая правда, которую от него скрывали всю жизнь. Скорпиус закрыл глаза, но от этого стало только хуже, потому что за сомкнутыми веками тут же вспыхнула обложка журнала, серые глаза незнакомого мужчины, школьная фотография Пэнси, строки о скандальном расставании, слова матери о том, что отец не знает о них, и сегодняшнее признание, прозвучавшее так тихо, будто само имя Драко Малфоя до сих пор причиняло ей боль. Он не хотел злиться на маму. Не хотел. Она была его мамой. Самым важным человеком в его жизни. Он видел, как она заботилась о них, как работала, как улыбалась Лире, как держалась сильной даже тогда, когда ей было больно, и именно поэтому не мог позволить себе обидеться на нее по-настоящему. Но чувства не спрашивали разрешения. Они поднимались внутри слишком быстро. Обида. Страх. Растерянность. Жалость к Лире. Жалость к себе. И где-то глубоко, под всем этим, совсем детская боль от того, что взрослые вокруг знали правду, а он — нет. Сначала он почувствовал тепло в ладонях. Едва заметное. Почти приятное. Потом это тепло стало сильнее, словно под кожей медленно загорались маленькие искры. Скорпиус открыл глаза и с удивлением посмотрел на свои руки. Вокруг пальцев мерцало золотистое свечение. Такое же, какое он видел вокруг Лиры. Только у него оно было более холодным, более плотным, с серебристыми прожилками, которые тонкими нитями обвивали запястья и поднимались выше по рукам. Он резко вдохнул. И в тот же миг свет вспыхнул ярче. По коридору прокатилась едва ощутимая волна магии, от которой затрепетали занавески у окна, дрогнули картины на стенах, а старые деревянные половицы тихо заскрипели, будто дом сам почувствовал, что внутри одного из детей просыпается нечто слишком сильное для его возраста. — Скорпиус? Голос Гермионы прозвучал из комнаты. Он понял, что больше не может стоять за дверью. Не может делать вид, что ничего не слышал. Не может ждать. Мальчик толкнул дверь и вошел. Гермиона обернулась. И застыла. Целитель тоже замер, не успев закончить движение палочкой. Скорпиус стоял на пороге комнаты, весь окутанный золотисто-серебряным свечением, которое пульсировало вокруг него мягкими, но мощными волнами, словно сама магия пыталась найти выход и одновременно удерживалась внутри какой-то невидимой силой. Его светлые волосы слегка приподнимались от магического напряжения. Глаза казались ярче обычного. Слишком яркими. Слишком взрослыми. И при этом в них было столько детской растерянности, что у Гермионы болезненно сжалось сердце. — Скорпиус... Она сделала шаг к нему. Но целитель резко поднял руку. — Не трогайте его. Гермиона остановилась так внезапно, будто натолкнулась на стену. — Что значит не трогайте его? — Его магия сейчас в активной фазе выброса. Тихо, но твердо сказал целитель, не сводя глаз с мальчика. — Любое резкое вмешательство может усилить реакцию. Скорпиус смотрел на мать. И Гермиона поняла. Поняла все. Он слышал. Он все слышал. На мгновение в комнате исчезли и целитель, и магия, и страх за Лиру. Остался только ее сын, стоящий на пороге с сияющими руками и разбитым взглядом. — Ты сказал ему? Голос Скорпиуса прозвучал негромко, но от этого вопрос стал только тяжелее. Гермиона сглотнула. — Солнышко... — Ты сказала его имя. Он не кричал. Не обвинял. Не плакал. Именно поэтому было еще больнее. — Драко Малфой. Произнес Скорпиус. И в тот же момент свечение вокруг него вспыхнуло так ярко, что Гермиона невольно прищурилась. Лира беспокойно застонала во сне. Золотые нити вокруг ее тела потянулись к брату. Словно откликнулись. Словно магия близнецов узнала друг друга. Целитель резко развернулся к кровати, затем снова к Скорпиусу, и на его лице впервые появилось не просто удивление, а настоящий профессиональный страх. — Миссис Уилкенс... Произнес он почти шепотом. — Их выбросы связаны. Гермиона побледнела. Скорпиус же продолжал смотреть на нее. — Он правда наш отец? Теперь в его голосе дрогнуло что-то детское. И это сломало ее окончательно. Гермиона медленно опустилась перед ним на колени, стараясь не подходить слишком близко, как велел целитель, но не в силах оставаться на ногах под тяжестью его взгляда. — Да. Тихо сказала она. — Драко Малфой — ваш отец. Скорпиус закрыл глаза. На одно мгновение. Всего на одно. Но магия вокруг него отозвалась мгновенно. Свет стал резче, сильнее, серебряные нити закрутились вокруг золотых, книги на полке дрогнули, стекло в окне тонко звякнуло, а в воздухе повисло ощущение надвигающейся грозы. — Почему ты не сказала? Спросил он. Гермиона почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. — Потому что боялась. Ответ был честным. Слишком честным. Скорпиус открыл глаза. — Его? — Нет. Гермиона покачала головой. — Не его. Она посмотрела на спящую Лиру, потом снова на сына. — Боялась снова пережить все это. Боялась, что вам будет больно. Боялась, что одна ошибка разрушит все, что я строила для нас семь лет. Скорпиус молчал. А свечение вокруг него постепенно переставало вспыхивать резкими волнами, хотя все еще оставалось ярким и тревожным. Целитель медленно провел палочкой по воздуху, создавая вокруг мальчика мягкий стабилизирующий контур. — Скорпиус. Тихо сказал он. — Мне нужно, чтобы ты постарался дышать спокойно. Магия реагирует на твои эмоции. Мальчик повернул к нему голову. — Я спокоен. Целитель посмотрел на сияющие стены, дрожащие книги и золотистые нити, тянущиеся от него к сестре. — Разумеется. Очень серьезно ответил он. — Но попробуем быть еще спокойнее. И в другой ситуации Гермиона, возможно, даже улыбнулась бы. Но сейчас она могла только смотреть на сына и понимать, что тайна, которую она хранила семь лет, только что перестала быть тайной. К счастью, спустя еще полчаса наблюдений ситуация начала постепенно успокаиваться. Золотистое свечение вокруг Лиры становилось слабее с каждой минутой, а магия Скорпиуса перестала реагировать на каждую его эмоцию столь бурно, хотя целитель еще несколько раз провел диагностические чары, прежде чем окончательно убрать палочку. Чем дольше он наблюдал за близнецами, тем спокойнее становился. Наконец он закрыл свой чемоданчик и посмотрел на Гермиону уже совсем другим взглядом. Не встревоженным. Задумчивым. — Я не вижу непосредственной угрозы. Сказал он. И Гермиона почувствовала, как напряжение, сковывавшее ее последние часы, немного ослабло. — Вы уверены? — Настолько, насколько вообще можно быть уверенным, когда речь идет о магии. Улыбнулся целитель. — Их магия стабилизируется самостоятельно. Сейчас я бы не рекомендовал никаких серьезных вмешательств. Он посмотрел сначала на Лиру, потом на Скорпиуса. — Иногда самые сложные магические проблемы решаются вовсе не заклинаниями. Гермиона нахмурилась. — Что вы имеете в виду? Целитель некоторое время молчал. А потом очень мягко ответил: — Думаю, пришло время поговорить с детьми. По-настоящему поговорить. Не как с маленькими детьми. А как с людьми, которые уже достаточно взрослые, чтобы знать правду. Гермиона опустила взгляд. Потому что прекрасно понимала, о какой именно правде идет речь. Перед уходом целитель еще раз осмотрел Лиру, пообещал зайти через несколько дней и оставил несколько укрепляющих зелий. Когда за ним закрылась дверь, в доме воцарилась непривычная тишина. Миссис Уилкенс увела мужа на кухню. Весь дом словно чувствовал, что сейчас в одной из комнат состоится разговор, который давно должен был произойти. Лира уже окончательно проснулась и теперь сидела на кровати, завернувшись в одеяло почти до самого носа. Скорпиус устроился в кресле возле окна. Он выглядел спокойным. Слишком спокойным. И именно это беспокоило Гермиону больше всего. Она пододвинула стул. Села напротив детей. Несколько секунд просто смотрела на них. На своих детей. На двух маленьких людей, ради которых когда-то перевернула всю свою жизнь. Потом медленно выдохнула. И сказала: — Я хочу попросить у вас прощения. Лира удивленно моргнула. Скорпиус даже не пошевелился. — Я должна была начать этот разговор намного раньше. Продолжила Гермиона. — Но я боялась. Она горько усмехнулась. — Очень боялась. Мне казалось, что если я расскажу вам правду, то сделаю только хуже. Что вы будете переживать. Что будете задавать вопросы, на которые у меня нет ответов. Что вам будет больно. Она опустила взгляд на свои руки. Потом снова посмотрела на детей. — Сейчас я понимаю, что ошиблась. Вы уже достаточно взрослые. Поэтому больше я ничего скрывать не буду. Она замолчала. Собираясь с силами. — Вы можете задавать любые вопросы. Абсолютно любые. Я отвечу на все. После этих слов наступила тишина. Такая долгая, что Гермиона невольно напряглась. Потому что ожидала совсем другого. Она ожидала десятки вопросов от Лиры. Ожидала бурю эмоций. Ожидала слезы. Но вместо этого заметила нечто странное. Лира молчала. Совершенно молчала. Девочка сидела, крепко прижимая к себе край одеяла, и смотрела куда-то вниз. Не задавала вопросов. Не перебивала. Не говорила вообще ничего. И именно это напугало Гермиону сильнее всего. Потому что Лира не молчала практически никогда. Гермиона уже собиралась обратиться к дочери, когда услышала голос Скорпиуса. Спокойный. Ровный. Но почему-то от него стало больно. — Ты когда-нибудь расскажешь ему о нас? Гермиона замерла. Она знала, о ком идет речь. Конечно знала. И все равно этот вопрос ударил сильнее, чем она ожидала. Несколько секунд она не могла ответить. Скорпиус терпеливо ждал. Лира по-прежнему молчала. — Я не знаю. Честно сказала Гермиона. — Не знаешь? Переспросил Скорпиус. Она покачала головой. — Нет. Потому что для этого мне сначала придется встретиться с ним. В комнате снова стало тихо. И тогда впервые заговорила Лира. Очень тихо. Так тихо, что Гермиона едва расслышала. — Он нас не хотел? Гермиона почувствовала, как сердце буквально разрывается. Вот он. Тот вопрос, которого она боялась все эти годы. Не имя. Не причины. Не прошлое. А именно этот вопрос. Самый страшный. Самый болезненный. Лира наконец подняла глаза. И Гермиона увидела в них страх. Обычный детский страх. Страх оказаться ненужной. — Потому что если хотел... Голос девочки дрогнул. — Тогда почему его нет? Гермиона пересела на кровать и осторожно притянула дочь к себе. Лира тут же уткнулась носом ей в плечо. — Послушай меня очень внимательно. Тихо сказала Гермиона, целуя ее в макушку. — И ты тоже, Скорпиус. Мальчик поднял голову. — Ваш отец не знает о вас. — Он никогда не видел вас. Никогда не держал вас на руках. Никогда не слышал ваших голосов. Потому что когда я уехала... Она запнулась. На мгновение возвращаясь мыслями на семь лет назад. — Я никому не сказала о беременности. Никому. Теперь оба ребенка смотрели на нее одинаково внимательно. — Значит... Медленно произнес Скорпиус. — Если бы он знал... Гермиона почувствовала, как к горлу подступает ком. — Я не могу отвечать за другого человека. Тихо сказала она. — Но я никогда не считала его плохим человеком. Никогда. Лира нахмурилась. — Тогда почему вы расстались? И вот этот вопрос Гермиона ожидала. Потому что именно с него обычно начинаются все истории. Но сейчас она смотрела на своих детей и понимала, что впереди у них будет очень долгий разговор. Возможно самый важный разговор за всю их жизнь. **** В это время за сотни километров от Франции, в старинных стенах Малфой-мэнора, жизнь текла своим привычным размеренным чередом. За длинным обеденным столом, способным вместить несколько десятков гостей, сидели только двое. Люциус и Нарцисса. Когда-то этот стол казался слишком большим даже для семьи из трех человек. После войны, после взросления Драко и всех событий последних лет он стал казаться почти пустым. Нарцисса задумчиво размешивала чай, хотя давно уже не собиралась его пить. Люциус читал свежий номер "Ежедневного пророка", время от времени недовольно хмыкая над очередной статьей. Со стороны могло показаться, что это самый обычный обед. Но мысли обоих были заняты одним и тем же человеком. — Он опять ничего не ел? Нарушил тишину Люциус, не отрывая взгляда от газеты. Нарцисса тяжело вздохнула. — Немного. — Немного? Люциус наконец опустил газету. — Нарцисса, домовики говорят, что он живет исключительно на огневиски уже неделю. — Я знаю. — И ты спокойна? — А ты? Вопрос заставил Люциуса замолчать. Потому что спокойным он не был. Совсем. Последние семь лет они оба наблюдали, как их единственный сын существует вместо того, чтобы жить. Они видели его успехи. Видели, как растет компания. Видели уважение, которое он заслужил. Видели человека, которым он стал. Но также они видели и другое. Каждый вечер он возвращался в пустой дом. Каждое Рождество проводил с семьей, потому что больше проводить его было не с кем. Каждый раз, когда разговор случайно заходил о любви или детях, на его лице появлялось выражение, от которого у Нарциссы разрывалось сердце. — Я думал, время поможет. Тихо произнес Люциус спустя несколько секунд. Нарцисса грустно улыбнулась. — Я тоже. — Но оно не помогло. — Нет. Люциус откинулся на спинку кресла. — Удивительная ведьма. Сказал он вдруг. Нарцисса подняла голову. — Кто? — Гермиона Грейнджер. Нарцисса удивленно моргнула. Люциус редко произносил это имя. Очень редко. — Прошло семь лет, а мой сын до сих пор выглядит так, будто потерял ее вчера. Некоторое время они молчали. Каждый думал о своем. О девушке с каштановыми кудрями, которая когда-то ворвалась в жизнь их семьи и перевернула ее вверх дном. О девушке, рядом с которой Драко впервые за много лет стал по-настоящему счастливым. О девушке, исчезновение которой сломало его окончательно. — Думаешь, он действительно нашел ее? Тихо спросила Нарцисса. Люциус задумался. — Если он вернулся в таком состоянии... То да. Думаю нашел. Нарцисса закрыла глаза. Потому что это объясняло все. Каждый взгляд. Каждый отказ выходить из комнаты. Каждую пустую бутылку. Каждый нетронутый поднос с едой. Внезапно разговор оборвался. Не потому что кто-то замолчал. А потому что по стенам Малфой-мэнора неожиданно пробежала золотисто-серебряная вспышка. На долю секунды весь особняк буквально засветился изнутри. Старинные камни стен. Лестницы. Портреты. Окна. Даже фамильный герб над камином вспыхнул мягким золотым светом. А потом все исчезло. Так же внезапно, как появилось. Люциус вскочил на ноги настолько резко, что тяжелый стул с грохотом отлетел назад и опрокинулся на пол. Нарцисса вздрогнула от неожиданности. — Люциус?! Но он ее словно не услышал. Побледневший аристократ смотрел куда-то перед собой. Так, будто увидел призрак. Или нечто гораздо хуже. Или наоборот. Нечто невозможное. — Этого не может быть... Очень тихо произнес он. Нарцисса медленно поднялась со своего места. За все годы брака она видела Люциуса испуганным всего несколько раз. Во время войны. После падения Темного Лорда. Когда Драко оказался отмечен меткой. И сейчас. — Люциус. Что произошло? Он повернулся к ней. В его глазах читалось потрясение. Настоящее. Неподдельное. — Ты это почувствовала? — Конечно почувствовала. По всему дому прошла волна магии. Но что это было? Люциус смотрел на нее еще несколько секунд. Потом медленно опустился обратно на стул. Словно ноги внезапно перестали его держать. — Я надеялся, что больше никогда этого не увижу. Тихо сказал он. Нарцисса нахмурилась. — Что именно? Люциус перевел взгляд на старинный фамильный герб Малфоев, висевший над камином. И впервые за много лет в его голосе прозвучало не высокомерие, не холодность и даже не страх. А благоговение. — Это магия наследника. Нарцисса застыла. — Что? Люциус медленно покачал головой. — Не просто наследника. Он снова посмотрел туда, где несколько секунд назад вспыхнуло золотисто-серебряное свечение. И произнес слова, от которых кровь застыла уже у самой Нарциссы. — Так проявлялась древняя магия рода только при рождении прямых потомков главной линии Малфоев. Последний раз это произошло, когда родился Драко. В комнате воцарилась абсолютная тишина. Нарцисса почувствовала, как сердце начинает биться быстрее. Слишком быстро. Потому что в голове уже складывалась невозможная картина. Совершенно невозможная. — Люциус... Очень медленно произнесла она. — Ты хочешь сказать... Он поднял на нее взгляд. И впервые за много лет выглядел человеком, который сам боится собственных догадок. — Я хочу сказать, Нарцисса... Что где-то в этом мире только что проснулась магия ребенока с кровью Малфоев. И если я прав... То наш сын далеко не единственный наследник нашего рода.