Глава 3. Бесконечность – есть предел.

Утро. Элиас сидел на скамье где-то в коридоре, когда его осветили первые лучи рассвета. Из его головы никак не уходили размышления о природе того, о чём он недавно узнал. Вдруг он понял, что уже десять минут сидит и смотрит в одну точку. Он опомнился и пошёл на третий этаж. Элиас вошел в аудиторию быстрым шагом. Несколько темных прядей тут же упали ему на лоб, и он нетерпеливо откинул их тыльной стороной ладони. Его движения были тихими, чтобы не привлекать к себе внимание профессора философии Генриха Вайса, который уже вел лекцию. Продолжая рассказывать о пределе человеческого познания, он взглядом, полным неодобрения, следил, пока тот шел на последний ряд. Тут профессор завершил свою мысль и наконец обратился к опоздавшему. – Господин Лэнгфорд, – на Элиаса обернулась вся аудитория, – Вы опоздали на целых семь минут. Есть ли у вас уважительная причина? Элиас вдруг, будто выйдя из своих мыслей, практически на автомате ответил: – По дороге в академию с неба на меня упал кирпич и, пока я отходил от удара, я осмысливал тему смысла жизни. Когда опомнился, я уже опаздывал. По залу пробежался легкий смешок, а за густой седой бородой мелькнула улыбка. – Больше, пожалуйста, не опаздывайте. Генрих Вайс продолжил вести лекцию, однако Элиас был глубоко погружен в свои мысли, почти не следя за лекцией. Что же это могло быть? Так, стоит проанализировать всё рационально. Элиас начал перебирать в голове все воспоминания сегодняшнего утра. Если у нас есть различие между расчетами и измерениями больше чем в треть, то вряд ли ошибка в измерениях. Если это не ошибка в измерениях, то это какое-то явление, о котором мы пока что не знаем. Учитывая, что когда я назвал цифру именно тридцать пять процентов Кордуэлл не шелохнулась, то скорее всего, когда она проводила этот эксперимент у неё получились те же значения… Элиас поднял глаза на доску. Профессор тем временем продолжал: – Чем больше мы знаем, тем больше вопросов у нас возникает, – Генрих Вайс сделал паузу и осмотрел лица студентов в аудитории. – Сегодня я спрашиваю вас: существует ли предел тому, что человек может понять? И если да – стоит ли пытаться его переступить? Философия никогда не была для Элиаса проблемой – он мог не бояться, что упустит что-то важное. Он повернулся в сторону окна и продолжил размышления. Вообще мне также стоит подумать, зачем всё это профессору, но это сейчас менее приоритетно. Итак, я остановился на том, что скорее всего Кордуэлл в своем опыте получила тот же результат и значит, что это, скорее всего, какая-то константа. Чем она может быть вызвана? Может быть, при нагреве вещество не только расширяется, но и… размножается? Вряд ли. Может, тепло горелки создает внутри новую материю? Тоже сомнительная идея. И тут раздумья Элиаса прервал громкий голос. Это был профессор. – Господин Лэнгфорд, а что вы думаете на этот счет? В глазах Генриха можно было без труда разглядеть размеренное злорадство, в то время как Элиас старался не подавать вида растерянности. Он немного выпрямил спину и, смотря в глаза профессора, начал громко уверенно говорить: – Я считаю… Его уверенности хватило на первые два слова, после которых наступила небольшая пауза, во время которой он быстро оценивал периферическим зрением всю доску, не отрывая взгляда от профессора. – Я считаю, что в мире, где наука не стоит на месте, человек не может знать всё. Но если бы развитие остановилось… – он сделал паузу, – тот, кто посвятит жизнь познанию, мог бы охватить всё, что накоплено. Профессор кивнул. – Допустим. Но тогда вопрос остается: стоит ли пытаться переступить предел, если вы сами признаете, что в развивающейся науке он непостижим? Головы людей в аудитории повернулись от профессора к Элиасу. – У каждого разумного есть право решать, стоит ли ему гнаться за недостижимым или смириться. Я, например, не готов смиряться. Студенты повернулись профессору. – Дерзко, – сказал Вайс. – Но дерзость без знаний ведёт в пропасть. – Он отвернулся к доске. – Продолжим. Элиас поднял взгляд на потолок. Раз я пока не знаю, в чем причина аномалии, можно обратить внимание на второй по важности вопрос. Изабель Рен Кордуэлл – восходящая звезда современной науки и мировая знаменитость. Она не просто так устроилась тут преподавателем. Может, я и привлек её внимание тем, что нашел ошибку в её вычислениях, но она что, каждого студента, который заметит опечатку, тащит в лабораторию? Элиас огорченно вздохнул. Если бы у меня были приятели среди студентов, то я мог бы спросить о профессоре у них… Элиас ненадолго замолчал даже у себя в голове, обдумывая план. Можно попробовать спросить у ребят из кружка легкой атлетики, но вряд ли много кто из них что-то знает о Кордуэлл. Но выбора нет, стоит хотя бы попробовать. Закончив мысль Элиас наклонился над партой и до конца лекции слушал профессора Вайса. После философии потянулись остальные лекции. Элиас сидел, делал вид, что слушает, и раз за разом возвращался мыслями к утреннему эксперименту. После занятий он переоделся в тренировочную форму и вышел на дорожку. В перерыве он спросил у ребят, что они знают о профессоре Кордуэлл. Ответы были однотипными: “Она вроде физику преподает.”, “Кажется, очень умная”, “Никогда с ней не сталкивался”. Элиас только усмехнулся и пошёл доделывать круг. Когда занятия закончились он спешно направился к знакомой двери. – Привет, – сказал Элиас, закрывая дверь, – кто-то есть? – Здравствуй. – Изабель закончила писать и закрыла записную книжку, – садись. Элиас сел в то же кресло, что и утром. – Ты же уже проводила этот опыт. – Элиас наклонился вперед и оперся на подлокотники. – На каком материале? Этот эффект, случаем, не особенность йода? По задумке Элиаса реакция на эти слова должна была что-то сказать о том, что задумала профессор. Но он не учёл очевидного: от неё было бы странно ожидать хоть какой-то реакции. – Я пробовала камфору и бензойную кислоту. Результат тот же, – тем же томным ровным голосом, ответила она. – Ага… – Элиас опустился обратно, – а есть другие материалы, которые можно испарить в наших условиях? – Есть, – Изабель достала из-под стола прозрачную пробирку с белыми кристаллами, – нафталин. Студент напротив ожидал подобного исхода. Он был третьим по вероятности, исходя из размышлений. – Проведем опыт и с ним, – Элиас поднялся с кресла, – в твоих опытах у тебя ведь тоже получались лишние тридцать пять процентов? Изабель, подходя к прибору, который стоял там ещё с утра, молча кивнула. – Думаю, четырёх одинаковых результатов хватит. Дело не в материале. – У тебя есть предположения, чем эта аномалия вызвана? – профессор подняла взгляд, продолжая засыпать нафталин в колбу уже на ощупь. Элиас на пару секунд промедлил. Он не ожидал вопроса в лоб. Хотя его стоило ожидать. Эту ошибку он запомнил как критическую. – Есть пара идей, – промедлив, он постучал пальцем по столу. – Например, тепло горелки преобразуется в новое вещество. Или… молекулы выстраиваются так, что создают магнитное поле и притягивают что-то извне. Но второе не объясняет давление. Он посмотрел на профессора, которая уже включала горелку. – А у тебя, профессор, есть идеи? – Элиас наклонился в её сторону. – Ты частично повторил мои догадки, – Изабель оперлась на стол, – но я хочу провести ещё один эксперимент. – И какой же? – Элиас смотрел на профессора, стараясь краем глаза поглядывать на колбу с ещё твердым нафталином. – Измерить, сколько тепла отдаст испаренный материал и повторить… – Вечный двигатель, – перебил Элиас, подавшись вперед, – если энергии снова будет больше, то это будет источником бесконечной энергии. – Всё именно так. – Изабель медленно кивнула. Элиас следил, как белые кристаллы в колбе испаряются, а воздух в колбах становится непрозрачным. Изабель молча смотрела на шкалу манометра. Стрелка поползла вверх. – Те же цифры, – сказал он, когда опыт закончился. Изабель кивнула, записывая показатели в блокнот. – Дело не в веществе, – тихо сказала она, выключив горелку и открыв крышку колбы, – теперь нужно подождать примерно восемь минут. Элиас молча сел в кресло, выдохнул и осмотрелся. Его взгляд остановился на двери в подсобку лаборатории. Деревянная, в некоторых местах гнилая дверь, стоявшая напротив входной. Она выглядела так, будто её не открывали с тех пор, как лаборатория появилась. – А что у тебя там? – Элиас кивнул в сторону двери. – Там подсобка… – Изабель повернулась в ту сторону и задумалась, – но она превратилась в свалку неудачных опытов. – Неудачные? Значит там ничего ценного, – он усмехнулся. – Но ты ничего не выкидываешь. Элиас подошёл к двери, осмотрел её. Ручка заржавела, но не намертво. Он дёрнул – дверь не поддалась. Дёрнул сильнее – с тем же результатом. – Заело, – сказала Изабель из-за спины. – Я туда не заходила… давно. Элиас взялся поудобнее, упёрся ногой в косяк и рванул. Дверь со скрипом поддалась, открываясь в полумрак. Изабель подняла бровь. – А я думала, ее намертво заклинило. Элиас пожал плечами, заглядывая внутрь. Внутри оказалось тесное помещение, заваленное коробками, битыми колбами, ржавыми деталями. Если бы у какого-нибудь очень ленивого злодея-изобретателя было логово, оно бы точно так и выглядело. Пахло пылью и чем-то кислым. – Можно прибрать, – сказал Элиас, оглядываясь. – Можно, – согласилась Изабель, не двигаясь с места. – А зачем? Элиас не ответил. Он шагнул через порог, обошёл коробку, заглянул в маленькое зарешеченное окно под потолком. – Мало ли, – сказал он, возвращаясь в лабораторию. – Вдруг пригодится. Он сел в кресло, бросил взгляд на колбу с остывшим нафталином. Изабель уже проверяла манометр. – Минут через пять можно начинать, – сказала она, не оборачиваясь. Элиас был погружен в свои мысли так глубоко, что и не заметил, как прошло время. Спустя пять минут, его окликнула Изабель: – Пора начинать. Нужно измерить вес колб. Элиас взял динамометр, подошёл к прибору, снял показания. Изабель зажгла горелку, и они замерли – оба на ногах, оба не отрывая взгляда от колбы. В жёлтом свете огня её глаза казались почти чёрными. Минута тянулась будто час. Элиас ритмично постукивал ногой по полу, как вдруг нафталин начал кипеть. Несколько секунд и колба полностью опустела – пар нафталина прозрачен. Изабель посмотрела на манометр и вздохнула. – Я и не надеялась, но всё же обидно. – она достала блокнот и начала записывать показатели датчиков. – Шанс был ничтожен, но не был нулевым, – он подвесил колбы на динамометр, – меньше трех процентов вместо тридцати пяти. Изабель закрыла блокнот. Элиас убрал прибор в шкаф. Они сели напротив друг друга. – Значит, аномальная энергия выделяется только один раз? – Похоже на то, – Изабель не поднимала взгляда от блокнота, – энергия не появляется из ниоткуда. Она уже была внутри вещества. – Но откуда она там берется? Не может быть такого, что мы не замечали тридцать пять процентов энергии вселенной! – Я знаю не намного больше твоего. Изабель повернулась к окну. Ее лицо осветили яркие желтые лучи заката. В этот момент маятниковые часы пробили шесть часов вечера. – Если у тебя нет ко мне вопросов, то ты можешь идти домой, – Изабель повернулась к Элиасу. Он задержался на пороге, обернулся. – Завтра? – Завтра, – сказала она, провожая его взглядом. Дверь закрылась. Тишина.