Знакомство

Виндингс щурился из-за слишком высокой яркости монитора ноутбука, пристально разглядывая фотографию, прикреплённую на официальном сайте – впрочем, к этой части архивов имел доступ только сам Виндингс да пара его высокопоставленных коллег. Сансара, значит. На фото, использовавшегося и для электронного досье, и, как правило, для карточки-пропуска, он улыбался почти до глупого широко, демонстрируя два ряда слегка неровных зубов. Сомнений быть не могло, это точно он, даже толстовка – синяя, растянутая, слишком большая – была та же самая. Определенно не лучший выбор одежды для официальной фотографии, мелькнуло на задворках сознания, но Виндингс отбросил эту мысль. Какая-то его часть уже привыкла и даже жаждала того хаоса, который воплощал собой этот без сомнения странный мальчик. Паренёк на фото выглядел нездоровым – говоря откровенно, Виндингс заметил странности и во время их первой встречи, но не придал значения, списав все на особенности освещения над лавой, однако сейчас определенная ненормальность во внешности Сансары была очевидна. Он был слишком бледным, слишком худым – Виндингс привык видеть подобное в новостных репортажах и документальных фильмах о подростках-наркоманах или неблагополучных семьях, но не на сайте Лаборатории в списке сотрудников – щеки из-за этого будто вваливались, а глаза казались ещё больше, чем были – а были они почти пугающе большими. На фоне белой, как бумага, коже синяки под глазами – недосып? – смотрелись особенно контрастно, словно макияж, привлекая внимание зрителя, изначально желавшего получше рассмотреть «тени», только чтобы понять, что подглазины были вполне себе реальными и не нарисованными. Виндингс сравнивал того, кого он видел в тот день на мосту, с мальчиком на фотографии – и находил как сходства, так и различия. Сомнений быть не могло, это был один и тот же человек, но... Хм. Наверное, дело было в этой странной, почти неестественной улыбке. Тогда, во время перекура, он не улыбался – Виндингс с почти болезненной четкостью помнил те моменты во всех подробностях, поэтому что-то такое значимое, как выражение лица, он бы точно не упустил. [Интересно, часто ли он так улыбается? Или только для фото на документы?] [Улыбнулся бы он так же для Виндингса?] Это было одновременно до жути похоже и не похоже на те документы, что выпускали во время Войны. Виндингса она не затронула – подающий слишком большие надежды сначала студент, а потом и научный сотрудник, он, по сути, отсиделся в тылу, а вот практически все, кого он знал – нет. Виндингс помнил их. Друзья, бывшие одноклассники, соседи, а потом – и просто незнакомые монстры, шагающие ровными рядами в пасть чудовища под названием Человечество. В какой-то момент Виндингса все же мобилизовали – правда, как специалиста в области физиологии душ и, следовательно, целителя. Он довольно быстро зарекомендовал себя, стал незаменимым настолько, что его безопасность стремились обеспечить любой ценой. [Чрезвычайно ценный специалист.] [Подающий надежды учёный.] [Мы не можем рисковать.] Он видел их, эти документы. Он подписал столько похоронок, что и не сосчитать. Особенно ярко ему врезались в память фотографии, часто приложенные к этим документам – улыбающиеся молодые парни и девушки, чей прах санитары стряхивали с больничных простыней, стремясь как можно скорее положить нового пациента. Да, во время войны практически никого не хоронили. Это касалось не только погибших на поле боя, чей прах развеялся по ветру или осел на тех, кто их убил – нет, та же участь ждала и тех, кто умер в госпитале. И все они улыбались на фотографиях, которые Виндингс вкладывал в похоронки. Улыбались. Именно поэтому, наверное, мальчишка так сильно напоминал ему мертвеца – в жизни Виндингса живые монстры так не улыбались. Впрочем, дело очевидно было не только в этом – Сансара казался настолько болезненным, что был странно, как он вообще мог присутствовать в Лаборатории в качестве сотрудника, а не пациента в медицинском блоке. Виндингс прекратил рассматривать фотографию – это становилось попросту жутко – и перевел взгляд на анкетные данные. Ха. Странно. [Пожалуй, это слово сопровождало его с тех пор, как он встретился с Сансарой] Вместо фамилии – прочерк, вместо имён родителей – прочерк, а дата рождения... [01.04.19XX] [День дурака, конечно] [Кто бы сомневался] ...однозначно поддельная. Ну, вернее, выдуманная позже – Виндингс почему-то не верил, что Сансара подделал свои документы. Из данных о предыдущем образовании – только аттестат с отличием из Математического лицея имени погибшей Принцессы Чары, а вместо толкового объяснения должности было вписано лаконичное «стажер профессора Старфорда». Серьезно? К заполнению анкет хоть кто-то подходит с надлежащей серьёзностью? Поборов в себе желание немедленно устроить всем сотрудникам Лаборатории лекцию на тему важности правильного заполнения документов, Виндингс двинулся дальше. Из родственников только брат, Папирус, тоже без фамилии. Адрес не указан. Номер телефона не указан. Вписана только электронная почта – невообразимое, совершенно лишённое смысла сочетание букв и цифр, как запомнить которое, Виндингс не имел ни малейшего понятия. Опять же, кто так подбирает почту? Хотя, впрочем, может, все эти дивные буквосочетания и имели смысл для Сансары, но явно не для посторонних. Вообще создавалось впечатление, что сама эта анкета не была рассчитана на то, что ее хоть кто-то будет читать – ее явно заполнили на отвали, только бы сделать и забыть, и было в этом что-то неприкрыто личное, бесконечно аутентичное. Виндингс не мог избавиться от ощущения, что все его расследование до боли напоминало подглядывание, будто ему снова шестнадцать и он решил через щёлочку в шторах посмотреть, чем же занимаются соседи. Было в этом что-то почти авантюрное, с одной стороны, совершенно неправильное, несолидное и абсолютно не соответствующее образу строгого Королевского Ученого, а с другой – манящее, яркое, интересное, притягивающее возможностью разбить оковы повседневности и наконец совершить что-то спонтанное, пусть и не очень умное. Как, например, закопаться в личные данные почти незнакомого мальчишки, будто хищник, изучающий жертву, прежде чем нанести удар. Виндингс потряс головой, будто пытаясь избавиться от неприятной ассоциации – это неправда, совсем неправда, он ничего плохого не хочет, он просто посмотреть хотел, ему было интересно, это законно, у него есть соответствующие полномочия, он имеет право, он Королевский Учёный, в конце концов! – и откинулся на диван, заложив руки за голову. Впервые законченное дело и ожидание следующих за этим выходных не радовало его. В конце концов, ему было так бесконечно скучно в своей жизни, а этот мальчишка буквально заставлял его вылезать из раковины. Скорее бы с ним свидеться. Тогда и Виндингс сможет поразить (и, как он надеялся, напугать) мальчишку знанием его фамилии и имени. Доктор Гастер, вы что, планируете розыгрыш? Ай-яй-яй-яй! Но всё-таки этой информации было слишком мало – Виндингс внезапно поймал себя на мысли, что ему искренне интересно, в чем заключается суть стажировки этого мальчишки (если он выяснит, что Старфорд заставляет его просто мыть целыми днями склянки... или что там, они же теоретики – новые ручки и листочки подносить? – то, велика вероятность, просто взорвется). За неимением других источников, Виндингс открыл корпоративную почту и, с трудом найдя в бесконечном потока контактов Старфорда, начал работать над своим шедевром эпистолярного жанра, совершено не вызванный никаким паршивым жутким интересом. «Уважаемый мистер Старфорд! Прошу прощения за письмо в нерабочее время, однако в ходе беседы во время обеденного перерыва вы упомянули стажирующегося у вас Сансару. Скажите, пожалуйста, исследованиями в каких именно областях занимается этот студент? Кроме того, не могли бы Вы, если не затруднит, отправить мне информацию о его научных трудах? С уважением, Доктор Гастер»