Часть 2

— Вы расскажите мне, что тут происходит? Сону сидит на корточках в тени крыльца и для верности несколько раз оборачивается, чтобы проследить за действиями Дровосека, не то мало ли. Мужчина и двое уже знакомых гномов — дружелюбный Больд и угрюмый Фонби — о чём-то разговаривали рядом с кучей наколотых дров, оставив Сону «на попечение» оставшихся маленьких людей. С каждым взмахом и ударом острого топора количество наколотого добра увеличилось. Как увеличивалось и беспокойство. У Сону перед глазами стояла неутешительная картина того, как её бедная голова отделяется от тела и катится вниз по тропинке, ведущей к реке. Дальше полёт фантазии не остановить: птицы выклюют глаза, а когда голова перевернётся лицом вниз, то есть в воду, за дело примутся речные обитатели. Возможно, однажды какой-нибудь рыбак выловит сетью голый череп. «Здравствуйте, кого научить страху? Учтите, что плясать без прочих костей я не смогу!». Лысоватый гном с колпаком набекрень и огромными жёлтыми глазами задумчиво чешет нос. Сону подозревает, что крошка в одежде цвета поспевшей пшеницы и в красных сапожках не умеет говорить, поэтому интересоваться у него бесполезно. Другое дело, что толстый гном с рыжими усами и бородой-бубликом, похожий на бочонок пива, бормочет странное «хо-хо-хо». Бежать стремглав в лес — не вариант. Сону не знает дороги, да и не уверена, что новое открытие не заставит её сердце остановиться. — Теперь ты дома, — произносит доселе молчавший и стоящий позади собратьев гном. Пожалуй, без зазрения совести его можно было бы назвать самым неприметным. Его одежонка идеально слилась бы со стволом дерева, как и тёмно-зелёный колпак. — Но мой дом не здесь. — Нет, здесь, — настаивает маленький человечек, — Ты живёшь с Дровосеком. Носишь его одежду и зовёшься его… Шаги за спиной вынуждают умолкнуть. Обоих. Ким вскакивает на ноги и ловит нечитаемый взгляд мужчины, проходящего мимо неё к деревянной постройке, где, скорее всего, хранятся инструменты и прочая утварь. Дровосек по-прежнему молчалив. И было сущим преувеличением полагать, что в диалоге с гномами он участвовал — разве что как слушатель. Верно, гномы исполнили угрозу и нажаловались на подлых фей. Обречённо посмеиваясь, Сону роняет ладонь на лицо. Подумать только — феи крадут лукошко, а потом Дровосек по просьбе несчастных потерпевших убивает крылатых ворюг. Или что он с ними сделает?.. Вниз по хребту пробегают мурашки. Лес кажется опасно-неопасным, но кто знает? Сону слишком любит свою жизнь, чтобы фатально рисковать и в духе главной героини любого произведения ставить на кон всё. Ей хватило тех иссушенных, фактически мумифицированных трупов в хижине. Да и мозг так услужливо подбрасывает строчки из чего-то волшебно-ужасающего. Не хотелось бы встретиться — жить под одной крышей — с Рамундом. — Тебя что-то волнует, эльф? — грозно вопрошает тот самый высокий и вредный гном, — Чего сразу умолкла? Эй, и вы тоже!.. Больше двух — говорят вслух, если не знаете. Смеяться или плакать? Какой из Ким Сону прелестный эльф? Или эльфийка? Толкин бы заплакал или снисходительно бы закурил трубку. Вымышленные персонажи сказок и легенд засуетились бы, достав из закромов фолианты и перебивая друг друга криком. Они бы показали зарисовки авторов тех книг, ткнули бы пальцем: «Вот, эльфы совершенно другие. Ты — плоть и кровь людская, а не ши. Где в тебе прекрасное, ответь? Мягкость боков да запредельно чувствительная кожура, что именуется кожей, тоже считаются? Обманываешь нас, обманываешь подло… В хмарь её на съедение, да поживее!». …С одной стороны, славно получать иллюзии, связанные со знакомым. Сону с детства увлекалась мирами меча и магии. А вот если бы она была безумным фанатом Чужого или Техасской резни бензопилой? Пусть будут гномы и прочие волшебные создания, невзирая на то, что и они являются не менее опасными. — Моё имя — Сону. — Да какая разница, как зовут эту невесту, — отмахивается угрюмый и злобно пинает камешек. Так, словно очень вежливо обращаться в третьем лице, если обсуждаемый находится рядом. Больд шикает на товарища: — Помолчи. Неве?.. Что? Впрочем, не имеет никакого значения. Сону необходим работающий мобильный или ломоть цивилизации, чтобы связаться с лучшей подругой, чей номер она знает наизусть. Надо поскорее выбраться отсюда как минимум для того, чтобы обратиться к врачу с черепно-мозговой травмой или промыть желудок после нечаянно съеденных ядовитых ягод (пусть уверена, что никакой дряни в рот не брала). Галлюцинации — не нормально. Её ведь ищут? Ищут же? Снова вздыхая, Сону усаживается на вторую ступеньку и упирается локтями в колени, чтобы подпереть щёки и задумчиво глядеть вдаль. Развернувшаяся ситуация, разумеется, не относится к разряду здоровых — впору кататься по земле и безостановочно кричать, умоляя о помощи. Но пока что, следуя правилу «мысли позитивно», ничего запредельно криминального непременно по отношению к Сону не произошло. Ким рассуждает, верно, как подросток с искажённым восприятием правильности-неправильности: «Ко мне не применяли насилие и не держали тотально взаперти, хоть Дровосек и не позволил мне сбежать. Меня умыли, мне дали одежду и обработали мои бедные израненные ноги. Да, он меня раздел, но не изнасиловал же!». Навскидку мужчина не слабоумный, не с манией зацикливания или имеющимися психическими расстройствами. Но чёрт его знает. «Не буди лихо, пока оно тихо»? — Итак, что тебя волнует? — упитанный гном с длинной ухоженной бородой встаёт напротив и складывает ладони у себя чуть выше живота. Сону обдаёт его обречённо-скучающим взглядом. Вряд ли существо предполагает, что причина до смешного проста: поддаться безобидной галлюцинации для потерявшегося в лесу человека проще, чем орать во всю глотку. И надо ли Сону действовать, развивать диалог? — Где я нахожусь? — без особой надежды интересуется Ким, — Настоящие ли трупы в странной постройке, что расположена в чаще? Я умерла? Маленькие люди переглядываются между собой. Доселе молчавший раскрывает рот и издаёт какой-то невнятный звук, но Бублик слабо пихает его в плечо, и тот замолкает. Все пятеро шепчутся. Даже самый скверный по характеру показательно фыркает, однако вскоре рьяно против чего-то выступает, активно жестикулируя. На мгновение чудится, что вот сейчас начнётся драка. К счастью, обходится — Больд встаёт между товарищем и Фонби, разнимая их на манер судьи в боксе. Забавное зрелище. Сону позволяет себе коротко хихикнуть и пересесть пониже, дабы не смущать гномов. Приятнее находиться приблизительно на одном уровне с собеседником, а не задирать голову. Сама же прижимается щекой к предплечью и по-ребячески разминает ступни. — Мы пришли к выводу. — К какому? — нет, Сону взаправду любопытно. Собственное относительное спокойствие в общении с маленькими людьми она принимает. Так или иначе, гномы выглядят приемлемо для восприятия: одежда, цвет кожи и речь. Не следует забывать про кинематограф и старые-добрые сказки, оказавшие значительное влияние на будущее — то есть на настоящее, где мозг рьяно отторгает возможность существования гномов, а не людей с генетическими заболеваниями, но принимает их. Пока. — Феи заколдовали тебя, или ты ударилась головой и забыла самое важное, — поднимает указательный палец самый трусливый и, ярко улыбнувшись, отвлекается на какой-то шум из сарая. С чем там возится Дровосек? Не забежать ли Сону в дом и не вооружиться ли чем угодно? Запереться внутри на засов? Нет, не поможет — особенно когда Трусишка вприпрыжку направляется к мужчине. Сомнительно, что с подобным весёлым настроем идут к серийному убийце. Опять-таки — будь Дровосек опасным конкретно для Сону, давно бы сотворил что-нибудь этакое. «По крайней мере, — заключает Ким, — нечто общее в нашей теории имеется: я неудачно ударилась. Но я стопроцентно ничего не забывала!». — Ладно. Тогда где моя… семья? — Очевидно, на том берегу. Многое ты запамятовала. Собравшись с духом и стараясь немного успокоиться, Сону потирает виски. Понятно, что тот берег — не всего-навсего преодоление пузатого мостка. Скорее всего, где-то есть большая река, за которой находится именно то, что ей необходимо. — Можете меня провести туда? Кажется, лгать Сону умеет людям, а не мифическим существам и мстителям на полставки, — я забыла попрощаться с родственниками. Полагаю, надо исправить это упущение. Гномы снова шушукаются. Ничего из «тайных» переговоров нельзя разобрать, и её слегка злит это обстоятельство. Всё-таки она находится буквально перед их неугомонными носами. Ветер усиливается. По голубому небу ползёт уродливая серая туча, обещавшая дождь. Гонимый стихией запах петрикора усиливается — без сомнений, времени на разговоры мало, потому что неподалёку уже льёт. Наверняка маленькие люди сейчас отправятся по домам (если не живут всей гурьбой), ибо сложно представить в добротном доме сурового мужчины со шрамом столько… живых существ разом. — Ты забыла, эльф? Мост появляется в полнолуние. И, если с момента, как твоя нога ступила на нашу — Северную сторону — ты в течение тридца… Звонкий подзатыльник затыкает неприметного Добряка. Грубияну ни капельки не стыдно за рукоприкладство, но полный Фонби почему-то не горит жаждой его отругать. Лишь бросает неодобрительный взгляд да с цоканьем поджимает губы. — Прости их, — говорит гном, — Мы хотим сказать, что путь на ту сторону закрыт. Полагаю, если ты изъявишь желание, Дровосек с радостью покажет тебе дорогу. Упрашивать бесполезно, да? — А как скоро следующее полнолуние? — Два дня назад луна пребывала в полном расцвете. Ох, мать твою. Сону относительно плоха в плавании, а умение держаться на поверхности и двигаться вперёд по-собачьи — не мастерство. Постепенно изучая местные обычаи и особенности, она ничуть не удивилась бы, если в водах непременно глубокого и широкого водоёма водились бы волшебные твари. Чего не хватает сказкам? Правильно — гренделя, кэльпи или русалки. Чтобы окончательно сойти с ума. Как полагается, в сказке мало чего привычного миру, мало умеренно смелых или допустимо трусливых персонажей. — Что насчёт трупов? — Трупов? — искренне удивляется Больд, — Ты, право, имеешь ввиду обитель умерших? — М-м?.. — Это просто! Неизвестные тела, которые Дровосек находит в лесу поздней осенью или зимой, не схоронить. Жечь неудобно, а вот сколотить моровую избу, чтобы дикие животные не растащили по кускам — очень славно. Эй, скажи, — заговорщически выгибает бровь Бублик, — какой молодец наш Дровосек! Ну. Если рассуждать от лица умершего, то, скорее всего, молодец. У мёртвых нет забот, однако приятнее лежать в некоем подобии дома, а не быть обглоданным. Тем более, что Дровосек вроде как не обязан заботиться о посторонних. Сильнее смущает количество трупов. Неужели такие, как Сону, — потерянные навек? Также не имеет смысла спрашивать, с чего Сону кличут эльфом. Это вполне дозволительно списать на разницу в росте с маленькими людьми и во внешности с суровым хозяином — Сону, привыкшая следить за собой, заметно нежнее. — Вы нашли лукошко? Гномьи глаза загораются энтузиазмом. Они говорят наперебой — кто-то рассказывает историю с самого начала, то есть до обнаружения пропажи, кто-то нетерпеливо (грубиян) перебивает собрата: «Нет, не так всё было, глупец!». А Сону внимает им и не слушает, потому что перспектива целый месяц жить бок о бок с пугающим мужчиной не греет. Тридцать один день, ага. …Однако, лучше с ним, чем в лесу. Первые раскаты грома пускают мурашки по спине. Как в отлично смонтированном кино, в тот момент Дровосек показывается вместе с гномом и с привычно беспристрастным выражением лица протягивает малышам две новёхонькие корзинки. Неудивительно, что существа рассыпаются в благодарностях и обещают в следующий раз принести ему ягод да целебных трав. — А что поделать с этими подлыми воровками? Отрубить им крылья — и поделом! — возмущается Фонби, — Хватит нам терпеть бесчинства! Если бы Швейцария была гномом, то им — Больд вечно как голос разума, как зелёный флаг или высоквалифицированный дипломат: — Полно, полно… Уверен, господин Дровосек со всем разберётся. Может быть. Всё может быть. Но Дровосек глядит не на маленьких людей, не на огромную тучу, что плывёт по небу и сжирает небесную лазурь. Взор его направлен исключительно на Сону, которая ловит внимательный карий взгляд и позволяет себе в ответ слабо улыбнуться. Чтобы наладить контакт, благополучно скоротать месяц и попробовать сосуществовать вместе. Не более, нет.

***

Сону пробуждается от того, что ей щекочут пятки. Спросонья она пытается убрать голые ноги, спрятаться под одеяло чуть ли не с головой, но терпит неудачу. Утренняя прохлада лижет обнажённую кожу, солнечные лучи беспощадно бьют по векам. Но желание возмутиться из-за столь бесчеловечного и бессовестно раннего подъёма мгновенно сжирает реальность. Ничего не поменялось. Как и вчера. И позавчера. Всё тот же домик Дровосека — та же постель, окно, множество полок, усыпанных деревянными игрушками, висящие на бечевке пучки трав, банки и склянки в деревянном комоде с кристально прозрачными стеклами. Отсюда чувствуется отдалённый аромат вчерашнего ужина из котла, и живот Сону предательски урчит. Ким прижимает к нему ладонь, словно это поможет и позволит постыдному урчанию оказаться незамеченным. Но взгляды встречаются. Она с точностью помнила, что ложилась спать в одиночестве. Дровосек ни разу к ней не прикасался неподобающе, ни на чём не настаивал… Разумеется, если не считать угрожающего слабого рыка, когда Сону не решалась делать что-либо непривычное для себя. Например, лезть в огромную бочку с тёплой водой, что была выставлена в пристройке дома, — видимо, это считалось за летний душ (без душа). Смущало одно: подушек в какой-то момент стало две. Раньше эта кровать принадлежала мужчине, а нынче появилась незваная гостья в лице потерявшейся Сону. И, честно сказать, она понятия не имела, что следовало делать. Какие личные вопросы задавать, а что оставлять за бортом во избежание конфликта. Дровосек немой. Не глухонемой, а просто немой. Речь он понимал отлично и, вероятно, обладал слухом куда более острым, чем Сону. Грубо было бы озадачивать в лоб смелым: «Ты вообще не разговариваешь, да?». …Поэтому говорила она. Мало да помалу училась комментировать что-либо — сперва робко, а позже смелее; что-то напевала или мычала себе под нос, когда скука нещадно одолевала. Сону прощупывала почву, потому не спешила намекать мужчине на то, что собиралась в следующее полнолуние с чистым сердцем перейти на другой берег и встретиться с близкими. Даже тупого парня Чонвон и его приятеля с длинными конечностями была бы рада увидеть. Всё познаётся в сравнении, а окончательно сойти с ума или погибнуть, следуя собственным больным фантазиям — нет уж, увольте. Хотя, чем дольше Сону здесь оставалась не то чтобы по своей воле, тем больше замечала красоту. — Я… — Дровосек смотрит неотрывно, сидя напротив на добротной табуретке, и Сону жалобно признаётся, — я хочу есть. Мужчина хмыкает и послушно отходит к полке с посудой, чтобы зачерпнуть в тарелку ароматной еды. В стоящей на столе корзине Сону замечает зелень и свежие булочки, отчего невольно испытывает чувство стыда. Получалось, за все эти дни она не сделала ничего полезного, кроме как изучила вдоль и поперёк придомовую территорию, набрала зачем-то в журчащей речке камней под контролем мужчины и дважды сходила с ним в лес. Вчера, когда на тележке Дровосек с лёгкостью вёз пару огромных кусков древесины, Сону не бодрой походкой тащила за спиной хворост — и не донесла. Вся пропотела, устала и умудрилась пораниться о ветку сосны, что надломилась ранее из-за сильного ветра и дождя. Как Сону её не заметила — загадка. В итоге, к ещё большему унижению, Дровосек тащил за собой скрипящую телегу, сидящего на ней «эльфа» и кучу связанного воедино хвороста. Сону не была ранена смертельно или сильно, но у неё не осталось выбора! Как тут поспоришь, когда тебя сгребают в охапку и усаживают, как ребёнка в ходунки? Разве что вместо погремушки выдают наточенный топор.

(доверие?)

После завтрака Дровосек вновь планирует идти в лес, а она негласно собирается вслед. Пузатый мост сделан замечательно, и Сону не упускает возможности сесть на колени, дабы… коснуться рукой студёной воды и с замиранием проследить за тем, как мимо проплывают мальки. Дровосек терпеливо ждёт её на противоположной стороне, но взгляда от Сону не отрывает. Как и всегда. Когда-нибудь мужчина обязан отправиться на рынок или вроде того. И Сону выбирает тактику выжидания, порой с увлечением наблюдая за тем, как тот искусно плетёт корзину или занимается вырезанием из дерева. Отрицать наличие таланта у этого человека — несусветная глупость. На небольшой лесной опушке Сону занимается своими делами: то рассматривает бабочек, то просто сидит возле массивной раскидистой ели, игнорируя тот факт, что вокруг может быть множество жуков и прочих насекомых. Длится это недолго, потому что Дровосек, с тихим рыком обхватив за запястье, сажает на свежий пень с явным намёком: сидеть на голой земле даже летом — идея не самая благоприятная. Боже, пусть он не окажется Железным. Сону откровенно мается следующий час или дольше. Найденная неподалёку земляника ею съедена, упавшие шишки возле неё собраны в кучу от нечего делать. Предлагать помощь Дровосеку — бесполезно. Потому что со своего места гораздо приятнее… любоваться мужчиной. Шрам на пол-лица вовсе не уродует его. Сильный, с точеными мышцами и приятными чертами лица, не говоря уж о россыпи родинок на лице и, вероятно, по всему телу — прямо-таки герой из сказки, после встречи с которым ставится под сомнение… Всё? Сону усмехается, поймав себя на мысли о том, что откровенно любуется Дровосеком и осторожничает рядом с ним, похоже, недостаточно сильно. Поколебавшись, Ким подходит ближе и робко прикасается к чужому плечу. Мужчина мгновенно останавливается — и замолкают птицы в лесу, исчезает некогда порывистый ветер, раскачивающий массивные высокие кроны сосен. — Я хочу домой. Дровосек смотрит нечитаемо. Его правая рука до сих пор сжимает рукоятку топора, но Сону сквозь подступающий комом слабый страх думает: «Не нужно переживать. Если бы хотел, Дровосек зарубил бы давно, а не стал бы лечить и водить с собой всюду. Да и тащить потерявшую сознание тушку в обитель, лечить, кормить и заботиться… Прекрати напрасно паниковать», — как ни странно, утешение работает. Мужчина оглядывает свои труды — верно, количеством сделанного он недоволен. Но при том он ни разу не заставлял «эльфа» работать, и прошлый неприятный эпизод с хворостом ещё отдавал привкусом стыда. — Ладно, — кисло заключает он, а Сону едва ли не падает на задницу. Чужой голос эхом звенит по округе, набатом стучит в висках вместе с подскочившим пульсом. Боже, он что?.. Он что, всё это время умел говорить? Не немой?! Момент, когда топор повторно оказывается у неё в руках, Сону упускает. Держит инструмент (оружие) в обнимку, прижимая к груди покрепче, и послушно наблюдает за тем, как мужчина перевязывает дрова, чтобы после закинуть их на спину. Под свободной рубахой, что на талии подтянута кожаным широким поясом, отчётливо видны мышцы. — Идёшь? Не померещилось. — А? Д-да!.. — Ким нервно облизывает губы, — Бегу! Он мог говорить, но оставался безмолвным. Все четыре дня. Сону старается унять вмиг вспыхнувший интерес и вести себя сносно, правда. Не выходить из рамок вежливости со спасителем и на данный момент единственной надеждой, чтобы вернуться. Однако разве можно после такого открытия не измениться в поведении? Это кощунство! — Зачем ты смотришь? — Я… — Сону теряется, застенчиво краснея от глубокого голоса, — Мне немного любопытно. — Что тебе любопытно? — Почему ты мне помог? Почему молчал? Почему побежал за мной, когда мы впервые встретились? Почему?.. — Потому что. Сону возмущённо вспыхивает: — Это не ответ. И что она получает? Получает громоздкое ни-че-го — Дровосек предпочитает ускориться и проигнорировать её настойчивость. Люди бывают разные, а бесконечный поток болтовни также рискует выйти крайне утомительным. Но зря мужчина полагает, что отделается от Сону, как от назойливой мухи. Ведь Сону не была бы самой собой, если бы сдалась под натиском гробового молчания. — Как тебя зовут? Меня ты знаешь, поэтому справедливо представиться. — Сонхун. — Красивое имя, — простодушно бросает Сону и практически расцветает от радости — не придётся вести диалог с собственным «я». Так недалече до установления мало-мальски приятельского взаимодействия. Что, если к исходу месяца Сонхун по доброй воле — без уговоров — проведёт по волшебному мосту? Но на её слова Дровосек отшатывается, бросая короткий взгляд полный подозрения (?). В итоге, мужчина что-то бурчит себе под нос и тщетно пытается не устанавливать зрительный контакт. Подобная реакция вовсе выбивает из колеи, потому что… Почему? — Я тебя стесняю? Молчит. — Ты злишься на меня? — перефразирует Ким и, вопреки здравому смыслу или инстинкту самосохранения, откровенно достаёт мужчину. Полушутя. Юлою вертится то тут, то там, не ощущая исходящей от Дровосека враждебности, — Тебе неприятно жить со мной? Я чересчур назойливая? Ты желаешь поскорее от меня избавиться, но я радую твой глаз, поэтому ты?.. Наверное, со стороны любым человеком это воспримется сурово; с осуждением. Недавно пугающаяся Дровосека, отчаянно жаждущая вырваться прочь, но нуждающаяся в его защите (очевидно, безопаснее с ним, чем бродить по чаще) Сону вдруг творит такое. Оправдание лишь это: нехватка общения нормального, привычного. Вот только… — Да. Сону растерянно хлопает ресницами, сжигая весь запал в секунду: — А?.. На что Сонхун согласился? Неуместная, абсолютно безобразная в своём рождении обида колет где-то меж рёбер. Сону не понимает: как так и почему слова Дровосека сильно задевают. Тупой парень Чонвон не единожды обзывал назойливой, глупой и ребячливой для ей возраста. Но Сону никогда не внимала идиоту — та чепуха, слетающая с губ американца, не имела веса. Пропускать мимо ушей бредни богатенького ухажёра подруги — призвание, жизненное кредо. Сейчас же выходило плохо. Приютивший, спасший от беды Дровосек, получалось, мучился? Взял, называется, поклажу. Принёс в дом головную боль и лишний рот, от коего имелись убытки и никаких плюсов. Аппетит у Ким был хороший, несмотря на пережитый стресс и неясное будущее, что рисовалось очень-очень смутно. — Радуешь глаз, — добавляет Сонхун. Ох. Внезапное откровение его словно послано наказанием с Небес. Потому что когда Сону взирает на него с надеждой, покуда веки зудят из-за подступающей влаги, а лезвие топора теплеет, — на глубине чужих глаз нет насмешки. Дровосек шутить не умеет, не щёлкнет по носу и не рассмеётся, обидев тем пуще. Белая бабочка садится на кончик носа и, мазнув крылом по коже, устремляется прочь. А Сону продолжает стоять, прижимая орудие мужчины к груди. Сердце мерно бьётся за грудной клеткой и не пускается в пляс, зато по лицу ударяет жар. Заезжено звучат многие комплименты, но «радуешь глаз» — иное. — Ну, — наконец, выдыхает Сону с радостью и отвешивает не менее шутливый поклон, — Превеликое удовольствие: знать, что Ким Сону по душе господину Дровосеку. Она росла артистичным ребёнком, а получилась — колоритной девушкой. Да и как мог родиться у филолога и преподавателя истории, окончившего музыкальную школу по классу скрипки, кто-то иной? Не считая мамы, папы и бабушки, обожавшей рассказывать сказки о чём ни попадя, была тётя — чудаковатая, одержимая то медитациями, то трайблом, то чем-то помимо. — Больше не Ким, — возражает Сонхун. — С чего бы «больше не Ким»? — хмурится Сону и нагоняет спасителя. — Моя фамилия «Пак», а значит — твоя тоже.