Часть 3

Сону не думает, что шизофрения или что-либо ещё способны создавать настолько красочные иллюзии, причём иллюзии долговременные. Она просыпается в этом мире, засыпает в этом мире — неизменно. Сегодня Дровосек спросил: «Пока я буду охотиться, подождёшь меня в доме или в лесу?». Положа руку на сердце и не кривя душой, хоть и могла бы нарушить обещание, Сону заверила: «Я подожду, но не в одиночестве. Есть ли кто-то, кто скрасит мои часы?..». Опрометчиво ли, самонадеянно ли. Однако доверие к мужчине стало чем-то само собой разумеющимся. Сону будто на подсознательном уровне знала; будто под кожей её текло это вместе с кровью или таилось в костях: Дровосек бы не подверг её опасности. Даже малейшему риску не отдал бы в лапы. Потому Сону осталась ждать под тенью дуба, что рос близ каменистой маленькой речушки, которая в ширину не достигла и метра. Лениво рисовала в пустой тетради с кожаным переплётом всё, что видела. Периодически любовалась бежевого оттенка бумагой, потирала собственные пальцы, испачканные угле, и вдыхала аромат ежевики. Чутьё не обмануло: жители леса сами тянулись к Сону. Но наличие враждебности в этом волшебном мире было нельзя игнорировать. Не может быть добра без худа. Гномы как-то между делом упоминали, что во владениях Дровосека безопасно всем и каждому, к кому милостив мужчина с топором. Другое дело, что оставалось загадкой: где простиралась граница его земель? Сону справедливо заключила: «Меня в этих владениях не посмеет никто обидеть». И правда, спустя непродолжительный промежуток времени заслышала тихие переговоры, чем-то напоминающие гномьи, но более нежные и робкие по звучанию. Сону не осматривалась, лишь чуточку напряглась — пожалуй, самую малость. Но ровно до поры, покуда некто тоненько не произнёс: «Ах, суженая Дровосека несказанно хороша!». То, как зовут Сону местные, обескураживает. Сперва из кустов папоротника показывается шифра, робко прижимая к груди листочек дуба. Она высотой с обычную кружку и выглядит, как маленькая девочка в причудливом платье из растений, соединённых или невидимой нитью, или чем. Сону смиренно дожидается, когда фейри подойдёт ближе, выйдя из-за торчащего массивного корня. После подтягивается существо, напоминающее гриб, но с двумя ногами и с тросточкой-палочкой — тёмно-серого цвета и с усталым видом. А уж за ним на полянку тяжёлой медленной поступью выбирается рыжее лохматое нечто с вёдрами. — Ты кем будешь? Неужели Дровосекова пара? — доносится откуда-то сверху — оттуда, где меньше всего ожидаешь услышать кого-либо. Ким испуганно дёргается, также пугая робкую фейри, но тотчас с облегчением выдыхает. С ветки на неё глазеет белочка. Обычная — для сего мира — говорящая белочка с глазами-бусинками. — Я живу под одной крышей с ним, — уклончиво отвечает Сону и улыбается, — А как ты меня… узнала? Тыкать пальцем в небо, пытаясь определить половую принадлежность? К счастью, Сону угадывает, потому что животное быстро спускается к ней и, чуть поколебавшись, подаёт крупный орешек. Отказываться — ни за что. Сону старается быть вежливой и держаться за здравый рассудок. — Легко! Разговоров только — всё о тебе и о тебе. Находящиеся под защитой Дровосека — все ведают о том, что отныне славный Дровосек наш не одинок. — Это он вам сказал? Белочка мило хохочет. Её правая лапка покоится на толстеньком животике, а хвост слегка трясётся от смеха. Но, пребывая в необъяснимом веселье, белка умудряется чётко произнести: — Дождёшься от него! Дровосек суров, но справедлив и честен. Признаться, я побаиваюсь его, как и многие… Однако, — пододвигаясь ближе, шепчет на ухо, — верно ли роптать на защитника и спасителя, коли не признать его?.. Старик кашляет, обращая на себя внимание, — и белочка, махнув пушистым хвостом, прощается. Она обещает в будущем непременно накормить орехами, ныряет на плечо безмолвного рыжего существа да дёргает его за сваленные космы. Вместе они удаляются в глубину леса, о чём-то шушукаясь. Был ли кашель намеренным? Вполне вероятно, и потому нужно стать повнимательнее. — Здравствуйте, господин, — приветствует старика Сону. Старик-гриб кланяется. А Ким, беглым взглядом изучив шляпку, убеждается в собственной правоте: некогда съедобный, а ныне ядовитый. — Отрадно, что господин Дровосек боле не томится в одиночестве. Полагаю, для всякого живого нет ничего горше, чем не познать любви, — вздохнув, гриб усаживается на дубовый корень. В природной тиши — той, где есть звуки птиц и шелест ветра, — думается глубже. Сону упирается локтями в согнутые колени и задумчиво смотрит на гриб. Едва ли и её невероятно богатое, развитое тётушкой и родителями-приверженцами искусства и истории, воображение способно на такие метаморфозы. Как бы отреагировала подруга, приключись с ней подобное? Наверное, флегматичная Чонвон непременно отыскала бы себе кота. Попросила — нет, — потребовала бы в весьма вежливой форме отыскать ей даже самого болезного котёнка. Её боялись бы мыши, что водили иногда задорные хороводы. — Поведаете мне о той дороге через реку? Той, которая появляется в полнолуние? — Что толку говорить тому, кто не переходил по ней ни разу? Ты сама знаешь, что появляется она, когда луна цельная. Однако условие для меня пугающе: однажды оставшись на чужой стороне дольше, чем на месяц, ты уже не вернёшься назад. Стало быть, несчастен тот, кто совершит одну ошибку — и будет платить всю оставшуюся жизнь. Вся оставшаяся жизнь — непреодолимо много. Очень много. — Это чистая правда? — смелеет Сону, — Правда, что потом совсем-совсем никак? — Никому не удавалось переправиться по истечении срока на родной берег. Вряд ли найдётся тот, кто умеет повелевать водами да делать из них земную твердь под своими ногами. Внезапное чувство стыда разгорается лесным пожаром в засушливые дни. Сону прикусывает губу, скребёт отросшими ногтями дуб. Старый гриб поднимает нависшие веки и не позволяет прервать зрительный контакт. Не то чтобы от взора его возникли мурашки или неизвестная подкожная дрожь, но нечто густое и понимающее таилось на дне двух губительных болот, что смотрят на Сону. — Хорош ли Дровосек? — Хорош, — выпаливает без раздумий. Отрицать бы Сону не посмела, ведь истина лежала на поверхности и никогда не пряталась. — Тогда незачем беспокоиться о той стороне, эльф. Порой не стоит поддаваться праздному любопытству, что губительно и не имеет шансов на исправленье. Дом — не четыре стены да крыша, как и не четыре стены да крыша — дом.

***

Ким Сону — не насильно взятая в жёны Горным Королём девушка. Только час от часу не легче — иллюзия всё больше становится реальностью. Пару дней в себе коптит Ким беспокойство, думает и думает, как бы не вызвать гнев своего мужа-дровосека. Или жениха?.. Не важно. Сону и терпение — две параллели. Когда она веселится — ей весело, когда ей грустно — она грустит. Внутренний ребёнок, полный артистизма и неуёмной энергии, жаждет больше. У неё осталось двадцать четыре дня, чтобы уговорить Дровосека проводить её к волшебному мосту. Пусть доподлинно неизвестно что там да как, Сону сдерживает внутренние порывы. Кажется, заговори она сейчас, когда взаимоотношения не налажены, Сонхун что-нибудь заподозрит. Вдруг решит не провожать? Потрескивает костёр. Сверчки заводят свои незатейливые песни, и неподалёку часто ухает сова. Когда Сону признавалась, что желала бы поесть густого супа, не имела в виду сегодня. Нет, запах притягательного и на вид варева был поистине замечательным, отчего во рту непроизвольно скапливалась слюна. Мужчина буквально через час после закатного откровения Сону принялся за дело — и разжёг огонь, и начистил котёл, и порубил мясо с овощами из погреба. Вроде бы вот — знак свыше: попроси, чтобы Дровосек исполнил твоё любое желание. Но истина залегла куда глубже. Например, Сонхун мог нахмуриться, когда Сону в очередной раз следила за жирной лягушкой, и предостерегающе качал головой, мол, не стоило лезть в студёную воду. Эта забота по-своему трогательна. Она подкупает. — Почему я? — осмелев, тихо спрашивает Сону и ветер будто делает её голос пронзительнее. Дровосек замирает с веточкой розмарина над дымящимся котелком. Ночь темна, но полна ярких звёзд. В козодоевы вопли Сону не верит, невзирая на зов. «Вернись назад», — воспринимается почему-то как глас будущего, а не настоящего. Сонхун мнёт в пальцах растение; молчит. Странное поведение гномов, мудрость маленького чёрного навозника и откровения белки-сплетницы, чей пушистый хвост всякий раз подрагивал, стоило упомянуть Дровосека. Очень много совпадений, что могли бы складываться в общую картину. — Ты нужна. — Но почему? — вопросы сыплются достаточно мягко, но нетерпеливо, — Почему не кто-то другой, а я? Ни одно из магических существ не удивилось выбору Дровосека. Напротив, они словно одобряли — кто-то безмолвно, кто-то открыто. Словно абсолютно нормальное явление: принести в свой дом условного эльфа, сделать своей и заботиться о ней, не приравнивая к домашней зверушке. — Из-за тебя я говорю, и с тобой я стану собою вновь.

«Из-за тебя я говорю…».

Дровосек поначалу не мог проронить ни слова или не хотел разговаривать? Есть ли в его речах двойной смысл? Этакое дно, покрытое таинственным и прочим — волшебным, мало поддающимся обычному восприятию человека из мегаполиса?

«Стану собою вновь».

— Каким образом? — Тот, кто предназначен судьбой, всегда спасёт, — монотонно отвечает Сонхун, добавляя листья душистой специи. — А если не получится? Для Сону его фразы иносказательны. На ум приходит Железный Дровосек без сердца и оборотень, вырвавший из чрева мачехи плод. Но в клети рёбер сонхуновых трепещет лишь доброта, верно? Значило ли это, что его действия — остаточные явления? Может, быть человеком в этом волшебном мире — значит, быть кем-то особенным? Недаром Сону кличали эльфом. Размышлять о сердцах она будет позже. От попеременно порывистого ветра становится зябко, и Дровосек забирает с бревна сложенный плотный плед с причудливой вышивкой, чтобы накинуть на плечи «эльфа». Прикосновение тёплых пальцев, извечный древесный запах и терпкость мускуса — приятно. Казалось бы, от работяги должно было пахнуть соответствующе, и выглядеть он обязан был измождённым, неотёсанным. Но сонхунов шрам, его мозолистые ладони и пугающее оружие воспринимались Сону, возможно, неправильно. Искажённо. Сегодняшняя заря была по-особенному алой. Ромашковый чай в обед был по-особенному сладким, вкусным. Невольно Сону принимала это место? Так же, как это место приняло её с распростёртыми объятиями, изрядно потрепав нервы, однако не причинив зла? «Кроме бога, никому не понять моих тревог», — философски заключает Сону и сильнее кутается в плед, благодаря мужчину. По имени не обращается, довольствуясь местоимением, — слишком интимно в красочной ночи. Проблема в том, что, каким бы пугающим ни был Дровосек, душа его светла. Ладно, принёс к себе в дом и фактически насильно обручил (зваться невестой Дровосека — дико), но также он сильно заботился. Сону буквально выступала в роли фарфоровой статуи, почти ничем не занималась и была всячески обхоженной. Сонхун — красивый мужчина. И за ним — вот уж право — невозможно было не почувствовать себя как за каменной стеной. — Я выбрал тебя не из-за этого, — хмуро отвечает Пак и отходит к табурету, где лежат тарелки, ложки да большой черпак, — Ежели не вышло бы… Пауза. Он весь замирает, склонившись над деревянной посудой. Сону жадно вглядывается в его фигуру через языки пламени, сжимает сильнее пальцами приятный на ощупь плед и снова про себя заключает: «Пак Сонхун — хороший человек, красивый и телом — с этим, по моему мнению, не уродливым шрамом — и душой». — Что? — Необязательно говорить, чтобы доносить свои мысли. Ты радуешь глаз и создаёшь дома уют — мне достаточно. Тайный сторонний наблюдатель назвал бы подобное нездоровым — и был бы прав. Но Сону — не сторонний наблюдатель, и сказка буквально просачивается сквозь её пальцы. Танцующие на поляне светлячки похожи на маленькие летающие фонарики, опять ухает плотная сова, а звёзды будто стараются сиять на полную мощь. Нечаянно потерявшаяся и найденная Сону слабо улыбается сама себе. На вопрос Дровосека, желает ли отведать целую плошку супа, отвечает согласием. Мужчина держал факел над головой Сону? Помешанная на символизме тётя воодушевлённо захлопала бы в ладоши, отыскала бы несметное количество судьбоносного, предначертанного свыше. — Можно подумать, ты меня ой как любишь… — Люблю, — уверенно отвечает Дровосек. В лицо ударяет жар. Не исключено, что Сону слишком любила в детстве сказки и мифы. Быть может, её трезвый рассудок работает с другими и на других, а с ней играет, как с дитём. Быть может, зря ставила под сомнение видение подруги — то, что американский дурень являлся человеком порядочным, заботливым и поистине замечательным, невзирая на очевидную (а имеющуюся ли?) извращённость деньгами. — Отчего ты прячешься, не ложась в свою же постель, как хозяин дома? Я знаю, что ты спишь со мной, но проваливаешься в сон — позже, встаёшь — раньше. Почему? Крохотный мотылёк садится на кончик носа, вынуждая умолкнуть. Сону постепенно привыкает к тому, что всякая всячина, прежде остающаяся без внимания, здесь приобретает вес. Даже мотылёк, чья жизнь коротка и печальна. — Не желаю, чтобы ты боялась. — Почему я обязана?.. — ночная бабочка улетает, скрываясь где-то между языками пламени, но не погибая, — Ты заботишься обо мне. Ты добрый, Сон… Сонхун. У тебя есть сердце. Мерещится ли? Или надо бдеть за тем, как меняется Дровосек, чтобы перестать теряться в догадках? — Когда нельзя говорить правду, молчи. Но пока молчания цепи не надо сбрасывать, — постепенно голос его становится более хриплым, надсадным, — в руки берётся сталь. Пока я таков — грязен, полунем и неспокоен, нечего тебе омрачать свои чистые руки, эльф. Ложка зависает в воздухе. С громким шелестом крыльев с ближайшего дерева срывается стая ворон, а сова стыдливо что-то мямлит. Сону готова поклясться, что птица вжимает голову в туловище и массивными лапами отодвигается поближе к основанию ветки. Педер отправился к кузнецам и попросил заковать себя сам, чтобы не наделать худого. Чтобы унять и себя, и меч. Что сделал Сонхун? Нарушая обещание самой ебе, Сону ест и размышляет о том, как сильно (а так ли?) это волшебство похоже на сказки братьев Гримм. Негодует: не заплясывают ли феи действительно вусмерть, когда ступаешь в заколдованный круг? Сотворил ли Дровосек нечто такое, из-за чего лишился дара речи? — Завтра пойду в посёлок, — внезапно молвит Сонхун и настороженно продолжает, — хочешь? — Конечно! А зачем? Сону знает, знает хорошо: населённый пункт будет разительно отличаться от её представлений. Там точно нет такси, больницы или телефона, а люди (если таковые найдутся) не используют в качестве транспорта автомобили, поезда и самолёты. Они ничего не знают о реальности. — Увидишь. Предвкушение вместе со слабой надеждой скребёт нутро. Ким ест и наслаждается приготовленной пищей, но не в силах не думать обо всём и вместе с тем ни о чём. Дровосек, очевидно, не жаждет выкладывать всё как на духу. — Не отправиться ли поскорее ко сну? Путь неблизкий? — Да. — Помочь тебе? Сонхун отказывается. Появится когда-нибудь шанс отплатить ему?..

***

Сону впервые спит беспокойно, вернее — пробуждается средь ночи и не чувствует присутствия Дровосека. Мужчины рядом нет. Вторая половина кровати пуста, взбитая подушка не помята. Под ложечкой неприятно посасывает от дурной мысли, что виной всему может быть она сама — Ким Сону. Через окна внутрь жилища падает небесный свет. Видя лишь очертания больших предметов и идя по памяти, Сону медленно пробирается к выходу через длинный узкий коридор. Прислушивается, пару раз осматривается — снова ничего. Тихо поскрипывают половицы, по-прежнему не унимаются задорные сверчки и нет ни следа Дровосека. Дверь открыта, что ещё сильнее порождает сомнения. Ведь зачем? Ночью в лесу дрова не порубишь. И в маленьком окошке сарая или мастерской, где Дровосек также проводит часы за работой, не проглядывается ни отблеска лампы или свечей. Впрочем, свеча — не прожектор и не мощный фонарик, а потому Сону желает убедиться. Она оголтело выходит из дома босой. Месяц ярко-белый, звезды сияющие — ночь ясна. Сону кутается в одеяло, ступая по мокрой от росы траве, но холода не ощущает. Плескание воды и девичий смех — итог, когда Сону останавливается из-за шума. Списать услышанное и увиденное мельком где-то вдалеке на галлюцинации не выйдет, да и на кончиках пальцев словно в один наитончайший слой оседает волшебная пыль. Ким прищуривается, старается разглядеть мельтешащие фигуры и, наконец, осознаёт. То есть, угадывает: шумят воровки лукошка.

(не они ли?)

Сейчас — в ночи — они купаются возле большого камня, откуда иногда Сону смотрит на журчащую реку. Веселье проходит близ пузатого моста, и с этого ракурса, если тихонько подойти и заодно пригнуться, феи заметят соглядая не сразу. Но. Что-то упирается в щиколотку. Ким устремляется вниз и в неверии распахивает глаза, ведь там маленькие корзиночки наполнены доверху ягодами. Украденное возвращено (?), естественно, со свежим «наполнением».