Зло, творимое людьми

Дверь в кабинет распахнулась. Темно, как и в других помещениях. В доме Юргенсонов темнота словно перетекала в полумрак, и полумрак — в темноту. — Входи. - тяжелая рука Лоуренса оперлась на косяк. А Мэл все стояла. Ее отрезвил только голос Лоуренса. Медленно, словно шагая по цементу и увязая в нем все больше, она зашла внутрь. «Где же я оказалась» — почему-то подумала она. Матильда наткнулась на что-то твердое. Сердце пропустило удар. Что это? Шкаф. Но Мэл задрожала. Если она выберется отсюда, то, наверное, от любого шороха будет дергаться. — Я должен с чего-то начать. - Лоуренс закрыл дверь и почти бесшумно прошел в середину комнаты. Что-то скрипнуло. Загорелся свет — это зажглась настольная лампа. Лоуренс сидел на стуле и смотрел на Мэл. Глаза его ввалились и потемнели, но злости в них не было...Кажется. Он облокотился на руки, больной, морщинистый под светом лампы. — Садись. Взглядом он указал на стул. Мэл скрестила руки на груди. — Садись. - повторил Лоуренс. Голос его был уже крепче. Но как будто он сдерживался, чтобы не шуметь. «Он не хочет, чтобы Лонгин слышал нас.» Мэл села, все такая же напряженная. Лучи света не делали ее лицо теплее и живее. Лоуренс смотрел на столешницу. Минуту, может две, они молчали. Мэл уже не было страшно, как в начале: тогда она чувствовала звериный, безмозглый ужас. Теперь же она ощущала нечто непонятное. Словно когда-то давно все уже было и этого не изменить. — Посмотри на нее. - Лоуренс протянул что-то. Фотографию в рамке! Мэл пригляделась: на фото была молодая женщина, скорее девушка. Большие темные глаза и нос с горбинкой — приметы Юргенсоновской крови. — Это Клэр. — Клэр? - невпопад повторила Мэл. — Клэр Юргенсон. — Жена ваша? - неизвестно почему спросила она и тут же поняла: сказала глупость. Эта Клэр сестра Лоуренса, не иначе. Лоуренс повел бровью. На секунду в его лице появилось что-то, намекающее на ухмылку. И растворилось. — Моя сестра. Вероятно, стоит добавить «бывшая». Бывшая сестра. Мэл поежилась. Смысл словосочетания доходил до нее с трудом. Бывшая, бывшая. Она мать Лонгина? Она его бросила? — Почему? Что с ней? - Голос Мэл сорвался на шепот. — Хватит врать. - как-то наивно, слишком наивно и просто сказал Лоуренс. Склонил набок голову. — Ты знаешь, что с ней стало. *** — Лучше всего, всей нашей жизни с ней я запомнил утро. После того, как Клэр родила Лонгина. Было солнечно. Все купалось в свету. Впрочем, я забегаю вперед. - Лоуренс прижал к себе фото, будто боялся, что его отберут. — Моя Клэр...Черт, надо про другое говорить. А я хочу про нее... У меня есть ранчо. Досталось по наследству от двоюродной тетки...Ранчо это представляет собой несколько акров земли и большой старый дом. Почему-то выкрашенный в красный. И все. Нет даже соседей, настолько оно далеко от людей. Настоящий медвежий угол. Рядом из живых существ только лисы и зайцы. Может, еще медведи водятся. ...Мне было двадцать два года. Я как раз доучивался на генетика. Взял академический отпуск и уехал в глушь. Лучшего места для написания диссертации не существует. Помнишь тот мой труд, про уродства? Ты его вечно цитируешь. — Теоретическая возможность дупликации органов чувств... — Да. Его я писал там. Я погрузился в генетику с головой и не вынырнул. По ночам мне снились уроды, снились исследования. Аненцефалия, голопрозенцефалия, циклопия...Природа — извращенка. Что с тобой, Мэл? — Ничего. - она сжала губы. — Продолжайте. «Не думай об этом». — Я провел так целое лето. Даже не заметил, как оно прошло...Помнится, я даже спал в кабинете, на столе. А уж чем я питался — черт знает. Я ничего не замечал, кроме работы и своих препаратов: то были дивные штучки в формалине. Отличные образцы того, о чем я писал. О Клэр я вспоминал редко. Изредка она что-то писала мне, а я почти всегда забывал отвечать. Нет, я, конечно, любил ее...В детстве мы были неразлучны. Но после учебы наши пути разошлись. Звучит заезженно, но я так выражусь, с вашего позволения, мисс Ниман...Она поступила на художника, я на генетика. Вот. Так все и шло. Я слышал, она вышла замуж за какого-то ирландца. Лон в него рыжий. Ирландец этот был ее то ли сокурсником, то ли натурщиком, то ли и тем, и другим. Но разошлись они с Клэр так же быстро, как поженились. ...Клэр приехала ко мне в августе — тот день был солнечным и жарким. Она прошла в дом, щелкнув меня по носу — совсем как в детстве. Сказала: — Привет, братец. Вот я и приехала тебя навестить. Ошарашенный, я пропустил ее внутрь. Она бросила через плечо: — А то ты совсем мхом зарастешь. Я пошел за ней. Вдруг я вспомнил, что, к своему стыду, даже не поздравил ее со свадьбой. — Клэр! Ну, ты же теперь замужем? Прости, что не поздравил. — Не нужно, Ларри. - она посмотрела на меня мягко, почти с материнской снисходительностью. — Я уже развелась. — Клэр... Она улыбнулась одними уголками губ. В улыбке этой скрывалось какое-то знание, никому недоступное. Клэр уже чувствовала, что беременна. Но я об этом и не догадывался. — Не беспокойся, я приехала просто тебя проведать. — И где потом ты будешь жить? — Не знаю. Но немного денег у меня есть. - Клэр отвела глаза, и я ощутил: она что-то скрывает. Она накрыла живот руками. В этом жесте было нечто, чего я никогда не видел. Внутри у меня колыхалось волнение. — Я беременна, Лоуренс. Что? Беременна? Еще не осознав смысл этих слов, я взял ее руки. И сжал в своих. — Боже, Клэр...Ну зачем тебе уезжать? Останься со мной. Да-да, я не шучу. - пальцы Клэр потеплели. Она погладила мою ладонь. - У меня тут солнце, свежий воздух... - я вдохновенно нес бессвязные глупости. Клэр слушала меня, отвечая лишь той загадочной улыбкой. — Хорошо, Ларри. Хорошо. Внезапно, все еще держа ее руки, я вспомнил об экспонатах из кабинета. Как раз на моем столе стоял один: это был младенец-циклоп. И произошло странное — его стылый, мертвый глаз показался мне отвратительным. Особенно по сравнению с Клэр, молодой, красивой, цветущей. Я обнял ее и закрыл глаза, стараясь отогнать мысль. *** — Остаток лета мы прожили спокойно и мирно. Как и осень, и зиму...До весны все было хорошо. Я работал над диссертацией, но теперь чувствовал себя иначе: что-то изменилось с приездом Клэр. В доме стало чище, светлее. Никогда прежде я не думал, как много может значить теплый ужин вечером... «Как сентиментально», подумала Матильда. И промолчала — Но я все так же был погружен в себя и работу. Не очень-то я замечал Клэр. Но она не мешала мне. Часто она уходила гулять в лес, в те места, где мы в детстве устраивали пикники. Всегда брала с собой блокнот и карандаши. Я был за нее спокоен. Я знал, Клэр сильная, Клэр со всем справится. С моей старшей сестрой ничего плохого не случится...Мы с ней жили, как два отшельника. - добавил Лоуренс. Взгляд его устремился в стену, как будто на ней было нарисовано и ранчо, и дремучий лес, и Клэр. — А ее живот рос. — А к врачу она ездила? - спросила Мэл. Нет, что-то в истории не сходилось. Слишком уж она напоминала... «Про другую женщину.» - подумала она. — Нет. Я и не настаивал. - Лоуренс повел плечами. — Матери ведь лучше знать, что делать, а что нет. Ты можешь не верить. Но как ты объяснишь то, что видела своими глазами? Но я думаю, Клэр все же беспокоилась о ребенке — например, когда живот уже стал большим, она не гуляла в лесу, а целыми днями сидела на веранде и рисовала. Я не заглядывал в ее рисунки тогда. А сейчас не могу себя заставить. *** Роды случились в марте. В ночь на тринадцатое число — чертову дюжину. Сперва я сидел в кабинете, наверху. Помню это, как сейчас. Было чуть за полночь. Я уже клевал носом, но не шел вниз. В свою комнату. Иногда я думаю: почему тогда я задержался в кабинете? Я знаю, это суеверие, домысел, но, может, я чего-то ждал? Я услышал шаги Клэр. Они были неуклюжие, медленные. Так отличались от ее обычной походки, легкой и быстрой. Шаги стихли. Но казалось, будто они еще откликались в тишине. Клэр зашла в комнату и привалилась к дверному косяку. Несколько секунд она молчала. Ее взгляд гулял по комнате и ни на чем не останавливался— тяжёлый, почему-то бессмысленный — да, так пусто смотрела моя умная Клэр. Я не сразу понял, что глаза ее были пусты от боли. Она могла видеть мои склянки с экспонатами. Неожиданно для себя, я прикрыл их, будто боялся. Или стыдился? Я не хотел, чтобы Клэр их видела. Какая-то часть меня упорно считала, что ей нельзя их видеть. Словно это навлечет беду. — Конец. - сказала Клэр. Ее живот нависал над бедрами. — Клэр? Клэр? Конец чему? — Конец беременности. Взгляд Клэр наполнился мыслью, а затем снова опустел. Она раскрыла рот — лениво, как в зевке, и сползла на пол. Корчась. Не издавая звуков. — Клэ-эр! - я пищал, будто брошенный котенок. Кинулся к ней, задев ногой стол и не чувствуя удара. — Ты рожаешь, да?! Клэр! Я чуть не плакал. Клэр наконец закричала. Но нельзя было назвать это криком. Это было что угодно, но не человеческий крик. Да, я знаю, на что это похоже. На клекот птицы в силках. В детстве мы с Клэр ловили птиц и потом их отпускали. Всегда отпускали, ты не подумай плохого. — Что мне делать? Я опустился на пол. Ноги не держали. На белой, старомодной ночнушке Клэр были красные пятна. Кровь. У нее кровь. В воздухе пахло железом и еще чем-то телесным, едким и кислым. То, наверное, был запах самих родов. Знаешь, о чем я подумал? Я не хотел. Не хотел. - все лицо Лоуренса дернулось. Улыбка казалась продолжением судороги. — О том, что не хотели? Мэл чувствовала себя так, словно играет с Лоуренсом в поддавки. — О виварии. Мне он вспомнился. Однажды я менял подстилку недавно родившей крысы. И она пахла так же. Можешь осудить меня. Что угодно сделать. Но пахло в кабинете так же. ...Я видел, как рожали крысы, мыши, хомяки. Но никогда прежде — как люди. И никогда я не думал, не ожидал, что человеческие роды так ужасны. — Вставай, Клэр, прошу тебя. - я пытался поднять ее. Стараясь не задеть живот. Клэр висла на моих руках, бледная, обмякшая после схватки. — Не могу... - просвистела она сквозь зубы и закричала, в полную силу закричала от схватки. Мне в лицо. *** — Я вернусь сейчас! Я вернусь! - я выскочил за дверь. Продолжая повторять эту фразу — уже про себя –, я побежал по лестнице. С последних ступеней я спрыгнул. Половицы подо мной хрустнули, как шея. Мелькнула мысль: лучше бы сломалась шея того мужчины, что обрек Клэр на мучения. Позже я подумал, что лучше бы сломалась моя. Что было дальше? Клэр наверху затихла. Я метался по дому. Не отличал одну комнату от другой. Да я бы и свое имя не вспомнил, понимаешь! - вдруг Лоуренс вспылил и неуклюже взмахнул руками. Все в Мэл сжалось, ожидая, когда они заденут ее. Но этого не случилось. Лоуренс остановился и успокоился. Вздохнул. — Я искал телефон. Он был в гостиной, всегда там стоял, но об этом я забыл. Я заблудился в собственном доме. Наконец, меня занесло в гостиную. Тут-то я и заметил! Все это время телефон был рядом! Я кинулся к нему. Еще рывок — и этот кошмар закончится. Клэр помогут. Надо лишь дождаться скорой. — Вы же могли ее отвезти в больницу. Так почему? - в глазах Мэл загорелась какая-то холодная искра. — Не мог. - и снова по лицу Лоуренса прошла судорога. — У меня не было машины. Я и Клэр приехали на автобусе. Да...Я мог пойти на остановку, но зачем? На дворе ночь, кругом темень, хоть глаз выколи. А Клэр сама и до порога не дошла бы. ...Девять-один-один. Девять-один-один. Я видел эти цифры: пузатая девятка и тонкие единички. Девять. Один. Один. Я набрал. Только я собирался позвонить, как...мои пальцы повисли в воздухе. Трубка выпала из них. Клэр закричала. Абсолютно по-человечески. Крик ее шел сплошным потоком, наполнял весь дом. Ты бы слышала это, Матильда. И знаешь, что она кричала? Мое имя. «Ларри». - Лоуренс перевел дыхание, хотя вроде бы не задыхался. Мэл молчала. В ее воображении два места превратились в одно. Ранчо, на котором она никогда не была. И больничный коридор, который видела своими глазами. Два этих места по отдельности казались нереальными, но, соединенные, безжалостно слитые в одно...они были столь же настоящими, как сцепленные руки Мэл. А Лоуренс продолжал: — Я вмиг забыл про телефон и побежал наверх. Запах крови стал сильнее. Клэр лежала чуть ближе к двери. Видимо, она хотела свернуться в клубок, но из-за живота не могла. — Где ты был? - прошипела она. Сжала челюсть так, что заиграли желваки. — Пожалуйста, не злись! Я звонил в скорую! - что-то странное произошло с моей памятью. Я начисто забыл, что на самом деле не вызвал скорую. Уже через минуту мне казалось, что помощь выдвигается, и надо лишь подождать. Пережить этот кошмар. Надо было спустить Клэр. Меня охватывала какая-то тревога, когда я думал, что она может родить в кабинете. Я поднял ее на ноги, стараясь не задеть живот. — Все будет хорошо. - бормотал я. Клэр мотала головой, багровая, обмякшая...Рука ее качалась в воздухе. Мы вышли из кабинета. Похожие на единое существо о двух головах. Я скорее тащил Клэр, чем вел. Кое-как спустились по лестнице. *** С тех пор, как я уложил Клэр на постель, меня не покидало одно чувство. Ты видела оползень, Матильда? — Нет. Он сумасшедший, Мэл поняла это в один момент, внезапно и отчетливо. Он помешался — как и кто угодно, как и сама Мэл, будь она на его месте — живя с человеком, у которого пятнадцать глаз на затылке. Как все это знакомо. — Я тоже. Но я знаю, каково на нем оказаться. — Под ним? — Нет. На оползне. Я чувствовал себя так, словно несусь на отколовшемся куске земли вниз. Мимо проносились комнаты, но я их не замечал. Я снова метался по дому...Что-то искал. На следующее утро нашел в ванной комок полотенец — я их просто вытащил, Мэл, и накидал туда. Сам не знаю почему не отнес их Клэр. Может, забыл. В голове ничего не держалось. Клэр становилось хуже и хуже. Она совсем побагровела от боли. Я помню этот цвет. Красный, болезненно-красный. Он заливал ее плечи, шею, все тело под ночнушкой и за ее пределами. Только живот остался белым. Ужасно было видеть ее в таком виде. Мою сестру. *** Все произошло быстро. Я сам удивляюсь. А ведь казалось, Клэр рожала много часов. В какой-то момент ее взгляд остекленел. Все время родов он был разным: то страдающим, то свирепым, то испуганным. Но теперь он ничего не выражал. Возможно, такие же глаза бывают у коров на бойне. Смирившиеся. Когда я в очередной раз пришел в комнату, то увидел: она плакала. Лицо ее исказилось от рыданий, но глаза оставались пустыми...Из них текли слезы. — Они не приедут, Ларри. Ты не вызвал скорую... Я протянул ей стакан воды. — Я не смогу родить... - Клэр трясло. Она всосала глоток. — Они едут. Все я вызвал. Но Клэр замотала головой, громко всхлипывая. — Я не смогу, я не смогу. - она повторяла. Живым был голос, но не лицо. Глаза ее казались неестественно большими, огромными на вмиг похудевшем лице. Они пытались рассмотреть то, что между ног. Пытались одолеть преграду: живот. Слои жира и мышц. И притаившуюся под ними матку — чудовищно раздутую. Я увидел нечто темно-розовое, крохотное...С пальцами! И пальцы шевелились! Это показались ножки ребенка. Вскоре они вышли уже по колено. Или мне казалось, что в кровавой мешанине я вижу колени. И я схватил эту плоть, склизкую и пульсирующую. Потянул, вскрикнув, будто сам рожал. Ребенок вышел с издевательской легкостью. Сразу очутился в луже материнской крови. Хорошенькое начало жизни! Я взглянул на промежность. Мальчик. Он закричал. Нет. Заорал. Громко. Сотрясаясь от вопля. Он словно хотел знать, что случилось и где он оказался. Мне показалось, что он раскрыл рот так же, как Клэр — когда у нее начались схватки. Но ребенок не был похож на сестру. К счастью, не был похож и на того ирландца. Или немного был? Не знаю. Я никогда не видел отца Лонгина. — У тебя получилось! Клэр не ответила мне. Она пыталась поднять голову, судя по напрягшейся шее. — Дай. - она выдохнула. Теперь я понимаю: она умирала. Я протянул младенца, держа его так же, как он родился. Ногами вперед и лицом вверх, ко мне. Его пуповина была похожа на шланг. Клэр не взяла ребенка. Ее лицо будто вспыхнуло изнутри и стало плавиться. Глаза ожили и вылезли из орбит — клянусь, так и было. И я знаю: перед смертью она увидела, что родила. Удивление ее достигло предела, Клэр словно не могла его сдерживать. Она выгнулась. Рука ее взмыла вверх. Странное, механическое движение. Она будто голосовала на дороге. Клэр продолжала гнуться. Мне показалось, она сложится пополам. И лиловое страшное лицо, такая же лиловая рука уткнутся в колени. Но Клэр обмякла. Без единого звука. Глаза ее снова были пусты, но теперь по-другой, иной пустотой...Если только есть разные виды пустоты. Ее глаза были мутными, как оплавленный пластик. Я развернул младенца к себе. Ведь...Почему? Мысли распадались, как поднятая мозаика. *** — Одно не сходится. Почему вы не заметили мутацию? - Мэл потеребила ворот футболки. — Я знаю, как берут младенцев...Вы должны были нащупать глаза. — Говорю тебе, я не трогал его затылок. - Лоуренс, точно отражая ее действия, стал вертеть в пальцах фото. — Вы в чем-то лжете. Может, вы в основном правдивы, но что-то да скрыли. — Не больше твоего, Матильда. - Лоуренс поставил руки по бокам от нее. Как силки. Мэл отпрянула, рискуя упасть со стула. — У тебя тоже есть секрет. Я знал, с первого дня знал. Я в тебе это видел. Что ты прячешь? — Ничего. - она отпустила футболку. Ворот тихо щелкнул по шее. Вдруг в голове у нее произошло нечто странное. На миг из небытия всплыли черты другой женщины. Они наложились на Клэр так, что нельзя было понять: кто это. Два лица, живое и мертвое стали одним. Мэл захотелось кричать. Желание это стало единым целым с ней, охватило все тело. Каждая пора была готова взвыть. Но Мэл лишь гордо, торжествующе улыбнулась. Зубы ее блеснули. Она повторила: — Я ничего не скрываю. Она видела, Лоуренсу не по себе от ее улыбки. — Так тому и быть. Я продолжу рассказ. *** — Ребенок снова закричал. Не думаю, что он почувствовал смерть матери. Я сам этого не чувствовал и не осознавал. Мальчик вертелся в руках. Не верилось, что он, слишком яркий и громкий, вышел из белого тела Клэр. Я весь вытянулся. Боялся уронить. Кто-то воткнул в розовый пластилин бусины. Так я подумал сначала. Сам ребенок был будто пластилиновый. Но пластилин не пытается вырваться. Я вглядывался в затылок. Бусины, пластилин, думал я и тут же вспоминал про Клэр. В детстве мы любили лепить. Пластилин... Почему я это вижу? Тебе снятся сны, Мэл? — Да. — Мне изредка. Я всегда вижу в них, как один предмет превращается в другой, перетекает в него. Скажем, вместо руки вырастает коряга. ...Бусины раскрылись. Именно так. Я увидел нечто белесое, плотное на вид. Принялся ждать: когда голова ребенка превратится в цветок. Когда произойдет что-нибудь невероятное, возможное только во сне. Но ничего не было. Только бусинки заворочались, да, они вращались туда-сюда. И что бы это ни было, я понял — оно способно видеть. Оно видит и меня, и комнату, и Клэр. Теперь я разглядел: вот веки. Вот радужка. Господи. Есть даже зрачки. Этого не могло быть. Это просто больной сон, и сейчас я проснусь. Правда же? Я почувствовал, как земля сбрасывает с себя мои ноги. *** В доме стояла тишина, словно в воскресенье, когда все ушли в церковь. Я прислушивался. Я понял, что вижу нечто белое, плоское, далекое. Потолок. Потом заметил кусок люстры. Потом — краешек покрывала. Неуверенно, точно боясь что-то потревожить, я встал. Так же тихо пошел к окну, не оборачиваясь. На улице было темно, но на горизонте брезжил рассвет. Сколько я спал? Почему я спал? Я развернулся к кровати. Отчетливо увидел Клэр. Она лежала, белая на красном. Когда-то простыня была светлой...Но теперь утопала в крови. Но не это было ужаснее всего. Ее рука. Она свешивалась, но не казалась расслабленной. Наоборот. Что-то в ней было напряженно. Она будто указывала на меня, в какой части комнаты я бы ни стоял. Застывшая плоть... По одной этой руке я сразу понял. Клэр мертва. Я подошел к ней. — Клэр... Между ее ног что-то копошилось. Человеческий детеныш. Мало чем отличающийся от щенка или котенка. Мало чем... И вдруг, не успев додумать мысль, я выскочил за порог. Думаешь, я не знаю, каково хотеть орать и не мочь это сделать? Я раскрыл рот, но меня лишь вырвало. *** Все, что ребенок делал в своей недавно начавшейся жизни — это кричал. Я кричал вместе с ним...Когда зашел в гостиную и увидел телефон. Трубка покачивалась на шнуре, как висельник. Туда-сюда, туда-сюда. Я так и не позвонил. Клэр умерла из-за меня. Сильная, молодая, здоровая, теперь она будет разлагаться, как и любой другой мертвец. Из-за меня. Клэр бы выжила...если бы я позвонил на самом деле Я хотел блевать, но уже было нечем. *** У сына были такие же мутные глаза, как и у матери. Материнские затуманила смерть, младенческие — жизнь. Передние глаза...В них не было ответа А задние смотрели неожиданно осознано. Так, будто меня уже видели и запомнили. Казалось, их чудовищно много. И не они выросли на ребенке, а ребенок вырос на них. — Боже. - у меня вырвался истерический смешок. — Что это? Что бы это ни было, оно не должно существовать. Но оно есть на свете. Это родилось у моей сестры и убило ее. Клэр так и не увидела лица ребенка... Я слышал, безумцы не осознают своего сумасшествия. Я — осознавал, но оно никуда не девалось. Живописное, по-своему красивое. Для кого-то красив циклоп в банке. Каждому свое. Что мне делать? Умом я понимал. Мне была одна дорога: позвонить в скорую. А дальше? Приедут люди, заберут ребенка, меня отправят в тюрьму. А младенца...не в детдом, увы. В лабораторию. Я знал. Его будут ждать опыты. Бесконечные исследования. Жадные глаза таких же, как я. И всю жизнь он проведет в стенах какой-нибудь лаборатории. Вся жизнь — под колпаком. Клэр бы не хотела этого. Но я иногда задумываюсь. А был ли иной выход на самом деле? Что я делал? Судя по тому, что у Лонгина есть пупок, перевязывал пуповину. Черт знает, как я нашел нитки. И как младенец не умер от заражения крови. Я точно помню, как впервые накормил его... Сама мысль о том, что ребенок будет сосать молоко из груди мертвой Клэр, ужасала меня. В холодильнике нашелся почти полный пакет молока. Нашлась и какая-то чистая тряпка. Я смочил ее и не выжал, не догадался, что это надо сделать. Младенец вцепился ртом в тряпку. Окоченевшей рукой я держал ее. Сосал ребенок долго и жадно — это была его первая еда в жизни. Все это время я смотрел в стену. Когда почувствовал — именно почувствовал, а не увидел — что ребенок насытился, я опустил взгляд. Пальцы сжимали тряпку, и молоко капало на простыню. Размачивало засыхающую кровь и смешивалось с ней. *** Утром было солнечно. Свет заливал комнату, и все виделось невыносимо отчетливо. И почему-то от этой яркости казалось, что ребенок кричит еще надрывнее. Я не помнил, где его оставил. Вроде бы отнес в кабинет, но крик был слишком громким. Будто доносился из соседней комнаты. Я не помнил, где была Клэр. Лучи солнца падали на пятно крови. Нет, не пятно. Лужу. Она уже почти засохла, стала коричневой. Но мой мозг воспринимал ее красной, торжествующе-красной. Все, что осталось от моей сестры — эта лужа. Чуть-чуть пролившаяся на пол. Сколько прошло времени? Этого я не знал. Я не чувствовал голод и жажду. Лишь вялость. Я лег. Смотрел наверх. Скоро ребенок замолчал, и настала тишина. Свет ранил глаза немного меньше. Я отвык от этого. Молчание длилось слишком долго. Не похоже, что ребенок просто устал и уснул. Он умер? С одной стороны, ожидаемо...Дети с пороками развития не задерживаются на свете. Но точно ли это порок развития? Почему-то я заставил себя встать и пойти наверх. *** Младенец оказался там. Лежал на столе, на полотенце. Совершенно живой. Услышав мои шаги, он захныкал и потянулся ко мне. Так мне показалось. Он искал меня. Или свою мать. — Она мертвая. Мертвая. - повторил я. Слово было таким странным. Что оно значило тогда? И я взял его на руки. Стараясь не задеть затылок. Я держал обычного новорожденного: маленькое сморщенное тело, ранка на животе. Рыжеватые волосенки — привет ирландцу. Ребенок прижался ко мне и затих. Видимо, запах крови его не пугал. Может, он к нему привык за то время, пока лежал между ног Клэр. Потом я положил его на стул. С мягкой сидушкой Наверное, я бы провел вечность, стоя около ребенка. Если бы...Нет, не крик. На этот раз нечто менее материальное. Запах. Пахло переспелыми, подгнившими фруктами. Густо и плотно. Запах уже заполнил весь дом, и, наверное, вытекал наружу. Это была Клэр. Подтверждение того, что она существовала. Я попытался вспомнить, где Клэр. И не смог. Мне стало страшно, что я потерял ее тело и никогда не найду. Постепенно весь дом превратится в нечто среднее между саркофагом и оранжереей... Но Клэр нашлась в гостиной. Я замер на пороге, прижав к себе младенца. Он забеспокоился. Не знающий ничего, не осознающий того, что жив, он боялся смерти и плакал от ее запаха. Клэр изменилась. Она посерела, неровно, с проплешинами почти нормальной здоровой кожи. Ее тело будто провалилось само в себя. Ребенок захныкал сильнее, когда я подошел. Я показал его ей. Я чувствовал, что должен это сделать. — Ты не слышишь. Почему он родился? Почему? Горло мне сдавило. Я боялся уронить ее сына, и положил его, не глядя. — Прости, Клэр. Я дотронулся до ее щеки. Плоть — уже не кожа — едва не осела на пальцах, как крем. Я вытер руку о джинсы. На диване лежала не моя сестра. Просто туша, отличающаяся от говяжьей количеством хромосом. И она больше не могла оставаться в доме. *** Лопата ударялась об бедро. Знаешь, это нелегко — тащить два предмета одновременно. Тем более, когда один из них это труп. Я нес Клэр в лес. Были уже сумерки, похолодало. Но этого я не чувствовал. Мое тело стало легким и будто не своим. Путь пролегал через низину. Летом там нередко сновала живность: зайцы, лисицы. Теперь же не было никого. Поле было покрыто проплешинами снега — такими же, как серые пятна на коже Клэр. То и дело я останавливался, запыхавшийся, и ложился на землю, между телом и лопатой. Лежал так минуту и поднимался. Шел дальше. *** Было темно. Ветви елей совсем не пропускали скудный вечерний свет. В глубине леса снег еще не таял, даже не начинал. Я пробрался глубже. И упал в снег вместе с Клэр. Я обнял ее и поправил ночнушку. Я так и не переодел ее во что-то более красивое. Не смел раздеть. Отсюда ранчо не было видно. Вот и славно. Мне не хотелось вставать и уходить...Лучше бы остаться здесь. Ночи хватит, чтобы замерзнуть. Нас покроет снег. А весной наши трупы станут завтраком для какой-то лисы. Но я не мог не похоронить Клэр. Откуда-то нашлись силы, чтобы встать и взять лопату. И начать копать жесткий снег. *** Почва будто сопротивлялась. Я пробовал рыть руками, ворошить землю ногами, всем телом. Не чувствовал ничего, кроме тупой усталости и онемения. Ну, и вкуса земли во рту. Она забилась мне даже в уши. Закапывал Клэр я так же медленно. И когда земля уже покрыла ее всю, я осознал, что не могу вспомнить ее лицо. *** Мэл откашлялась, будто пытаясь выплюнуть ту землю. У нее было много вопросов, слишком много, но почему-то сейчас интересовал...Да, именно так. Она хотела знать одно: — Почему его зовут Лонгин? Лоуренс ответил, словно не услышав вопрос: — Уже было совсем темно. Я дополз до дома. Долго оттирал руки. И впервые заметил: наши с Клэр кисти похожи. Мои, конечно, больше и шире, но форма пальцев, ладони — абсолютно одинаковая. - Лоуренс сжал фотографию так сильно, словно проверял: что сломается быстрее? Пальцы или дерево? Ворот Мэл щелкал. — Почему его так зовут? — Потому что Лонгин Сотник. Покровитель глазных болезней. — А я бы не сказала, что Лон болен. — Я бы тоже. Но тем вечером я начал вести клиническое дело. Мне надо было обозначить ребенка. Я и подумал, Лонгин — хорошее название, ироничное. Вот и все. Я очень устал. - Лоуренс лег на стол, как школьник. — Осталось последнее. Поклянись, что никому не расскажешь. — Клянусь. - Мэл удивилась, как просто и легко слова выпрыгнули изо рта. Она знала, что не расскажет. Не сможет. Только сейчас перед Мэл предстал во всей своей ясности смысл фигуры речи — такой обыденной — «унести секрет в могилу». История Лоуренса похоронена в Мэл, завалена шестью футами промерзшей земли. — Иди. Ноги затекли. Мэл встала и неуклюже попятилась. Наверное, ее походка была как у рожающей Клэр. Когда Матильда была почти у двери, Лоуренс сказал: — Теперь мы в одной лодке. Не знаю, хорошо это или плохо. Но, может, легче. Я рад, что исповедовался. *** Мэл, в принципе, была готова оставить свитер у Юргенсонов. Лишь бы не идти к Лонгину в комнату снова. Но ее верхняя одежда висела в прихожей. Такая обычная и заношенная. Но никогда Мэл не будет воспринимать ее, как прежде. Она схватила кофту и выбежала из дома. *** Ветер бил по лицу размашистыми оплеухами. Мэл неслась, она не могла остановиться, словно ее кто-то толкнул. Пробежав пару улиц, она вскрикнула — неизвестно почему. Прохожие странно на нее посмотрели. Плевать. Она выиграла эту битву. И неизвестно, победит ли в следующей. Когда покалывание в боку стало нестерпимым, Мэл остановилась. Задыхаясь, она согнулась пополам и огляделась, раскрыла рот. Глаза ее были мутными, испуганными. Все еще видящими мертвую беременную женщину. Матильда оказалась рядом с подворотней. В нескольких метрах горел фонарь. Земля дышала ночной сыростью. Холодно — единственное отчетливое ощущение. Кроме рези в боку. Мэл надела свитер и засунула руки в карманы. Пальцы нащупали комок. Что это? Может, чек или салфетка. Мэл вытащила и развернула. Это была бумажка. Скомканная, не сложенная. Буквы такие крупные, что Мэл не сразу поняла, что это не просто штрихи по бумаге. Что у них есть смысл. Есть просьба. Записка упала в грязь. Мэл схватилась за волосы. Она не знала и не могла решить, что делать. Не было еще на свете такого дела и такого случая, как этот. И, наступая на бумажку, не отпуская волос, Мэл задрала голову. Небо было спокойным и темным. Мэл спросила себя. Почему деление мельчайших клеток вершит судьбы? Какая неведомая, дикая сила этим управляет? Кого-то она убьет. Кого-то сделает неспособным осознать свое существование. Кого-то запрет в четырех стенах. Кого-то заставит проводить бессонные ночи, пытаясь найти ответ на вопрос — на единственный вопрос, к которому, в конце концов, сводится жизнь: почему? И если на небе кто-то был, то он молчал, далекий, равнодушный и бесконечно извращенный.