Breathing, my beloved, in

Лон знал, что должен видеть в зеркале свое отражение. Но он не узнавал себя. Это высокое тело, это узкое лицо с рыжеватым пушком над губой — чужое. В горле горчило. Сколько времени назад он выпил анальгетики? Были ли это именно анальгетики? Лонгину все равно. В глубине души плескалось смутное удивление: почему пока нет эффекта? Почему, скажем, не тошнит, почему не идет носом кровь? Он отвратительно жив. Лонгин посмотрел на свои руки. Недавно они открыли дверь в кабинет Лоуренса. Дядя всегда запирался, но перед переездом, видимо забыл. Комната была бурой, пыльной, как и все в голове Лонгина. На столе стоял препарат. Уродливый младенец пучил глаз, дрейфуя в формалине. Это мог быть брат Мэл, как знать. — Ты болен, дружище. - ласково сказал Лонгин и прошел к столу. Как же тут пыльно. Лон не мог разглядеть пыль, но она была всюду, в его легких, в его глазах. Разбитые пальцы ныли от боли. Я уже не имею права остановиться, подумал он. И стал рыться в столе. Руки не подвели — скоро нашли целую россыпь скальпелей. Потом упаковки таблеток. Лон ссыпал все это на стол. Железо смешалось с картонками и пластиком. Лонгин долго смотрел на них. Он устал, у него кололо в боку и слезились передние глаза. Но Лон не мог больше плакать, как и Мэл. Не теперь, зная: он тоже убийца. Три человека уже мертвы и одна догнивает заживо, в гостиной. Лон схватил первую попавшуюся упаковку и прожевал несколько таблеток. Воды под рукой не было, да и какой в ней смысл? Потом он схватил склянку, тяжелую и теплую, будто уже нагретую чьими-то руками. Распахнул окно и вышвырнул ее. Препарат шлепнулся о безразличную землю. Стекло лопнуло, потек формалин. Циклоп был свободен. Одинокий и голый, он лежал где-то под ночным небом. А Лонгин теперь стоял в ванной. — Это я болен. - прошептал Лон. Лицо ответило шевелением губ. Комната стала плыть в зеленоватой, тлеющей дымке. И руки казались Лону все более далекими. Он медленно снял футболку. Ему не нравилось прежде свое тело, свои рыжеватые волосы на груди, но теперь он любил и жалел даже их. Лонгин чувствовал себя, как будущий висельник, раскаявшийся в своих делах. А если Мэл найдет его таким? И Лон спешно оделся. Лонгин все чего-то ждал. Ему не верилось: неужели он действительно сделает это с собой? Все решается столь просто? В конце концов, к этому он шел всю жизнь. Лон вспомнил один из дней на Барроу-стрит. Кажется, незадолго до того, как Мэл пришла в первый раз. Тогда он так же стоял в ванной, такой же полутемной. И смотрел на ножницы — со страхом и отчаянием. А они лежали на раковине и нестерпимо блестели под лампой, как сейчас скальпель. Кисть сама собой взяла лезвие. Почему я это делает? Теперь я могу выйти и пойти в поле, в лес, куда глаза глядят, и животные будут разбегаться в страхе. Так думал Лонгин, и одновременно с этим вспоминал свою тетрадь. Она навсегда осталась под кроватью. Он знал схему энуклеации. Столько раз обдумывал ее, сам не понимая: понарошку это или всерьез. Лону бы не хватило духу... Тогда. Сейчас надо сделать круговой надрез. О боже. Он воткнет это в себя. В горле завязался тугой комок. Лон напряг все мышцы, чтобы удержаться на ногах. Падение бы убило его решимость. Задние глаза следили, как Лон заносит скальпель. Ему показалось, что воздух набух и загустел, как желатин. Рука вязла в нем. Продираясь сквозь пространство, Лонгин ткнул скальпелем в затылок. Пока только в волосы. Лон нащупал одно из тугих глазных яблок. Какой же скальпель холодный, пальцы уже онемели. Онемело и сердце. Пусто в легких. Лон оперся на раковину, чтобы точно не упасть. Приставил скальпель и тут же ощутил движение глаза — тот словно отмахивался от металлической штуки, отгонял ее, как муху. Сейчас брызнет кровь. Лонгин надавил. *** Прежде Лонгину была знакома только боль от ушибов и неглубоких царапин. Сейчас же он проник вглубь своей плоти. Это было абсолютно неизвестно. Огонь загорелся в черепе и лице, будто и спереди что-то выскабливало глаза. Нет, подумал Лон. Скальпель проникал все глубже. Все тело Лона закричало, кричало и билось расторможенное сердце, кричал каждый орган. Как же больно. Это должно закончиться, или... Влага потекла по шее. Лон не понимал, как так вышло, что рука его странно изогнулась, и стала острой, и проникла, кажется, в самый мозг, и мучает его теперь. Лонгин выдернул скальпель. Мир стал узким и темным. Он ударил снова, уже не думая, куда и чем. *** Она не знала, куда ведет дверь, но это было неважно. Любая комната будет похожа на ту, в которой Мэл схватила телефон и проломила череп Ребекки. Что-то заставило Мэл подняться наверх. Она смутно помнила, что на ранчо аж две ванны. Еще не потонувшая в пустоте часть разума ухватилась за этот факт. Мэл не представляла, что ей нужно в ванной комнате. Но там, должно быть, тихо, как в лесу. В котором Лоуренс закопал Клэр. Мэл не похоронила Ребекку. Даже не пыталась спрятать труп. Она вцепилась в ручку и потянула дверь на себя. Дохнуло железистым запахом — так пахли опустошенные человеческие вены. Мэл попала не в гостиную: в роддом. В конце концов, все дороги вели Мэл сюда. Вперед, по коридору. На полу лежала мать. Большое тело распласталась по полу, узкое в бедрах и широкое в плечах. Как оно вообще могло родить? Но Мэл помнило, что оно произвело троих детей, и с каждым разом они получались все ужаснее. Кровь их становилось все ядовитей. Мэл шагнула внутрь. Тут же она задела носком что-то круглое. Это был глаз. Он лежал аккурат на стыке плиток, блестящий и голубой. Нет, он принадлежал не матери, а Лонгину. От запаха крови Мэл как будто отрезвела. Она подошла к Лону. Тот не двигался, даже на первый взгляд, не дышал. Мэл ощупала его лопатки. Они неохотно вздымались. Мелькнула мысль: он просто спит...Он устал после дороги. Но почему прилег в ванной? Мэл посмотрела на затылок, ожидая как всегда встретить глаза. И действительно — некоторые из бодро выглядывали, плавая в чем-то красном... В месиве. Вся голова Лона была залита кровью. Волосы его слиплись и висели клочьями, руки и ноги раскинулись так, что сразу было понятно: он в обмороке. Один глаз были выколот, зиял темной дыркой. Другой безобразно растекся. Его белок еще угадывался, но радужки не было видно. Остальные глаза помаргивали, будто не замечали потерю товарищей. — Лон? - сказала она. Теперь Мэл понимала. Лон тоже шел к этому, как и она к убийству Ребекки. К палате роддома. Это был предсказуемый, логичный до тошноты исход. Возможно, в ином случае он бы не решился, но зная, что его мать мертва... Мэл тормошила его. Голова моталась, будто привязанная к туловищу, и источала кровавые капли. Снова и снова. — Лон! - Мэл хотела увидеть его лицо, но не осмеливалась повернуть голову. Что она увидела бы? Предсмертную гримасу? Пустые передние глаза? Она снова прошептала его имя, так же тихо и обреченно, как в первый раз. Лонгин не мог умереть, не имел права — за него уже заплачено одной жизнью. Но все равно он умирал, упрямый, как Клэр или Ребекка. Мэл не хватит сил отнести его в лес. — Паршивец, как ты мог? Слеза капнула на футболку Лона и оставила кляксу. *** Она почувствовала, что рядом кто-то есть. Он впивался взглядом в спину, около легких. Затем до слуха Мэл долетело сопящее, громкое дыхание, как у больного человека. Этот звук заполнял всю комнату без остатка. И вдруг Мэл поняла, кто это. Ей больше не было нужно оборачиваться. Сзади стоял ее брат. Крошечная, неправильная его фигурка оперлась на стену. Это он дышал, хоть у него было ни рта, ни носа. Внимательно смотрел единственным глазом. — Уйди. - прошептала Мэл, зная, что ее не услышат уши на подбородке. Брат остался. Сопение стало еще громче, глаз косил на пол. Указывал в одну точку. Мэл поползла в то место и нашла скальпель. Он незаметно лег в руку. — Я знаю анатомию. - сказала она, будто обещала что-то брату. *** На кухне Мэл нашла водку. И Лоуренс иногда грешил, подумала она и сполоснула скальпель. Дыхание брата не стихало. Мэл вернулась в ванную, перед этим сделав пару глотков из бутылки. Возможно, ее вырвет. Почти наверняка, когда она снова увидит Лонгина. Но водка осталась внутри. Мэл не ощущала ее горечи. Лон был еще жив. Лопатки его двигались все медленнее. Задние глаза больше не следили за Мэл. Она помнила азы медицины еще со времен учебы — а это было относительно недавно. Разрезать, вытащить, зашить. Мэл видела операции, но никогда их не делала. — Что ты смотришь? - в последний раз она спросила брата. — Уходи. *** Первый глаз поддался, беззвучно лопнул под лезвием. Мэл вытащила его и перерезала розовый нерв. Осталось повторить это четырнадцать раз. Странно, как спокойно Мэл об этом подумала. Слезы застилали взгляд, уши заложило от дыхания брата. И Мэл не понимала: она действительно смутно видит, что делает, или просто воображает. Второй глаз. Скальпель из серебрянного стал ярко-красным. Так и норовил выскользнуть из руки и вонзиться в мозг. Мэл всхлипывала и бессвязно ругалась, когда лезвие вихляло, будто наделенное собственной волей. Падали освобожденные глазные яблоки. Мэл с силой отбрасывала их, стараясь не попасть в брата. Кровь вытекала из глазницы — хотя разве можно назвать это глазницей? Теперь это было просто дыра, в глубине которой виднелось что-то багровое и плотное. Затылок Лона походил на непропеченный вишневый пирог. Кожа вокруг глаз белая, как тесто, остальное — всех оттенков красного. В ранах еще недавно теплилась жизнь, они были заполнены. Но теперь они опустели. Мэл все еще слышала дыхание брата. Тот говорил без слов, одним своим присутствием: это не конец. Нужно зашить. В кабинете Мэл нашла нитки и иголки. Опять сполоснула последние алкоголем и глотнула сама. Зачем? Все равно же не действовало. Кривыми, отчаянными стежками она зашивала задние глазницы Лонгина. Туго, чтобы они больше не раскрылись никогда в жизни. Лежащие на полу глаза были уже мертвы. Они впервые ни за кем не следили. Мэл поймала себя на том, что проверяет свою работу. Точно ли все зашито намертво, крепки ли нитки? Она пугливо оглянулась на задние глаз а, словно те могли волшебным образом переместиться назад. Но они валялись по всей ванной, пачкали ее кровью. Брата не было. И Мэл поняла, что она сама шумно дышала все это время.