Глава 24

Хельвед Я вхожу бесшумно. За спиной едва слышно щёлкает замок. В полумраке комнаты я сразу вижу её. Эмма сидит на кровати, тяжело дыша, будто только что бежала. Каштановые волосы разметались по плечам, выбившись из небрежного узла, блузка слегка расстёгнута, обнажая тонкую полоску кожи у ключиц. Её взгляд — одновременно виноватый и манящий — на мгновение задерживается на мне и тут же ускользает. Сердце сжимается ледяной хваткой. В голове мгновенно вспыхивает рой подозрений: она могла трогать мои вещи. Могла добраться до секретов, которые я так тщательно прячу от всего мира. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Хочется рвануть к ней, схватить за плечи, вытрясти правду, наказать за эту дерзость. Но ярость, ещё кипящая после недавнего инцидента, держит меня на месте, словно стальной обруч. Внутри — адский разлад. Ненависть к её непокорной воле, которая неумолимо пробивает бреши в моей броне, намертво сплетается с удушающей тягой. Её губы, недавно едва коснувшиеся меня сквозь ткань, всё ещё горят в моих мыслях. Это тепло манит, зовёт сломать остаток дистанции, прижать её к себе, вдохнуть запах кожи и запутаться пальцами в непослушных прядях. Но холод берёт верх. Я застываю у порога, глубоко засунув руки в карманы. Взгляд становится тяжёлым, пронизывающим, словно скальпель, готовый вскрыть любую ложь. — Эмма… Ты почему так выглядишь? — голос звучит ровно и низко, но внутри бушует буря. Делаю шаг вперёд. Жду. Изо всех сил борюсь с желанием коснуться. — Как — так? — она отводит глаза и инстинктивно отползает к самому краю кровати. Поза закрытая, плечи напряжены. «Так, словно только что отдавалась порочным мыслям…» — догадка вспыхивает в голове, обжигая изнутри. Щёки Эммы пылают румянцем, и я не могу понять: это стыд или вина? Что именно она скрывает? Ещё шаг. Воздух между нами густеет, становится почти осязаемым. Жажда обладания жжёт в груди — хочется сорвать эту маску мнимой невинности, прижать её к себе и почувствовать, как её тело дрожит в моих руках. Но ненависть к её игре, к этим бесконечным уловкам удерживает меня. Пальцы в карманах сжимаются до боли. — Говори правду, Эмма. Что ты здесь трогала? — слова вырываются резче, чем я планировал. Внутри хаос: я не знаю, сломать её сейчас или защитить эту хрупкость. — Я просто разглядывала твои картины, — она машет рукой в сторону пейзажей на стенах. Голос звучит слишком непринуждённо. — У тебя талант. Может, и меня научишь? Попытка перевести тему слишком очевидна. Но она делает это с такой наивной, робкой улыбкой, что на мгновение я почти готов поверить. — Нет, — отрезаю коротко, уничтожая любые попытки переубедить меня. Ещё шаг ближе. Я буквально нависаю над ней, чувствуя, как жар поднимается по позвоночнику. Ненависть к её уловкам мешается с невыносимым, лихорадочным теплом, растекающимся по венам. Ловлю её взгляд. Серые глаза кажутся чистыми, как лужи после бури, но где-то в самой глубине мерцает искра лжи. Она точно что-то скрывает. И всё же эта мнимая невинность размывает мою злость, заставляя терять контроль. Мои пальцы касаются её подбородка — кожа тёплая, нежная. Но я резко, словно обжегшись, отдёргиваю руку. Пыл мгновенно угасает, оставляя лишь тяжёлую, глухую усталость. Игра надоела. Страх грызёт изнутри: всё ли на месте? Не раскрыты ли мои тайны? Эмма поднимается, явно собираясь уйти. Её внезапная холодность зеркалит мою собственную, но от этого раздражение вспыхивает с новой силой. Бесит. Бесит то, как легко она вползает в мои мысли, сеет там хаос, а потом просто ускользает, оставляя после себя лишь пустоту и злость. — Проводишь до комнаты? Я не могу открыть дверь, а мне нужно поговорить с Бети, — её слова колют, словно иглы. Упущенный шанс на близость жжёт изнутри, а обида на её власть над моими чувствами разгорается сильнее. Резко отгоняю эти мысли. Хватаю ручку двери и дёргаю её на себя с силой, гораздо большей, чем нужно. Дерево глухо ударяется о стену. — Выходи, — рычу низко, голос вибрирует от сдерживаемой ярости. Взгляд тяжёлый, полный противоречий: я до безумия хочу удержать её, прижать к себе, но вместо этого собственноручно выталкиваю прочь. Она подчиняется. В её глазах на миг мелькает страх, который сладко манит садиста внутри меня, но усталость побеждает. Я иду следом по тёмному коридору. Кулаки сжаты. Я отчаянно борюсь с диким желанием развернуть её лицом к стене, вдавить в неё и заставить почувствовать мою абсолютную власть. Почти у самой двери я не выдерживаю. Резким, грубым движением впечатываю Эмму спиной в стену. Боль вспыхивает в её глазах живой искрой, и это лишь подстёгивает меня. — И не надумывай лишнего, — слова вырываются наружу, полные яда. Это мой ответ на её невидимую власть надо мной. — Между нами ничего нет. Ты подчинённая — и ею останешься. Не заблуждайся. Я вижу, как её серые глаза темнеют от глубокой обиды. Слёзы мгновенно вскипают на ресницах, губы поджимаются — это чистая, ранимая реакция, в которой нет ни капли фальши. И это зрелище переворачивает во мне всё. Садист внутри испуганно отступает, а вина жжёт внутренности, как кислота. Я чувствую себя последним мерзавцем за то, что только что сломал этот чистый блеск. Ненависть к себе мешается с тягой: хочу стереть эти слёзы, обнять её… но не могу. И вдруг — пощёчина. Звонкая, резкая, наотмашь. Ударив по лицу, её ладонь задевает край маски. Сила удара глухим эхом отдаётся в черепе, и я чувствую, как тёплая струйка крови стекает по шее из рассечённой кожи возле уха. Пульсирующая боль пронзает голову, но я лишь криво усмехаюсь. Садист внутри снова поднимает голову и ликует. — Ты осмелилась… — шепчу я, подаваясь вперёд. Хватаю её за запястье, толкаю в комнату, и дверь захлопывается за её спиной с глухим стуком. — Подумай над своим поведением! — бросаю я напоследок, отступая. Касаюсь пальцами шеи — на подушечках остаётся кровь. Внутри бушует дикий разлад: удушающая ярость и странная, извращённая гордость за её внутренний огонь. Я иду прочь по коридору, и безумная усмешка так и не сходит с моего лица. Бети Я сижу, сгорбившись на краю кровати. Рыжие волосы запутались и упали на лицо, скрывая глаза — сейчас они пустые, словно выцветшие. Пальцы впиваются в колени с такой силой, что костяшки побелели. Крупная дрожь то и дело пробегает по плечам, но это не от холода. Это пустота внутри. Она разрастается, расползается трещиной по стеклу души, грозя вот-вот разбить меня на мелкие осколки. «Лиам… Его глаза, раньше такие живые, теперь — абсолютная пустота. Из-за тебя, Эмма. Из-за твоего проклятого упрямства». Слёзы давно высохли, оставив на щеках стягивающие дорожки и глухую, жгучую обиду. Я не поднимаю головы, даже когда дверь в комнату со знакомым лязгом открывается. Весь мой мир сузился до этой камеры, до воспоминаний о его улыбке, запахе его кожи и смехе, который больше никогда не прозвучит. — Почему… почему ты не остановила это? — шепчу я едва слышно. Голос срывается, но я упрямо не оборачиваюсь. Пальцы сильнее вцепляются в ткань штанов, будто пытаясь удержаться на краю пропасти. В голове вихрь. Злость вспыхивает яркой искрой и тут же гаснет, сменяясь удушающей тоской. «А вдруг простить её? Нет, слишком рано… Мне слишком больно». Сердце колотится бешено. Мысли скачут, как испуганные птицы: «Лиам в коляске. Джагер ломает нас всех… Но ты — моя подруга. Единственная, кто у меня остался». Краем глаза я ловлю её силуэт. Эмма. Жду, что она скажет, но внутри всё клокочет. Обида сплетается с робкой, отчаянной надеждой: может, мы всё же сможем выбраться отсюда вместе? — Эмма… Он лишился речи. И не заговорит никогда, — голос дрожит и окончательно срывается на всхлип. Но я резко выпрямляюсь, пытаясь вытолкнуть из себя эту слабость. Обида берёт верх, перерастая в ярость. — Ты довольна?! — выпаливаю резко, слова сыплются горячим потоком, обжигая язык. Тут же затихаю, бессильно откидываюсь назад и крепко обнимаю себя руками, словно пытаясь собрать воедино рассыпающуюся душу. — Что теперь делать?.. Слышатся тихие шаги. Тёплые ладони мягко ложатся мне на плечи — словно искра света в кромешной тьме. Я вздрагиваю, всё тело инстинктивно напрягается, внутренний голос вопит: «Оттолкни её!» Но вместо этого… я таю. Плечи опускаются, голова бессильно клонится вниз, а рыжие пряди снова скрывают подступившие слёзы. Обида кипит и рвётся наружу: — Эмма, из-за тебя… Лиам… Он был для меня всем! — слова вылетают торопливо. Мечутся чувства: злость, тоска, воспоминания о его нежности, а следом — страшные картины: лоботомия, инвалидная коляска, мёртвый, стеклянный взгляд. Но тепло её рук проникает сквозь мою выстроенную броню. Движения Эммы немного неловкие, деревянные, но они настоящие. Она никогда не умела утешать, но сейчас пытается — и это ломает стену между нами. Я впиваюсь пальцами в её ладони — не отталкиваю, а цепляюсь за них, как утопающий за соломинку. Медленно поворачиваюсь. Мои заплаканные глаза встречаются с её серыми — полными такой же невыносимой боли. — Нас обеих разбили! — выкрикиваю я, всхлипывая, и резко притягиваю её к себе. Обнимаю крепко, чувствуя, как её волосы щекочут мне щёку. Ярость окончательно гаснет в этом тепле. — Но… без тебя здесь настоящий ад, Эмма. Выберемся? Вместе с ним? Простить тебя… я не знаю, мне так страшно… — бормочу шёпотом, прижимаясь ближе. Дрожь утихает. Я жду её слов, как единственного спасения. — Я не жду от тебя прощения, Бети, — тихо говорит Эмма, мягко проводя рукой по моим волосам. — Но ты сама понимаешь, что нам нужны союзники. Поодиночке нам не выжить в этом месте. Мы нужны друг другу. Обида всё ещё колет где-то под сердцем, но её слова бьют точно в цель. — Союзники… Да, Эмма. Поодиночке мы здесь просто умрём, — бормочу я быстро, чувствуя, как голос подводит меня. Время в этой комнате без неё тянулось как вечность. Эти часы одиночества едва не убили меня, я ждала её, до крови кусая губы. Я прижимаюсь ближе, крепко обнимая её за талию. — Мы нужны друг другу… Прости меня, — тихо утыкается мне в плечо Эмма. — Я… я пытаюсь, — шепчу торопливо. Слёзы каплют на её рубашку, но сквозь них впервые пробивается слабая, ранимая улыбка. — Только не уходи больше так надолго. Мне слишком страшно одной. Расскажи, где ты пропадала? Пожалуйста… давай просто поговорим, чтобы забыться хотя бы на миг.